Вход на сайт

CAPTCHA
Этот вопрос задается для проверки того, не является ли обратная сторона программой-роботом (для предотвращения попыток автоматической регистрации).

Языки

Содержание

Счётчики

Рейтинг@Mail.ru

Вы здесь

ЛЕНИН, ОКТЯБРЬ И СУДЬБЫ РОССИИ

Русский
Друзья «Альтернатив»: 
Разделы: 

 

В.Г.Бушуев

Глава из книги «Свет и тени: от Ленина до Путина.

Заметки о развилках и персонах российской истории».

М., «Культурная революция», 2006.

 

1.

Сегодня нет недостатка в публикациях, авторы которых пытаются найти свои объяснения сложнейшим событиям и процессам отечественной истории ХХ столетия. Во многих газетных и журнальных материалах, передачах радио и телевидения зачастую бытуют, однако, упрощенные подходы, подчиненные утвердившимся в последние годы идеологическим схемам. То и дело слышишь, например: в 1917 году шайка безбожных антихристов и бандитов обманула доверчивого русского мужика, потомка тургеневского Герасима и толстовского Платона Каратаева, а потом свирепствовала семь с лишним десятилетий на земле Святой Руси, растранжиривая ее природные богатства и доведя народ до всеобщего разорения.

На страницах многих, даже претендующих на серьезность и солидность изданий, в художественных фильмах и телевизионных передачах стало чуть ли не правилом хорошего тона изображать дореволюционную Россию в виде сусальных картинок, эдаким «земным раем», где добрые, народолюбивые правители только тем и занимались, что радели об интересах крестьян, мещан и рабочих. Те же платили им пламенной любовью и самоотверженным трудом на благо бурно развивавшегося, обильно питавшегося и вообще счастливого и процветавшего Отечества. Из школьных и вузовских учебных программ все чаще вымарываются упоминания о массовой нищете и неграмотности народов дореволюционной России, о регулярных неурожаях и голодных годах, о крайней убогости жизни и бесправии подавляющего большинства населения, о репрессивной, поразительно недальновидной политике самодержавного режима — реликта позднего средневековья. На первом плане теперь — успехи дореволюционного российского предпринимательства, объемы вывоза зерна за границу да сладкая жизнь дворянской и купеческой верхушки.

Спрашивается, были ли примеры такого рода успехов и шика в той, давно ушедшей от нас России? Да, несомненно, были. Весь вопрос только в том, в какой мере эти рисуемые нам сегодня красивые картинки прошлого соотносятся с жизнью страны в целом, с той реальной и весьма безрадостной действительностью, которая была до революции уделом подавляющего большинства народа? Неоспоримым фактом является то, что к началу Первой мировой войны Россия действительно занимала пятое место в мире (после Франции) по общему уровню производства промышленной продукции и демонстрировала весьма высокие темпы роста промышленности. Тем не менее отставание России от передовых стран Запада в индустриальном отношении не только сохранялось, но и усиливалось в начале ХХ века. Д. Менделеев оценивал это отставание, например, от США как десятикратное. А по выпуску основных видов промышленной продукции на душу населенияРоссия в 1913 году находилась на уровне Испании, которая тогда считалась самой отсталой страной в Европе. Неолиберальные СМИ постоянно подчеркивают, что в предвоенные годы Россия была одним из крупнейших экспортеров зерна в мире, вывозя его ежегодно по 9-14 миллионов тонн. И это тоже соответствует действительности, вернее — одной ее стороне. А другая заключается в том, что при этом громадная часть сельского населения империи жила в бедности и нищете, более трети населения было неграмотно. Масштабный экспорт зерновых из года в год был результатом не переизбытка сельскохозяйственной продукции, а вынужденного недоедания широких масс крестьянского населения. «Сами недоедим, а вывезем» — такова была суть политики того времени. Те, кто воспевает сегодня «прелести» царской России, почему-то напрочь забывают и о таких ее язвах, как неистребимые предрассудки и непреодолимые перегородки между тогдашними сословиями, презрение «белой кости» к «чумазым». Чтобы вспомнить обо всем этом, достаточно перечитать наших классиков. Сразу приходит на ум чеховское: самомнение-то у нас европейское, а развитие - азиатское.

Приведу два характерных, на мой взгляд, и очень показательных примера. Вот отрывок из опубликованной в Париже в 1933 году «Книги воспоминаний» великого князя Александра Михайловича, двоюродного дяди Николая II, адмирала Российского флота. Он великолепно передает ту атмосферу, в которой жила российская аристократия в предреволюционные годы. «Тот иностранец, который посетил бы С.-Петербург в 1914 году, перед самоубийством Европы, почувствовал бы непреодолимое желание остаться навсегда в блестящей столице российских императоров, соединявшей в себе классическую красоту прямых перспектив с приятным, увлекающим укладом жизни, космополитическим по форме, но чисто русским по своей сущности. Чернокожий бармен в «Европейской гостинице», нанятый в Кентукки, истые парижанки-актрисы на сцене Михайловского театра, величественная архитектура Зимнего дворца — воплощения гения итальянских зодчих, сановники, завтракавшие у Кюба до ранних зимних сумерек, белые ночи в июне, в дымке которых длинноволосые студенты спорили с жаром с краснощекими барышнями о преимуществах германской философии… Никто не мог бы ошибиться относительно национальности этого города, который выписывал шампанское из-за границы не ящиками, а целыми магазинами».

