Вход на сайт

CAPTCHA
Этот вопрос задается для проверки того, не является ли обратная сторона программой-роботом (для предотвращения попыток автоматической регистрации).

Языки

Содержание

Последние комментарии

Счётчики

Рейтинг@Mail.ru

Вы здесь

Интервью с С. М. Владимировой

С.М. ВЛАДИМИРОВА (студентка 1948-53)

(интервью с С.М.Владимировой записал и подготовил к публикации Д.Б.Эпштейн)

Эти воспоминания представляют собой текст из сборника воспомина­ний «Матмех ЛГУ, шестидесятые и не только

// Под ред. Д. Эпштейна, Я. Шапи­ро, С. Иванова. – СПб.2011.

Полный текст книги можно скачать, например, по адресу www.mathsoc.spb.ru/history/mmh60_e.pdf

 

Мой папа, Михаил Иванович Богачев, был из крестьянской семьи, из глухой деревни, из тех мест в Костромской губернии, куда Сусанин завел поляков. Эта деревня в 70 км от Костромы, в Молвитинском районе. Поселок Молвитино был до войны, его переименовали в Сусанино. Когда начался поиск «национальной идеи России», Сусанино, кажется, снова переименовали в Молвитино. Начальную приходскую школу отец закончил в деревне. Его отец и мать были неграмотными. Затем старшая сестра помогла ему попасть в Кострому, где она жила и училась. Папа хорошо учился и закончил там школу. Особенно хорошо ему давались физика и математика. Как гласила семейная легенда, когда учителю физики и математики нужно было куда-то выйти, он оставлял папу за себя вести урок. Задавал задачки, и папа оставался за него.

Поскольку он был сыном крестьянина, ему нужна была путевка для учебы в ВУЗе. В Кострому пришли две путевки в Институт физического воспитания им. Лесгафта. Отец был активным комсомольцем, поэтому в школе решили, что он получит путевку в райкоме комсомола, а школьную путевку отдали мальчику, который тоже хорошо учился, но был из семьи священника, и без путевки тоже не мог бы поступать.

В путевках было написано, что они направляются в Институт физического воспитания. В Райкоме посчитали, что там будут изучать физику. И кого же тогда посылать, как не Мишу Богачева?! А второго мальчика звали Ювеналий Волынкин.

Так оба они оказались в Институте Физической культуры им. Лесгафта. В этом институте в те годы была установка растить не олимпийских чемпионов, а здоровых людей, учеба была направлена на внедрение физвоспитания в массы.

Поэтому у них была обширная медицинская программа, на первых двух курсах, совпадающая с программой медицинских институтов, даже с анатомичкой. И это настраивало на серьезные занятия медициной. После первых двух курсов некоторые ребята ушли в медицинские институты без досдачи.

Ю.М. Волынкин поступил в Военно-медицинскую академию, хорошо ее закончил, в пятидесятых годах стал генералом, заместителем начальника Академии. Потом он служил директором нового военно-медицинского института под Свердловском, и в итоге стал ректором Института авиационной и космической медицины в Москве. Вот такие были возможности даже для детей из маленьких сел, в том числе и из семьи священника.

А моя мама, Надежда Александровна Жукова, воспитывалась своей сестрой, так как ее родители умерли, когда ей было 11 лет. Они в 1924 году переехали в Ленинград. Мама пошла поступать на географический факультет Университета, но по дороге ей попался институт Лесгафта, который ей понравился. Там она встретила папу.

Но она не выносила, когда режут человека, поэтому не стала переходить на медицину. В результате оба они кончили Институт Лесгафта, и их послали по распределению в Горький. Они поженились в 1929 году, будучи студентами. Я родилась в 1930 году уже в Ленинграде, куда они вернулись.

Во время войны папу взяли в армию.

Мама по окончании войны вернулась в Ленинград. Она работала преподавателем физкультуры, сначала в Политехе, потом в Университете.

А папа до войны работал на кафедре физкультуры в ЛИСИ, а также на радио Ленинграда в отделе физической культуры.

Затем была война, которую он отслужил от звонка до звонка. Его демобилизовали в 1946 году, да и то нехотя.

Он служил в Отдельной орденоносной артиллерийской противотанковой бригаде, которая прошла от Кавказа до Прибалтики, а затем через Германию до Берлина, был 4 раза контужен. Начал войну младшим лейтенантом, а кончил подполковником. Он служил непосредственно в войсках, а не в медицинской части. По военной специальности он уже до войны закончил курсы, связанные с артиллерией, и попал в противотанковую артиллерию. Они считались смертниками, так как при наступлении вражеских танков пехота откатывается, а они остаются один на один с танками. И должны суметь поджечь движущиеся танки раньше, чем те уничтожат их, неподвижных. Потому и считались смертниками. Отец дослужился до начальника штаба бригады.

Когда была демобилизация в 1945, его не демобилизовали. Лишь весной 1946 года командир вставил его в какой-то список на демобилизацию, так как становиться профессиональным военным он не хотел. Он работал завкафедрой физкультуры в ЛИСИ, потом стал председателем Ленгоркомитета по физкультуре и спорту. И когда было известное «ленинградское дело1», его сняли с заведования кафедрой и уволили с работы.

Но он был безработным недолго. Он написал письмо Министру образования. Он знал трудовой кодекс и написал, что преподавателя могут снять с работы в середине учебного года только при наличии провинностей, а его уволили без указания таковых. В результате его перевели на работу в ЛГУ — старшим преподавателем кафедры физкультуры. Ему даже за два месяца заплатили деньги, несмотря на «ленинградское дело».

Насколько помню, папа еще до начала этого дела говорил дома, что на самом деле Лазутин, Попков вели себя нехорошо, не в смысле заговора против Сталина, а что они отгородились от людей высокими заборами своих дач. Правда, дачи были казенными. Я эти высокие заборы в детстве сама видела. Сейчас иные «дачи».

Когда Романов был секретарем Обкома КПСС Ленинграда, у него была государственная дача в Осиновой роще, которая не могла быть и не была им приватизирована. Да и по сравнению с коттеджами на Рублевке это были совсем иные дачи…

* * *

Я поступила на матмех в 1948 году. В девятом классе я ходила на день открытых дверей на филфак. Встреча проходила в здании на Неве, окна выходили на Неву и на Медный всадник. И когда там сидишь, глядя на эту красоту, то невольно приходит решение — куда же еще идти, как не на филфак!

Но в четвертой четверти 9 класса к нам пришел новый учитель математики, мужчина, который работал в мужской школе. Учеба-то была раздельной для мальчиков и девочек. Он подтрунивал над нами: «Девицы, да разве вы можете задачки по математике решать?! Нет, не можете!».

А нас в классе было 32 девицы. И некоторые на это клюнули. Он чаще давал задачки по геометрии, а геометрия мне очень нравилась. И подтрунивал: «Уж эту-то задачку вы точно не решите!». А мы решали. И даже оставались после уроков, чтобы решать задачи. Решали одну — он давал еще одну, и так далее.

И мы эти задачи решали и решали.

Уже в 10 классе я начала подумывать о том, что, возможно, пойду на матмех. В 10 классе у нас была замечательная учительница математики Фаина Исааковна Маркман. Она была такая совестливая и доверчивая, что не могла поверить, что кто-то может ее обманывать… И я как-то перед уроком сказала Фаине Исааковне, что не выучила урок. Она не поверила. Но это было редко, так как я действительно очень старалась. И у меня получалась математика. В итоге у меня была серебряная медаль и желание идти на матмех.

Как медалистка, экзамены на матмех я не сдавала и в этот экзаменационный период ни с кем из ребят не познакомилась.

Когда секретарь деканата, Галина Митрофановна, спросила, куда меня записать, я сказала: «На геометрию». Я просто не знала, что на матмехе есть механики и астрономы.

Но я была, конечно, не очень готова к матмеху. Готовых, как, например, Миша Соломяк, было немного. Помню, меня поразила Тамара Чудакова, умевшая объяснить, что такое обратные тригонометрические функции. Она это знала.

* * *

У нас были замечательные преподаватели. Большинство — очень хорошие люди. Г.М. Фихтенгольц и Г.И. Натансон читали матанализ. На первом курсе читал Фихтенгольц, на втором — Натансон.

Алгебру у нас вел Д.К. Фаддеев. Наверное, весь наш курс запомнил следующий эпизод. Все слушали, а он писал, быстро, как всегда. Исписал нижнюю доску, поднял ее, пишет на второй, тоже всю исписал, снова поднял… А мы нижнюю еще не списали. Он написал очередной определитель и стер. Но никто за ним не успевает, все начали смотреть друг у друга, вертеться, переговариваться, в аудитории шум. Д.К. поворачивается, спрашивает, в чем дело. Встает Яша Фельдман. Он был фронтовик, бессменный староста, постарше нас. И он объясняет: не успеваем записывать! «А на каком вы курсе?» — спрашивает Д.К. Отвечаем: «На втором». — «Неужели за полтора года не научились писать лекции?!» Но сам начал писать так, что мы понемногу приспособились успевать.

По геометрии у нас вел занятия Николай Александрович Шанин. Он был совсем молодым, и когда принимал экзамены, всегда сидел — нога на ногу… «А там, де, у вас что?!». Я потом с ним общалась. Нам его лекции не очень нравились, но по содержанию они были очень полные.