Конечно, это не может не впечатлять доверчивого читателя, очарованного мелодиями старых дореволюционных вальсов, которыми нынешнее телевидение сопровождает любые кадры хроники тех лет. Но вот другой факт, также относящийся к 1914 году. В канун Первой мировой войны 10 миллионов крестьянских дворов в России владели 70 миллионами десятин земли. И столько же миллионов десятин находилось во владении 30 тысяч помещиков. Тоже впечатляет, но по-своему. Нашим современникам даже трудно представить себе, сколько за этими скупыми статистическими данными людских страданий и трагедий. Здесь уже на память приходят не нежные звуки вальсов, а набатные мотивы «вихрей враждебных», которые «веют над нами…»

 

2.

1 августа 1914 году вспыхнула Первая мировая война. Грандиозная — и по военно-политическим и социальным последствиям, и по числу участвовавших в ней стран, и по огромной численности занятых в боевых операциях войск, и по протяженности фронтов – эта война охватила территорию Европы, Азии и Африки общей площадью 4 миллиона квадратных километров. Население 38 государств, вовлеченных в войну, составляло более полутора миллиардов человек — более трех четвертей тогдашнего населения планеты. К традиционным методам вооруженной борьбы на суше и на море прибавились боевые действия авиации и подводных лодок, применялось химическое оружие. Начавшаяся мировая война оказалась в пять раз губительнее, чем все войны XVIII века, и в два раза смертоноснее, чем все войны XIX века, вместе взятые. Что касается России, то по числу людей, погибавших в среднем ежедневно, она в десятки раз превзошла Крымскую, Русско-турецкую и Русско-японскую войны.

Нынешние публицисты, упрощая ход исторического развития и сводя его к разного рода сенсациям и анекдотам, нередко изображают дело так, будто причиной войны явилось убийство Г. Принципом в Сараево австрийского престолонаследника эрцгерцога Франца Фердинанда, винят во всем „неверную информацию“ дипломатов и досадное стечение обстоятельств. Глубинные же корни разразившегося конфликта обычно остаются при этом в стороне. Немалые усилия прилагаются в последние годы и для того, чтобы отыскать некие справедливые, благородные мотивы войны. Однако ничего благородного, справедливого в мотивах и целях войны не было и быть не могло; одна только Сербия вела освободительную борьбу против Австрии, но не это определяло характер войны. И в те времена вдумчивым, самостоятельно мыслившим людям было очевидно, что отнюдь не из-за подвергшейся австро-венгерскому нападению Сербии или объявленной в ответ на это Россией мобилизации разразилась мировая война. Мотивы и цели ее были чисто имперскими, далекими от подлинных национальных интересов столкнувшихся в кровавой бойне стран. Именно поэтому нагнетавшаяся властями всех воюющих государств шовинистическая истерия, культ военной силы не могли долго продержаться во всех вовлеченных в конфликт странах.

К сожалению, извращение реальной политической истории XX века в наших печатных и электронных СМИ, в целом ряде школьных и вузовских учебников стало настолько частым явлением, что волей-неволей приходится кратко напоминать факты, в недавнем прошлом хорошо известные любому успевающему старшекласснику. Вот некоторые из этих фактов. Противоречия между крупнейшими мировыми империями нарастали на протяжении десятилетий и привели на стыке XIX-XX веков к образованию двух враждебных коалиций. Созданный еще в 1882 году Тройственный союз центральных держав (Германия, Австро-Венгрия, Италия) был направлен против России и Франции. Оформившаяся в 1904-1907 годах Антанта (Тройственное согласие Англии, Франции и России) ставила задачей всемерное сдерживание германской и австрийской экспансии.

Германия преследовала целью захват английских и французских колоний, подчинение балканских стран, создание на Ближнем Востоке полуколониальной империи, установление господства над Украиной и Прибалтикой. Англия стремилась не допустить утверждения Германии на Балканах и Ближнем Востоке, разгромить германские морские силы и завладеть немецкими колониями в Африке. Франция, потерпевшая в 1870 году поражение в войне с Пруссией, рассчитывала вернуть Эльзас и Лотарингию, прихватить богатейший Саарский бассейн и расширить свои колониальные владения на Ближнем Востоке. Россия, оказавшаяся к тому времени в большой экономической зависимости от англо-французского капитала, прочно связавшая свою судьбу с Англией, ставила целью захват проливов Босфор и Дарданеллы, укрепление влияния на Балканах и присоединение Галиции, принадлежавшей тогда Австро-Венгрии. В дальнейшем в войну были втянуты Япония, Турция, Болгария, Румыния и другие страны, тоже преследовавшие чисто захватнические цели. США, поначалу не присоединившиеся ни к одному из военных блоков, ловко использовали ослабление своих конкурентов для выкачивания колоссальных прибылей от военных поставок воюющим сторонам. Лишь в 1917 году, дождавшись максимального истощения противоборствующих сторон, американцы также вступили в войну за передел мира и рынков.

До предела раскрутив националистические страсти, правящие круги мировых держав рассчитывали решить накопившиеся проблемы блицкригами вроде битв у Садовы или Седана. И лишь устлав трупами поля Франции, Бельгии, Польши, Галиции, Восточной Пруссии, они в конце концов осознали, что военная сила вовсе не так всемогуща, как поначалу казалось устроителям и стратегам мировой бойни. По существу, это и стало завершением военно-политической практики XIX века, ознаменовало затянувшееся в сравнении с календарными сроками вступление человечества в век XX-й, породив иллюзии, что грубая военная сила не будет более определяющим фактором истории. Именно так значение Первой мировой войны ведущие российские специалисты (см.«Первая мировая война: пролог XX века». М., 1999). Как «исходное событие XX века» и «конфликт, обрушивший столетие» характеризует ее американский исследователь, профессор Нью-йоркского университета Т. Джатт («The New York Times Book Review», June 1999, p. 10). Тотальным разрушительным ударом по мировой цивилизации, приведшим к трагедии фашизма и Второй мировой войне, определившим все крайности и все насилие в истекающем столетии, называет Первую мировую английский историк Дж. Киган(см.Кееgаn J. The First World War. N. Y., 1999).

Одним из основных итогов этой войны стали существенные перемены на политической карте мира. Одна за другой рухнули сразу четыре огромные империи — Российская, Германская, Австро-Венгерская и Османская. Появилось много новых независимых и полузависимых государств. Победители поделили между собой заморские колонии и протектораты. Подписанный в конце июня 1919 года Версальский мирный договор поставил ряд европейских стран, прежде всего побежденную Германию, в крайне невыгодное положение, породив новый клубок острейших противоречий. Но, разумеется, наиболее значимым для судеб человечества результатом Первой мировой войны явился раскол прежнего мира на две противостоявших друг другу социально-экономические и военно-политические системы. Этот раскол произошел в результате краха самодержавия в России, органической неспособности сменившего его Временного правительства решить стоявшие перед страной проблемы (в том числе и выйти из опостылевшей народу войны) и последовавшей за этим победы Октябрьской революции.

Подводя в свое время итоги многолетних исследований проблем российской революции и опираясь на многочисленные свидетельства еще живых тогда очевидцев событий начала века, один из ведущих западных русистов профессор У. Лакер в фундаментальной обзорной работе «Судьба Революции. Интерпретации советской истории » отмечал: «Большинство западных историков теперь согласны, что царизм, каким он был в 1914 году, не мог долго просуществовать, шансы на мирную эволюцию были весьма сомнительны. Война и военные поражения ускорили падение самодержавия. В результате безобразий старого режима накопились крайнее напряжение, острая классовая ненависть и всеобщее недовольство. Существовали все предпосылки для громадного взрыва» (Laqueur W. TheFateofRevolution. InterpretationsofSovietHistory. N. Y., 1967). Этот взрыв и привел к победе Октябрьской революции и образованию Советского государства.

 

3.

 

Прежде чем перейти к проблемам самой революции, хотел бы задержать внимание на личности последнего российского императора Николая II. Сам по себе он, на мой взгляд, не представляет особого интереса, но в нем отразилось все вырождение российского самодержавия, в свою очередь повлекшее за собой последующую трагедию нашей страны. Когда я слышу сейчас участившиеся славословия в его адрес, мне всегда приходят на память строчки из письма Николая С. Сазонову (июль 1916-го — самый разгар кровопролитной войны!): «Я стараюсь ни над чем не задумываться и нахожу, что только так и можно править Россией». Мне кажется, более откровенного признания собственной несостоятельности и умственной ущербности трудно вообразить. Хотя по-своему он был, очевидно, честным, богобоязненным человеком, хорошим семьянином. Но ведь этих черт совершенно недостаточно, чтобы править такой страной, как Россия, да еще в ее «минуты роковые». Как признавал тот же великий князь Александр Михайлович, Николай II«обладал всеми качествами, которые были ценны для простого гражданина, но являлись роковыми для монарха».

Что отличало его и больше всего бросалось в глаза современникам? Нерешительность, отсутствие прозорливости и подлинной государственной мудрости. Закомплексованность на том, что кто-то может «заслонить» его в глазах народа. Почти неприкрытая недоброжелательность, если не скрытая зависть, по отношению к таким людям, как С. Витте и П. Столыпин, явственно превосходивших его интеллектуально и дававших ему реальный шанс на оздоровление и модернизацию уже активно загнивавшей империи. Все это – и многое другое — вело и привело Николая к катастрофе 1917 года. Уж до какой степени правым, националистически и монархически настроенным человеком был знаменитый публицист М. Меньшиков, и тот уже после революции, 29 мая 1918 года, записал в своем дневнике: «Боже, до чего прав я был, чувствуя задолго до войны глубоко возмущенное и презрительное чувство к Николаю II. Он погубил Россию, как губит огромный корабль невежественный или пьяный капитан».

Впрочем, и другие представители династии и ее сановного окружения не отличались в начале ХХ века ни силой интеллекта, ни политической волей. Перед 1917 годом уже вся страна ощущала ущербность и вырождение правящей элиты. Никто из императорской фамилии не выступил против революции. Наоборот, ради пресловутой «конструктивности» и «реалистичности» Романовы один за другим отказывались от престола и от борьбы вообще. А великий князь Кирилл так даже нацепил красный банти присягнул на верность Временному правительству. Совершенно очевидно, что с такой элитой царская Россия не имела шансов на выживание.