С Г.М. Фихтенгольцем у меня был такой эпизод на сдаче экзамена. Я доказывала на доске одну из теорем. Там было три функции. И он их обозначил не f1, f2, f3, а разными буквами: латинской письменной f, большой печатной F и готической . И я обе доски исписала этим доказательством, но эти «эф» я писала не очень аккуратно, не сразу различишь, где какая. И Григорий Михайлович меня спрашивает: «Что это за „эф“?!» Я четко отвечаю. А он снова: «А это что за „эф“?» (уже про другую). И явно начал сердиться. Когда добрались до конца, он сказал: «Гораздо проще было бы четко написать соответствующую букву, чем каждый раз соображать, что она значит». Но когда понял, что я действительно знаю, перестал сердиться.

Еще была Тамара Константиновна Чепова, которую я боялась до ужаса. Не знаю, почему, но у меня все тряслось, когда она меня вызывала к доске на практических занятиях за Фихтенгольцем. У доски она часто одергивала… И когда уже трясешься от страха, становится тяжело соображать.

Как-то переписывали контрольную работу по взятию определенных интегралов. Аудитории 66 еще не было: тогда там стояла ЭВМ, занимающая два этажа. Лишь потом сделали 66-ю. Переписывали в аудитории 40 или 41 (позже они были с номерами 88 и 92).

Эта аудитория была заполнена целиком. Сидели вразрядку, писали работу, и вдруг я вижу сверху, что впереди внизу Игорь Толкачев пишет с ошибкой. А это переписывание контрольной. Я ему подсказываю, чтобы он исправил, а Тамара Константиновна делает мне замечание, думая, что я списываю. И она зовет меня к себе, вниз. Она сидит за большим столом, я перед ней. Она проверяет мои интегралы. А я хорошо знала эту тему. При подготовке я проштудировала все, что было на эту тему в трехтомнике Фихтенгольца. А там была одна особая подстановка: стандартный вариант — это тригонометрическая подстановка, а он делает x=1/t , и это оказывается проще и быстрее. Это работало не всегда, но иногда эта подстановка помогала. Тамара Константиновна давала как раз на тригонометрические подстановки, а я сделала x=1/t.

Она смотрит мою работу: «А это что такое у Вас?!». Она тычет туда пальцем и без малого швыряет мне работу. Я смотрю и говорю: «Это такая подстановка». Она смотрит подробнее — все верно. И таким образом она три раза мне выкидывала работу, а в результате поставила тройку. А почему? Она не ко всем так относилась, но почему-то считала, что я в принципе справиться хорошо с задачами по матанализу не могу.

В.И. Смирнов, необыкновенной души и порядочности человек, тоже читал нам лекции, но экзамены он не принимал. Он не мог поставить заслуженную тройку, так как это значило лишить стипендии, а четверку не мог поставить из-за честности. Поэтому экзамены принимали другие преподаватели.

* * *

Из коллег-студентов назову Володю Зубова — он кончал курс с нами. Володя поступал на факультет на курс позже нас, но он был мой ровесник. Сам он родом из Каширы. Когда ему было 14 лет, он с мальчишками, играя, нашел мины. Они бросили их в костер. В результате он остался без зрения. Но потом он догнал наш курс и в итоге вырос во Владимира Ивановича Зубова, декана ПМ-ПУ и члена-корреспондента РАН. Факультет прикладной математики многие на матмехе называли потом Зубфаком.

У нас были в какой-то период тесные, дружеские отношения. Он женился рано. Мы с его женой вместе работали в ЛИИЖТе. Потом, правда, мы стали меньше общаться.

Дело в том, что факультет прикладной математики созревал в недрах матмеха. Но многие профессора матмеха были не согласны с тем, как Примат создавался, так как при этом очень снижался уровень требований.

В.И. Смирнов выступал против этого. Помню одну из защит аспирантов Зубова. Ю.В. Линник встает и спрашивает: «Правда ли, что у Зубова 23 аспиранта? Я троих едва выдерживаю». А ему кто-то отвечает: у него бригадный метод. «А что это такое?». Ему отвечают: они сначала вместе делают одну диссертационную работу, потом другую и т.д.

В августе 1969 года В.И. Смирнов поехал к К.Я. Кондратьеву, ректору ЛГУ, чтобы узнать, правда ли, что собираются создавать новый факультет, а если да, то с каким составом. Смирнов был противником снижения уровня требований к новым факультетам. Кондратьев заверил, что ничего подобного не планируется. А на самом деле в это время приказ, готовый к подписанию, был уже в Москве. Но министра не было, чтобы подписать (или не подписать) его.

И в этот период, когда действительно ответственного человека не оказалось, приказ был подписан кем-то из заместителей. И это был фактически обман В.И. Смирнова, что для меня и многих других на факультете казалось невозможным. Начались перетягивания преподавателей с матмеха, кто-то ушел, кто-то отказался… Но наши отношения с Зубовым после этого стали менее интенсивными.

Как сложилась Ваша жизнь после окончания матмеха, как Вы попали на матмех преподавателем?