«Щупленького офицерика не жаль, конечно… Он давно был с мертвечинкой, но отвратительное уродствовсего этого — непереносно», — так отреагировала в дневнике на известие о расстреле Николая IIи его семьи в июле 1918 года З. Гиппиус, знаменитая поэтесса начала ХХ столетия и лютая ненавистница Советской власти (Гиппиус З. Дневники. М., 1992). По ее убеждению, которое, впрочем, совпадало с мнением всей тогдашней образованной части российского общества, император с самого своего восхождения на престол воплощал в себе все безнадежные слабости, предрассудки и пережитки «старой» России. «Для Николая II, — пишет в его биографии (М., 1997) один из самых восторженных современных почитателей императора историк А. Боханов, — самодержавие было священным символом веры, тем догматом, который не мог подлежать не только пересмотру, но и обсуждению. Россия и самодержавие были вещи неразрывные».

Именно в упорном нежелании считаться с подлинными реалиями жизни, требованиями новой эпохи, нуждами доставшейся ему в наследство страны и состояла ахиллесова пята последнего русского царя, упрямо цеплявшегося за пережитки давно ушедших времен и всеми силами препятствовавшего любым прогрессивным переменам, модернизации России. Поразительная по своей глубине оценка самодержавия и его пагубной для России роли содержалась в письме Николаю II, которое направил еще в 1902 году Л. Толстой: «Самодержавие есть форма правления отжившая, могущая соответствовать требованиям народа где-нибудь в Центральной Африке, отделенной от всего мира, но не требованиям русского народа. И потому поддерживать эту форму правления можно только, как это и делается теперь, посредством всякого насилия: усиленной охраны, административных ссылок, казней, религиозных гонений, запрещения книг и газет и вообще всякого рода дурных и жестоких дел».

А вот как оценивает личность и деятельность Николая один из ведущих современных специалистов по истории российских революций 1917 года В. Булдаков: «Судя по дневнику, император обычно лишь пассивно реагировал на происходящее: уныло, но добросовестно исполнял свои обязанности… “Прочный мир и тихое и безмолвное житие!” — вот, собственно, и весь его политический и житейский идеал… Император обожал порядок. Отсюда его любовь к смотрам и парадам — он предпочитал возделанное социальное пространство. Реальная, неупорядоченная жизнь пугала и расстраивала его… От империи – “большой семьи” — он бежал в семью – “малую”… В нем постоянно сочетались инфантилизм с педантизмом. Жил прошлым: постоянно вспоминал покойного отца, читал исторические журналы. В будущее не заглядывал, полагаясь на волю провидения… Российская действительность конца ХIХ — начала ХХ века требовала совсем иного… Данной ему властью он более или менее успешно мог бы решить стоящие перед державой проблемы… Мог бы стать идеальным конституционным правителем, но он был действительно убежден, что «спасти» Россию может только самодержавие… Константой поведения императора стало своего рода неуверенное упрямство. На Руси уважают непредсказуемость лишь уверенного в себе правителя… Деятель средних качеств начал казаться умственно ущербным, а за нравственной его стерильностью заподозрили скрытую порочность… Положительные личные качества делали его бессильным и недееспособным в качестве правителя. Николай IIтак никогда и не смог заручиться поддержкой тех сил, которые надеялись на модернизацию России. Уважение консерваторов он также терял. Осталось ждать разочарования в массах» («Независимая газета», 27 июля 2000 года). Оно впервые проявилось еще в 1905-м, а к 1917-му, в ходе неудачной и никому в сущности не нужной войны, достигло апогея. «…Безвольный, слабый муженек» (так подписывал Николай IIнекоторые свои письма императрице Александре Федоровне) был обречен. Расплата за бездарность и отсутствие политического чутья и воли не заставила себя ждать слишком долго.

Николай не извлек никаких уроков из революции 1905 года и глубоко сожалел, что пошел тогда на уступки, согласившись после всеобщей октябрьской стачки на созыв Думы с законодательными полномочиями, расширение избирательного права и предоставление своим подданным гражданских свобод. Поскольку это никак не вязалось с его представлениями о неограниченном самодержавии, в годы войны, судя по ряду свидетельств, он подумывал об отказе от этих уступок и восстановлении столь дорогой его сердцу абсолютной монархии. В 1907 году, после перехода страны на уложение «Об особой охране», с ненадолго «дарованными» Николаем свободами стали быстро расправляться. Было, в частности, закрыто множество прогрессивных, демократических изданий. Именно тогда Николаем IIбыли созданы «тройки» (в середине 1930-х их возродил Сталин) и другие виды «скорорешительных судов», просуществовавшие вплоть до 1917 года. Они имели право приговора к смертной казни и ее совершения в течение 48 часов. И только неодолимое стремление избежать любой ответственности за происходящее останавливало его от дальнейших шагов в этом направлении. Как, впрочем, и от всех других шагов, в том числе в направлении даже тех весьма умеренных реформ, к которым его безуспешно старались подтолкнуть Витте и Столыпин.

Весьма примечателен основополагающий вывод, к которому приходит известный историк А. Искендеров, автор фундаментального исследования «Закат империи» (М., 2001): «Природа наделила российского императора не только добродетелями, но и недостатками, среди которых следует упомянуть о таких чертах его противоречивого характера, как непоследовательность и нерешительность, проявлявшиеся особенно часто и приводившие к самым неожиданным и тяжелым последствиям. Это обнаруживалось, в частности, и в отношении царя к либеральным реформам и реформаторам. Активно поддержав Витте, главного инспиратора и основного автора Манифеста 17 октября 1905 г., который многие политики окрестили первой российской конституцией, Николай IIзатем резко изменил свое отношение к нему и до конца жизни так и не простил ему именно эту попытку ввести в стране конституционное правление. По существу, той же позиции придерживался царь и в отношении Столыпина: полная поддержка в начале его реформаторской деятельности, а затем скрытое недоверие, основанное исключительно на чуть ли не маниакальной вере в то, что Столыпин собирался заменить его на российском престоле».

Что касается нынешних бурных восхвалений в адрес Столыпина, то, на мой взгляд, они свидетельствуют лишь о недостатках исторического образования тех, кто его превозносит. Им почему-то кажется, что Столыпин был действительно прогрессивным реформатором, что он открывал перспективу перевода развития капитализма в нашей стране на передовой «американский» путь. Это было бы действительно необходимо для модернизации страны. Но в том-то и дело, что Столыпин, явно по недостаточному знанию превозносимый ныне неолибералами-западниками, старался реформами сверху расчистить почву для развития капитализма по наиболее консервативному, «прусскому» пути, рассчитывая тем самым ускорить это развитие, избежав буржуазно-демократической революции. Вопреки тому, как его изображают некоторые сегодняшние публицисты и даже экономисты, он не был сторонником фермерского варианта аграрно-капиталистической эволюции. Думаю, его оскорбили бы сами попытки приписать ему подобные цели. На деле Столыпин стремился лишь наделить землей одних крестьян за счет других, а главную задачу усматривал в том, чтобы сохранить помещичье землевладение, не открывавшее, а, наоборот, закрывавшее путь к свободному фермерскому хозяйствованию. Это был паллиатив, не способный решить основную в ту эпоху – аграрную проблему России. Многие историки убеждены, что разрушение в результате столыпинской реформы крестьянской общины буквально распахнуло двери перед революциями 1917 года. Наше обычное – «хотели, как лучше…»

В свое время наш замечательный ученый академик П. Волобуев убедительно и всесторонне показал, как в годы Первой мировой войны среднеразвитая система русского капитализма, не выдержав военного напряжения, вступила в полосу затяжного и острого кризиса. К 1917 году этот кризис принял формы распада, охватившего не только сами капиталистические отношения и производственные силы (промышленность, транспорт, финансы), но и функционирование всего народно-хозяйственного организма. Этот распад, таивший угрозу национальной катастрофы, свидетельствовал о том, что русский капитализм себя исторически исчерпал. Как констатировал еще в 1884 году первый русский ученый-марксист Г. Плеханов, капитализм в нашей стране отцвел, не успев окончательно расцвести. Единственное, что этот строй успел сделать – дискредитировал себя в глазах самых широких народных масс. Прав О. Арин, который отмечает в книге «Царская Россия – мифы и реальность» (М., 1999) еще одно важное обстоятельство, на которое сегодня предпочитают закрывать глаза восторженные поклонники дореволюционных порядков: «внедрение капитализма в Россию хотя и дало толчок развитию экономики страны, в то же время вело к потере экономической и политической независимости, к превращению России в объект манипулирования со стороны основных европейских держав».

 

4.

 

Совершенно несостоятельны утверждения, согласно которым Вторая русская революция явилась результатом случайного стечения обстоятельств. Конечно, сама дата была, действительно, случайной. Революция могла произойти не в феврале 1917-го, а в любой другой день любого другого месяца и года. Но то, что народ, изверившийся в самодержавной власти, уставший не только от войны и связанных с ней лишений, но и от царивших в стране неравенства и несправедливости, буквально «закипал», — это ощущали все мало-мальски наблюдательные люди. И делали из этого соответствующие выводы на будущее.

В своих мемуарах тогдашний французский посол в России М. Палеолог так описывал, например, оценку положения в стране и ее перспектив одним из влиятельнейших российских промышленников А. Путиловым: «Он считал, что в России необходима коренная перестройка всего административного механизма, ибо дни царской власти сочтены и революция неизбежна. Но она будет для страны губительна потому, что от буржуазной революции мы, россияне, тотчас перейдем к революции рабочей, а немного спустя – к революции крестьянской. Тогда начнется ужасная анархия… на десять лет… Мы увидим вновь времена Пугачева, а может быть, еще похуже…».

О неминуемости предстоящей революции говорили и многие другие мыслящие люди России. В книге «Распутин» (М., 2000) Э. Радзинский приводит попавший в его руки документ из архива охранки, агент которой зафиксировал выступление думского депутата от партии кадетов В. Маклакова перед крупнейшими фабрикантами и заводчиками на квартире миллионера Коновалова незадолго до убийства Распутина в конце 1916 года: «Династия ставит на карту самое свое существование не разрушительными силами извне. Ужасною разрушительной работой изнутри она сокращает возможность своего существования на доброе столетие… Ужас грядущей революции… Это будет не политическая революция, которая могла бы протекать планомерно, а революция гнева и мести темных низов, которая не может не быть стихийной, судорожной, хаотичной». Другой известный деятель кадетской партии историк А. Кизеветтер, до конца своих дней остававшийся враждебным Советской власти и не изменивший своим дореволюционным оценкам царизма, писал, объясняя успех большевиков, что «односторонне направленная социальная политика старой власти… вызвала в низах наклонность оказывать доверие тем, кто прикроет свои замыслы наиболее резким осуждением этой старой власти» («Современные записки», Париж, 1928, №37).