В 1953-54 учебном году я работала на почасовой оплате в ЛИИЖТе. Потом уезжала с мужем. А в августе 1955 года завкафедрой математики ЛИИЖТа Андрей Семенович Боженко, за два месяца до рождения моей дочери, пригласил меня преподавателем на кафедру. Я приглашение с благодарностью приняла. Высшая математика в техническом вузе включала: два года анализ, диффуры, алгебру, ТФКП и элементы теории вероятностей и т.д.

Там я познакомилась с Софьей Ильиничной Залгаллер, женой В.А. Залгаллера. Она закончила матмех и работала преподавателем математики всю жизнь в ЛИИЖТе. Она была моим первым наставником в преподавании, а ее наставником был И.П. Натансон, педагог от бога.

Несмотря на серьезные проблемы со здоровьем, у нее всегда на первом месте были занятия со студентами. Ее оперировали не один раз, и она шла читать лекцию чуть ли не «с операционного стола». Они с В.А. Залгалером сейчас в Израиле, хотя сами они не собирались уезжать. Но уехал их внук, а он — потому, что уехала девочка, в которую он был влюблен со школьных времен. И они поехали, чтобы его видеть… Софье Ильиничне уже 90 лет.

И на матмех я пришла, благодаря Залгаллерам. Я знала В.А., потому что кончала кафедру геометрии, где он работал. Я бывала у них дома и познакомилась с Софьей Ильиничной, так как на кафедре геометрии было принято, что все студенты и аспиранты в какой-то праздник или после семинара собирались вместе, нередко у Залгаллеров. А.Д. Александров, например, говорит после семинара: «Поедем все ко мне!». А.Д. был уже ректором. Залгаллеры жили на канале Круштейна у пл. Труда, близко от матмеха. И все приезжали туда: Ю.Г. Решетняк, Ю.Ф. Борисов (тогда еще аспирант), Ю.А. Волков, Ю.Е. Боровский, а потом Ю.Г. Дуткевич и Ю.Д. Бураго2, Е.П. Сенькин был — все вваливались, пили чай. Кафедра-то была маленькая — 4-5 преподавателей и аспиранты…

Мы по дороге обычно что-то покупали из еды, например, хлеб, колбасу. Но пища не была главным, мы и танцевали, и беседовали. Молодые были — на все направления хватало. Обычно это были, конечно, не пиры с разносолами, а общение — разговоры про математику, про искусство и по самым разным темам3.

А я нередко навещала больную С.И. у них дома. И как-то В.А. позвонил С.И. и сказал, что они после семинара собираются зайти. Я была там и хотела уйти, но С.И. попросила меня остаться. Спросила: «Неужели Вы не хотите всех увидеть?». Мне, конечно, хотелось.

И так было не раз, С.И. меня приглашала. Однажды, в начале января 1961 года звонит С.И. и говорит: «Приезжайте, у нас сегодня вечером будут геометры». В начале января 1961 года было заседание Оргкома математического конгресса, председателем которого был А.Д. На него приехали два известных геометра: А.В. Погорелов и Н.В. Ефимов. Погорелов работал в Харькове, а Ефимов был завкафедрой матанализа мехмата в Москве. Более порядочного человека, чем Ефимов, трудно было встретить. Он был человеком мягким, незлобным, но высокопринципиальным.

Я пришла к Залгаллерам, а позже пришли Погорелов (я его видела, когда училась) и другие, было много народа. И вот здесь мне А.Д. вдруг сказал: «Переходите к нам работать». Но свободной ставки ассистента на кафедре не было, а была ставка лаборанта. А тогда с этим было строго — через ставки фиксировался фонд заработной платы кафедры. А.Д. говорит: «Пишите заявление!» Я тут же за обеденным столом и написала. А.Д. положил заявление в карман.

И все. Через некоторое время я спрашиваю С.И.: «Что мне делать? Может, А.Д. пошутил?». — «Нет, — говорит, С.И.А.Д. — человек серьезный, он так не шутит». Я работаю в ЛИИЖТе… В середине января звонок: «Приходите в отдел кадров ЛГУ!». В тот момент заведовал кафедрой высшей математики в ЛИИЖТе Николай Александрович Сапогов. Я пошла к нему и говорю, что хочу перейти на матмех. Он не смог удержать недовольства, сказал: «В середине года нагрузку не бросают. Где я найду преподавателя? Если Вы мне найдете квалифицированного преподавателя — я Вас отпущу».

А у мамы была давняя знакомая по Петрозаводску. Ее дочка, Леночка Никитина, окончила матмех. Ее распределили куда-то, но она очень хотела работать преподавателем и искала место преподавателя математики.

Мама позвонила своей знакомой… Сапогов, правда, сказал, что замена неравноценная, приходит человек без практики преподавания и очень молодой. Но она оказалась очень порядочной и старательной. Она отработала на кафедре с 1961 года по 2010 год. Из-за проблем с ногами она потом ходила с палочкой. Но была таким хорошим преподавателем, что ее очень ценили и не хотели отпускать.