Современные публицисты и политики, превосносящие на все лады царскую Россию, стыдливо закрывают глаза на то, что в экономическом плане Россия на рубеже ХIХ-ХХ веков была настоящей полуколонией европейских держав, причем не только союзных ей государств Антанты – Англии и Франции, но и Германии, с которой ей предстояло столкнуться в роковой войне.

Больше полувека назад, сразу после окончания Второй мировой войны, русский историк и философ Г. Федотов опубликовал в эмиграции статью «Россия и свобода». Он раскрыл в ней тяжелейшее наследие нашего прошлого — «византизм» с его «тоталитарной культурой», двухвековое ордынское иго, «духовное монгольское завоевание», крепостная неволя, ничем не ограниченная царская власть. И приходил к горькому выводу: «Весь процесс исторического развития на Руси стал обратным западноевропейскому: это было развитие от свободы к рабству». Воплощение наиболее примитивных, заскорузлых черт политической, социальной, духовной неразвитости ученый усматривал в Московском царстве.

Петровские реформы затронули лишь верхушку российского общества, практически не сказавшись на жизни большинства населения. «Стало давно трюизмом, — писал Федотов, — что со времен Петра Россия жила в двух культурных этажах. Резкая грань отделяла тонкий верхний слой, живущий западной культурой, от народных масс, оставшихся духовно и социально в Московии». Из сожительствовавших в России двух разных культур, по его словам, «одна представляла варваризированный пережиток Византии, другая — ученическое усвоение европеизма». Это резкое разделение общества на два трудно совместимых друг с другом начала, не говоря уже о колоссальном социальном расслоении, почти непреодолимых сословных перегородках, в полной мере сохранялись в канун потрясших Россию революций и во многом явились их причиной.

Но Федотов говорил не только и не столько о «тоталитарной культуре», сколько о противостоянии и «сожительстве» в России двух культур — византийской и европейской, азиатчины и западничества, о несовместимых ориентациях различных представителей правивших в стране классов и социальных слоев, отдельных ее правителей. Какова связь между выбором той или иной ориентации и упорным сохранением в России на протяжении всего ХХ-го и первых лет ХХIвека царистской модели общества, продолжением имперской политики царизма?

Альтернативу царистской модели, явственно отдававшей азиатчиной, искали в Европе и Василий Голицын при царевне Софье, и Дмитрий Голицын при Анне Иоанновне, и Никита Панин при Екатерине, и Новиков, и Радищев, и Сперанский, и Чаадаев, и Пушкин, и декабристы, и петрашевцы. Убедившись, что эта модель не только не работает, но и обрекает страну на отставание, поражения в столкновениях с Европой (позорный финал Крымской войны, приведший к самоубийству Николая I, воплощавшего в себе всю мерзость самодержавно-бюрократического правления), о преобразованиях стали задумываться и в императорской фамилии. Лучший пример – Александр II, как и его августейший братец Константин Николаевич. Естественным продолжением исканий на пути выхода из векового конфликта стали и реформы Витте и Столыпина, половинчатость и незавершенность которых, как и панический страх двух последних самодержцев перед любыми переменами, привели в конечном счете к Февралю и Октябрю 1917-го.

 

5.

 

На мой взгляд, антагонизм Востока и Запада в российском национальном сознании носит гораздо более глубокий, фундаментальный характер, чем это иногда представляют, и, к сожалению, вряд ли его когда-нибудь удастся преодолеть в полной мере. Корни его мне видятся в том, что мы приняли христианство в его восточной, византийской ипостаси, а жить с петровских времен пытаемся, беря за образец для подражания нормы и установления, рожденные на почве западного, римского христианства, западной культуры.

Присущие нам самообман и раздвоение проистекают, по-моему, и еще из одной причины. Когда даже предельно европеизированные японцы или индийцы, арабы или африканцы смотрят на себя в зеркало, у них нет никаких иллюзий в отношении того, что ни при каких условиях ни они сами не могут считать себя европейцами, ни тем более считаться ими в Европе. В силу совершенно определенных расовых отличий они должны оставаться самими собой и ими остаются, даже нося европейскую одежду и свободно владея европейскими языками. Мы же, глядя в зеркало, воображаем, что и в самом деле являемся стопроцентными европейцами и всячески пытаемся убедить в этом всех других. Однако, по моему разумению, право в полной мере относить себя к европейцам – не в расовом, конечно, отношении, а в силу наших психологических, ментальных, духовных особенностей, усваиваемых с молоком матери традиций, – мы, увы, утратили со времен ордынского ига.

Для каждого, кто хоть немного знаком с нашей историей, хорошо известно, что с тех времен Россия против своей воли на многие столетия оказалась оторванной от Европы и фактически привязанной к Азии. Да, конечно, передовые силы, лучшие, прогрессивные умы России с давних пор стремились и стремятся на Запад, в Европу, ощущая свою неразрывную связь с европейской культурой, стараясь во всем походить на европейцев1. Да, стараниями самодержавных правителей с петровской эпохи в стране целенаправленно насаждались атрибуты европейской цивилизации. Но сквозь тонкую европеизированную оболочку то и дело пробивались – и до сих пор пробиваются – ростки азиатчины. Именно здесь мне, как и многим другим, видятся глубинные причины смирения нашего народа с различными по форме проявлениями деспотизма, устойчивой тяги к авторитаризму и патернализму, к «твердой руке», неосознанной зачастую приверженности к царистской модели общественного устройства. Присутствие незримого духа азиатчины угадывается в неустранимых — как выясняется, при любом социальном строе — особенностях деятельности наших политической, административной и судебной систем. Проявляется он и в господстве коррумпированной бюрократии, и в принципах армейской службы, и в методах ведения войн, и в неискоренимом стремлении к великодержавности и помпезности, и во всем патриархальном укладе жизни коренной Руси.

Был и остается прав наш классик, который более полутора веков назад провел четкую грань между европейцами и русскими: у нихмного света, но мало тепла; у нас– мало света, но много тепла. Конечно, с тех пор «света» у нас прибавилось, но вот «европеизация» — тем более ускоренная – неизбежно ведет, среди прочего, и к утрате присущего нам душевного «тепла».

Несмотря на все усилия, надо признать: мы еще не Европа, а только движемся по пути к ней, возвращаем – порой слишком быстро и потому в болезненной и опасной для страны форме – утраченные за минувшие века черты прежней, общей с ней цивилизации. Разумеется, множество европейских черт нам вполне присущи, но и азиатчины, культивируемой и постоянно воспроизводимой в нас национальной спецификой и восточным христианством, тоже хватает с лихвой.

Это проявляется даже в мелочах. Нет нужды напоминать, что для европейского, западного менталитета чужды чисто русские понятия, передаваемые словечками типа «авось!», «сойдёт!», «ну и хрен с ним!». Это даже перевести на европейские языки весьма затруднительно. И ничего с этим не поделаешь. «В российском менталитете, — полагает известный телеобозреватель В. Познер, — закреплен негатив. Мы всегда начинаем ответ словами “нет” или “не получится”. Если американцу сделать какое-нибудь предложение, первое, что он будет делать, — думать, как это осуществить. У россиянина первым ответом будет: “Это невозможно”. Потом, может быть, сделает, и даже очень хорошо, но первая реакция – это отрицание, негатив».

И отношение к труду, его мотивация у нас совсем иные. Отечественные психологи придерживаются мнения, что труд ради обогащения у русского человека никогда не был в почете. На передний план традиционно выдвигался бескорыстный труд на благо общества, который не предполагал больших достижений. Больше того, по мнению тех же психологов, труд у нас строится прежде всего на тесных межличностных отношениях. Считается, что подчиненные и начальники должны быть если не друзьями, то более-менее близкими друг другу, чего невозможно вообразить в Европе. Но в наших условиях без этого ничего толком не добьешься (из-за чего, кстати, многие наши соотечественники не очень-то рвутся работать на западных фирмах, несмотря на высокие заработки там).

Другими словами,для нас – как в прошлом, так и в настоящем (ибо речь в данном случае идет об архетипе нации, а он чрезвычайно живуч и устойчив), — первостепенное значение имеют постоянно мутирующие общинные формы, которые позволяют людям ощутить дух коллектива – собрание, заседание, обсуждение, в целом то, что некоторые именуют соборностью. Русские несут в наследственном генофонде православную культуру и традиции. А для массового православного сознания характерна тяга к коллективным решениям и коллективной ответственности. И, уверен, пережитки коллективистских форм, необходимость дружественных, теплых отношений между людьми в быту и на работе никуда не исчезнут, потребность в них будет давать о себе знать повсюду и всегда, в том числе и в политике. Как писал, находясь после революции в эмиграции, русский правовед и философ Н.Алексеев, «русский народ имеет… свою собственную интуицию политического мира, отличную от воззрений западных народов и в то же время не вполне сходную с воззрениями народов чисто восточных» (Алексеев Н.Н. Русский народ и государство. М., 1998).

Да мало ли что еще отличает нас – и, видимо, будет отличать в дальнейшем — от европейцев. Например, наше, не свойственное большинству народов Европы, «инфантильное, невротическое отношение к своему прошлому» (В. Миронов). Семь десятилетий мы безудержно превозносили и почти боготоворили Маркса и Ленина, а сегодня у нас с таким же остервенением их низвергают и обливают грязью. Или отношение к обогащению, богатству: оно вообще в глазах значительной части нашего народа — вещь весьма сомнительного свойства, что-то нечистое, несправедливое, почти грех, который отмывать надо2. «Заимствованные ценности дали на нашей почве неожиданные и не очень приятные плоды — замечает доктор искусствоведения М. Литаврина. — Дело в том, что в нашей культуре никогда не было культа денег. И его внедрение, произошедшее в 90-е годы насильственным путем, стало большим испытанием для нашей морали и нравственности. Многие этого испытания не прошли. В дореволюционной России процветало меценатство, а богатство считалось греховным. Состоятельные люди были вынуждены как бы оправдываться за свое богатство». Ей вторит культуролог М. Князева: «Особенность нашего национального характера – простодушная доверчивость, незлопамятность, бессребреничество. В сегодняшней жизни, в условиях дикого капитализма, такие люди не выживают… [Власть] разорила людей. У нас ведь на самом деле трудолюбивый народ, и он ориентирован на общее дело.А если демонстрировать к нему высокомерно-глумливое отношение, начнется депрессия. Думаю, она уже началась» («АиФ-Москва», 2005, №17).