Так я попала на матмех.

Когда я сказала маме, что перехожу на матмех, она рассердилась, сочла что переходить с ассистентской должности на лаборантскую, к тому же на существенно меньшую зарплату — не дело. Мне на матмехе дали, с учетом стажа, 88 руб., а ставка ассистента была сначала 105, а потом 120 руб. У нас после смерти отца было трудно с финансами.

Чем, на Ваш взгляд, отличается сегодняшний матмех от матмеха 1960-х годов и более раннего периода?

Матмех моего времени от того матмеха, когда я начала работать, не очень отличались. Было привычно. Что-то менялось, появлялись какие-то бюрократические фокусы, потом они отменялись. Но такой бюрократии, как сегодня, в те времена на матмехе не было. Я имею в виду, разумеется, не матмеховскую бюрократию, а общегосударственную.

Но на матмехе я сейчас бываю очень редко. С современным матмехом у меня особых контактов нет. Последний раз, когда один из курсов меня позвал, это было, кажется, в 2008 году, это был курс Саши Шепелявого. Но мне очень приятно, когда встречаю выпускников матмеха, когда узнают, здороваются.

Приходит как-то на очередную конференцию девочка и говорит приятные вещи — она кандидат наук, работает. Она сказала, что вспомнила меня, как я их учила…

Я радуюсь, что человек мог бы пройти мимо, а он узнал, поздоровался, а иногда и подходят. Кстати, если бы взяла свой старый кондуит, я бы наверняка или почти наверняка назвала бы своих студентов по фамилии.

С.И. говорила, что надо начать знакомство с группой с переклички, чтобы поставить фамилию в памяти своей в однозначное соответствие с лицом студента. Если в течение первого месяца это сделать, то запоминаешь постепенно всех. Вызываешь к доске — уже знаешь, кто. А у меня было от 100 до 120 чел.

А та девочка — кандидат мне говорит: «На лекции мы часто ничего не понимали». Ю.А. Волков действительно трудные вещи читал. Он много и хорошо думал, очень серьезно относился к лекциям. Он читал дифгеометрию, а в последнее время и топологию. И вот она говорит: «Приходишь с лекции — и дурак-дураком. А Вы выйдете, нарисуете картинку, руками туда-сюда покажете, и все понятно».

Когда я стала преподавателем, у меня так много сил на это уходило, что я сказала себе, что наукой я не занимаюсь. С.И. даже как-то сформулировала: «Светлана — она преподаватель».

Я могу сказать, что влияние на меня оказали все ученые кафедры — и Залгаллер, и Борисов, и Решетняк, и Сенькин. Все были разные. И даже Боровский, своей несдержанностью и непосредственностью, он был на курс младше.

Расскажите об интересных, поучительных эпизодах в преподавательской деятельности.

Был такой эпизод. Все сидят. Я диктую задачи, все пишут. А на последней парте сидит мальчик, хороший студент, и смотрит в окно. Это был Юра Абрамович. Темноволосый, худенький. Я смотрю на него, но он ручку в руки не берет. Смотрит куда-то в окно. Я начинаю заводиться. И только я хотела ему сказать: «Вам не пора начать решение задачи?», как он, прислонясь к стене, тянет руку вверх. Встает, опираясь на стену. «Спрашивайте» — говорю. А он: «Можно, я ответ напишу?».

— Идите, но объясните.

Он выходит и сразу пишет правильное уравнение.

И я подумала: не надо быть высокомерной. Не надо всех стричь под одну гребенку. Судьба уберегла меня от лишнего замечания.

С Юрой Абрамовичем мы потом часто общались, я спрашивала, как у него дела… Как-то собираюсь уходить с матмеха, тороплюсь. А он спрашивает, как дела. Я поясняю, что очень спешу. А он: «Я больше всего на свете люблю разговаривать с теми, кто торопится. Разрешите, я Вас провожу».

А в жизни так часто встречаются люди, которые так и сыплют замечания.

* * *

У меня в группе был Юра Матиясевич. Его не приняли на мехмат МГУ. А он имел право, потому, что он в десятом классе стал победителем международной математической олимпиады. Его по правилам должны были зачислить, а по закону нужен был и аттестат. Ректором МГУ был Г.И. Петровский, и Юру не приняли.

А в ЛГУ ректором был Александров. Когда ему рассказали о Матиясевиче, он сказал: «Пусть ходит на занятия в ЛГУ, сдает экзамены на матмехе и экстерном получает аттестат».

И Юра должен был сдать все экзамены, чтобы получить аттестат. А это было очень нелегко, особенно, совмещая с занятиями на матмехе.

Но он был всегда самым примерным учеником, все задания выполнял и все контрольные писал с первого раза.

Сначала я думала: зачем он ходит на эти занятия, при таких способностях он потом легко сдал бы эту аналитическую геометрию. А потом поняла, что он настолько ценил свое время, что ему было выгоднее за эти два часа занятий сделать все, что нужно, в том числе и домашние задания по аналитической геометрии. Тем самым он освобождал время для науки.

Но я про это тогда не знала.

В конце апреля — начале мая — семестровая работа, ее надо проводить по учебному плану. А Матиясевича нет на занятиях. До этого не было случая, чтобы он не пришел. Ребята говорят: «Он пишет сочинение!». Какое еще сочинение?! Может быть, в литературном конкурсе участвует? А он, оказывается, писал выпускное сочинение.

И потом пришел извиниться, что не мог прийти, когда писали контрольную работу. Я была потрясена… Я и так поставила бы ему зачет.

* * *

Мне очень нравилась геометрия, стереометрия. Я даже когда-то так вжилась в 4-мерное пространство, что ощущала его не как математический объект, а как некое реальное состояние.

Мое число — это 13. Когда я родилась, мне на лбу в роддоме написали 13. Чтобы не перепутать младенцев: бирочки ведь могут отвязаться. А у моей дочери номер был написан на груди. Для меня число 13 — хорошее. Понедельник — тоже. Для меня это был самый хороший день… Шутка… Я была не подвержена приметам…

Расскажите о своем участии в общественной работе на факультете

Была комсоргом в школе — недолго, потом профсоюзным деятелем в ЛИИЖТе. На матмехе была замдекана по курсу, это тоже своего рода общественная работа, причем ежедневная.

А еще я занималась спортивной гимнастикой с первого курса. Началось с обычных занятий, а доросла на матмехе до кандидата в мастера спорта. Не хватило времени дотянуть мастера.

Сейчас начинают заниматься гимнастикой практически детьми. А в те времена начинали заниматься гимнастикой значительно позже, чтобы не испортить здоровье. Я как раз начала в Университете. Я на всех соревнованиях выступала. И на всесоюзные соревнования ездила. Это можно отнести к общественной работе, я думаю, — три раза в неделю тренировки, иногда два.

Когда я заняла первое место и стала чемпионом Университета, мое фото вывесили на матмехе. То есть нечто общественно значимое в этой моей деятельности было. И кто-то даже снял эту фотографию, я ее видела потом у кого-то из знакомых. Она, кстати, есть в сборнике Сергея Иванова, естественно с фамилией Богачева.

В наше время общественная работа чувствовалась на матмехе сильно. Была, например, комсомольская газета «Матмех за неделю». Когда я училась, тоже какая-то газета регулярно вывешивалась, не помню точно, как она называлась. А когда я работала, были уже КВНы.

Была у меня еще поездка на стройку. Дело в том, что летом после 2-го курса я была в спортлагере, и когда вернулась, оказалось, что многие ездили — кто в колхоз, кто на стройки. И бюро комсомола набирало осенний набор, чтобы закрыть перемычку на Михалевской ГЭС. Там не успели за летний сезон закончить перемычку. Надо было поехать в сентябре. И я ринулась в это дело. А меня не брали, считали маменькиной дочкой…

Не знали, что я во время войны готовила дрова на лесоповале 13-летней девочкой. Дело было в интернате, и бригаду учениц посылали заготавливать дрова в лес. Старшей из нашей группы было 19 лет, она успела полтора года побыть на фронте, приписав себе возраст. Была там и дочка директора интерната, ей было лет 16-17. Всего нас было пять девочек. Нам дали делянку. Мы пилили, валили лес впятером, одна была дежурная, сами шалаш сделали, на костре готовили. Дело было в июле, можно было спать в шалаше.

Сами установили режим. Один кашеварит, остальные работают в лесу. Вставали в 4 утра и шли валить, пятая варила обед. Трое валят, четвертый обрубает ветки. Почему трое? Двое держат пилу, а чтобы не зажимало, надо было давить на ствол: третий нажимал на ствол и подменял тех, кто пилит. Крону не видно, никакой техники безопасности. Потом сучья и стволы на дрова пилили.

И ни разу не было сколь-нибудь серьезных травм, ничего существенного. Один раз была большая крона у дерева, и мы не рассчитали, куда оно падает. Мы бежим, естественно, в противоположную сторону от того места, куда дерево должно упасть. Но из-за большой кроны дерево развернуло, комель сделал большую дугу, подлетел… Если бы кого-то задело, даже слегка, человека был не осталось… Сначала сучья надо рубить не в острый угол, а в тупой. Это надо знать. Без сапог работали. А топор может отскочить и ударить по ноге. Но все обошлось.

Иногда мы звали пятого, помочь попилить или подменить, если уставали сильно. Как правило, рубить приходилось мне, потом что я была сильная. Обрубленные ветки рубили на более мелкие, а стволы пилили на бревна. Двое пилят, а третьему надо было как-то приподнимать бревно, чтобы пилу не заедало. Рычагом не всегда получалось. Встаешь, руки в замок под бревно подведешь, выгибаешь спину, и так выгибаешься назад, чтобы его приподнимать. Я не удивлялась, когда меня послали потом в Институт Вредена, а потом в Цхалтубо лечить позвоночник. А врач спросила: «У вас такое давнее искривление, оно врожденное?». Пришлось сказать правду, что нет, не врожденное, наверное, с того лета. Врач подтвердила, что, видимо, тогда оно и появилось…

…Две девочки с нашего курса, одна из которых наш комсорг Лиля Царева, пошли за меня просить в комитет комсомола. И уговорили, меня взяли в отряд. А папа меня спросил: «А сами-то они едут?». Я задумалась… А до этого не задавалась этим вопросом. Царева, кстати, тоже занималась художественной гимнастикой и входила в число лучших в ЛГУ.

На стройке я носила песок на носилках с Толей Алексеевым. Мы носили почти бегом. Мой однокурсник Юра Этин как-то идет нам навстречу, когда мы бежим с носилками, и говорит «Связался черт с младенцем!». Но кто из нас кем был — это еще вопрос, потому что я, как правило, несла носилки сзади, а это, как известно, труднее. Мы там отработали месяц и поставили перемычку. Хозяйку дома, где мы спали (а спали мы по домам колхозников), звали Устинья Андреевна. Так она, оказывается, до нашей ГЭС в домах не видела электрическую лампочку. Когда потом стали говорить, что можно было не строить эти небольшие ГЭС, так как через десять лет туда дали ток от большой электростанции, я не соглашалась с этим. И сейчас не соглашусь: благодаря нашей ГЭС Устинья Андреевна и другие семьи колхозников получили свет на десять лет раньше. Разве это не важно и не нужно?!

Это тоже была общественная работа.

Я до сих пор хожу на протестные митинги, на семинары левых организаций. Есть, например, семинары журнала «Альтернативы» в Доме Плеханова. Слушаю неконъюнктурные передачи. Я была и осталась советским человеком. Там, где я могла, там боролась.

Расскажите, как, когда Вы стали супругой А.Д. Александрова?

Как ни странно, я познакомилась с А.Д., еще учась в школе. Учительница, которая была у нас в школе, Елизавета Иосифовна Александрова, оказалась мамой А.Д. Александрова. Я после войны пришла в 67 школу Петроградского района. До войны она была Первой образцовой. Она входила в число лучших школ РСФСР или даже СССР. Там завучем был отец А.Д.

А когда мы учились в десятом классе, у нас были замечательные учителя: из 32 девушек восемь получили медали — 5 золотых и 3 серебряных. Больше медалей получила в городе какая-то мужская школа, но там было два класса.

Как-то Елизавета Иосифовна пригласила А.Д. к нам в школу. Он уже был крупным ученым. Так что я видела А.Д., уже будучи школьницей.

Помню, что он тогда рассказал, что когда учился в школе, на него произвела впечатление химия. Два бесцветных раствора превращаются в нечто красное — уму непостижимо. Это произвело на него впечатление.

Он окончил школу в 16 лет, в 1928 году. А в ЛГУ поступил в 1929 году. Где-то написано, что дворянских детей в принципе в ВУЗы не принимали. Но его отец и мать были дворяне. Александровы были из столбовых дворян, первые Александровы внесены еще в шестую книгу при царе Алексее Михайловиче, с 1627 года… В одной из книжек написано, что его как дворянина не приняли. А на деле родители его не отдали в школу вовремя, потому что сочли маленьким, и он занимался дома. Отец его был преподавателем физики, учился в Петербургском университете. В школе он вел физику, а учился вместе с нашим матмеховским патриархом Владимиром Ивановичем Смирновым. Тогда матмех и физфак не были разделены.

На А.Д. более всего повлияли физик В.А. Фок и математик Б.Н. Делоне. А.Д. учился на физфаке и был физиком по образованию. Делоне вел на физфаке математику. Первые работы А.Д. были по физике. Первую книгу по математике он посвятил Делоне — своему учителю.

* * *

Как-то меня спросил сам А.Д.: как я считаю, с какого времени мы вместе? Он уже тяжело болел. Я сказала: «С 1976 года». А он ответил: «Я думал, что раньше». А официально мы зарегистрировались в начале января 1980 года. Но я не стала уточнять… Мне казалось, что подобные вопросы не нужно выяснять, чтобы человек не подумал, что с ним прощаются.

Но ведь и представить невозможно, почему именно я. Ведь он знал очень многих людей в нашем огромном Университете. И он не был человеком замкнутым. Тогда я и подумать не могла, что мы будем вместе, и мыслей таких не было во мне. Он был высоко, на пьедестале. И представить его в качестве близкого человека не могла. Я ему это как-то сказала, а он обиделся. «На пьедестале — это значит не живой!». Живой, конечно, но такой большой, просто глыба! И, кстати, когда пришлось ставить памятник ему, я видела этот памятник мысленно в виде огромной глыбы. Такие есть у нас в Карелии…

Когда А.Д. было 75, он поехал в Киргизию. Он хотел совершить восхождение на пик Панфилова. Это 4360 метров. Начальство боялось за А.Д. в этом лагере, хотя он привез все медицинские справки. Но новосибирские справки не подошли, так как были из обычной поликлиники, а требовалось из спортивного диспансера. И его заставили поехать во Фрунзе, чтобы повторно получить все требуемые медицинские справки. И мы поехали во Фрунзе. А.Д. боялся за глаза, у него с 15 лет была травматическая катаракта. Но он был мастером спорта по альпинизму, и врач дал разрешение. 4 августа 1987 года у А.Д. был день рождения, но ему пришлось бегать, сдавать анализы для получения разрешения на восхождение. И это разрешение ему дали.

Но начальство все же боялось за него. Он пошел с одним более молодым альпинистом, с которым они ходили в горы молодыми. И за ними послали еще одного, который должен был их обогнать и при необходимости оказать помощь. Но он вернулся и сказал, что все в порядке, помощь не понадобится.

* * *

Перестройку сначала он, как и все, воспринял очень хорошо. Но когда увидел, что она получается антисоциалистической, его отношение резко изменилось. И он начал бороться так, как мог в тот период. Он твердо стоял на позиции коммуниста. Он давал интервью, писал в философские журналы, выступал. Он наизусть мог цитировать Маркса, Ленина, причем весьма точно. Однажды в «Коммунисте» ему приписали неточное цитирование. Он сумел доказать, что именно он был прав.

И множество стихов он хорошо помнил. Помню из его стихов, посвященных мне, такой акростих:

Слезами дождь круги разводит в лужах

Весь день с утра.

Его печалит улиц шум натужный

Тоской утрат.

Лежит на всем осеннее ненастье,

А я иду,

Набитый солнцем, встретить солнце счастья

У лип в саду.

Свое мнение он высказывал открыто и твердо. Поэтому его, собственно, и на факультет обратно не пригласили. Дескать, «Данилыч потреплется, а нам отвечать». Руководство факультета считало его непредсказуемым и неуправляемым. На самом деле, он был очень предсказуемым. Об этом и С.С. Кутателадзе пишет. Можно было твердо предсказать, что он поступит в соответствии со своими убеждениями, которые он не скрывал и не менял на потребу дня.

Он, например, поддержал М.Е. Лобашова в 1950-х годах, и ЛГУ был единственным университетом, где читали генетику и издали первую книгу по генетике. Его вызывали в Обком и делали множество замечаний, начиная с генетики. Университет-то большой, пробелы были, в том числе в хозяйственной сфере, требовали признания ошибок, но он говорил (он ходил с секретарем парткома): «В этом покаемся, … и в этом покаемся, а в генетике — никогда! Потому что это наука». И не каялся.

Однажды проректор по строительству израсходовал большие средства, но не построил то, что должен был. Израсходовал средства не по прямому назначению. А.Д. узнал об этом, когда во время «окна» в делах попросил того показать объект. А там и конь не валялся. Но он не снял его, а удивился и спросил: «А как же так?». После чего А.Д. рассказывал, что этому проректору действительно можно было доверять абсолютно. Он вообще исходил из «презумпции невиновности» и учил работать, как следует, а не писать липовые справки. И, конечно, если оказывался не прав — признавал это.

А.Д. пригласил в ЛГУ В.А. Рохлина, хотя проблем с этим было очень много. И когда Александров уже не мог влиять, Рохлину «помогли уйти».

 

 

1 «Ленинградское дело» — серия судебных процессов в конце 1940-х — начале 1950-х годов против партийных и государственных руководителей РСФСР. Жертвами репрессий стали руководители Ленинградских областной, городской и районных организаций ВКП(б), советские и государственные деятели, которые после Великой Отечественной войны были выдвинуты из Ленинграда на руководящую работу в Москву и в другие областные партийные организации.

2 Из-за такого количества Юриев кафедру иногда называли пятиюродной!

3 Кстати, когда А.Д. был в Новосибирске, там тоже ученые часто собирались у него. И нередко, если был праздник, то вместе с ними за столом был шофер А.Д. — Виктор Николаевич Шевтута. Когда встреча была только научной, то нет, но если это был семейный праздник, то приглашались близкие люди. И шофер был для А.Д. своим человеком. Пока Виктор Николаевич возил А.Д., общаясь с ним, он сумел окончить институт. А потом работал в Институте ядерной физики, возглавлял мастерскую, которая делала какие-то приборы, не самые тонкие, но необходимые. Это деталь атмосферы того времени.