Даже А. Чубайс, имя которого, видимо, всегда будет неразрывно ассоциироваться в российском общественном сознании с формированием у нас дикого, воровского капитализма, признал в статье «Миссия России в ХХIвеке»: «Без всякого сомнения, в России “делать деньги” никогда не станет национальной идеей, а менталитет русского предпринимателя никогда не будет американским. Поиск правды, истины, справедливости для России и русского народа всегда стоит выше первичных материальных импульсов человека» («Независимая газета», 1 октября 2003 года). (Заметим в скобках: оказывается, и на деятелей такого рода иногда находит прозрение! Жаль только, что оно у них надолго не задерживается).

И к крайностям всякого рода есть у нас такая сильная склонность, какой не обнаружишь у большинства европейцев. И сохраняющееся с давних времен довольно пренебрежительное отношение к писаным законам – в отличие от уважения к законам неписаным, «устным», особенно если они исходят от высокого начальства3. «Мы народ такой – либо раздадим все на свете, либо задушим за копейку, — говорит народный артист СССР М. Ульянов. — Менталитет такой. Китайцы тоже много разных дел творят, но все-таки подчиняются закону. А наш же мужик тут же спросит: “А почаму?” И вдолби ему в башку, что нельзя творить только то, что хочется. Порой надо делать и то, что надо. Русского человека есть за что ругать – и за лень, и за водку».

Еще одна, к великому сожалению, не искорененная до наших дней черта русского менталитета – это царистские иллюзии, которые давали себя знать и даже оказывали сильное влияние на общественную жизнь и государственное строительство и при Сталине, и при Хрущеве, и при Брежневе, и при Ельцине, и в вновь в полной мере проявляют себя при Путине. Как заметила губернатор Санкт-Петербурга В. Матвиенко, «по менталитету русскому человеку нужен барин, царь, президент… Словом, единоначалие» («Итоги», 24 октября 2004 года). Фактически Матвиенко «озвучила» то, о чем на самом деле думают многие ее соотечественники, но сказать вслух не решаются. А думают они так потому, что постоянно сталкиваются с инертностью мышления, гражданской пассивностью, ленью, безынициативностью, с патерналистской, а то и просто рабской психологией.

Наивная вера в приход доброго царя (вождя, генсека, президента) остается у народа очень прочной. Отражая эти верования, читательница З. Алексеенко пишет в редакцию одного из печатных изданий: после прихода капитализма «в стране не нашлось вождя с добрым сердцем» («Коммерсантъ Власть», 7 февраля 2005 года). Вот, оказывается, в чем глубинная суть всех наших больных проблем… Что ж, так и будем до бесконечности ждать появления «вождя с добрым сердцем»? Касаясь источников эйфорических настроений наших соотечественников, вызванных приходом к власти В. Путина, печать обращала внимание на такой несомненный факт: «Со времен Н.В. Гоголя не изменилось восприятие власти среднестатистическим россиянином: наши современники, даже не читавшие комедию “Ревизор”, считают чиновничью братию казнокрадами, взяточниками и т.п. Тем не менее, предводитель этого сословия – президент – находится вне подозрений. В нем видят “царя-батюшку”, с восшествием которого на “престол” связывают множество надежд на более светлое будущее» («Русский курьер», 2 июня 2004 года).

Даже отношения с Богом – особо доверительные, порой обидчиво-взыскательные, почти родственные – у русского носят совершенно иной характер, чем у европейцев.

Для значительной все еще части нашего населения ориентированные на Запад жители крупных городов продолжают, как и в прежние времена (хотя, конечно, не в таких масштабах), оставаться чужаками с не совсем понятными потребностями и запросами. «Вся беда России в том, — полагает кинорежиссер А. Кончаловский, — что здесь есть интеллигенция, либерально мыслящие люди, освоившие западные идеи, и огромная масса народа, которым эти идеи непонятны и неинтересны. Сталкиваются две разные потребности – крохотной части, которая знает, что такое черная икра или фуа гра, и огромной части, не знающей, что это такое, которой ни икра, ни фуа гра просто не нужны. В итоге эта малая пресыщенная часть абсолютно не понимает, чего хочет народ. Ей кажется, что то, что ей нужно, нужно и всем остальным…

Культура – это не Бродский и не Пушкин. Культура – это то, как вы ходите в туалет. Пушкин, великий поэт, писал такие письма: “Посылаю тебе девку, позаботься о ребенке”. Что это значит? Это значит, что он был нормальным рабовладельцем. Пушкин писал замечательные стихи о свободе, о любви и одновременно девку отсылал другу как вещь какую-то. Он по этому поводу не сходил с ума и не думал: о боже, что я натворил. Это тоже культура. Пушкин ходил в чистый туалет, а все девки, весь «черный» народ ходил в грязный. Ничего дурного тут нет – это просто другая культура. Бродский, Пушкин и иже с ними не имеют никакого отношения к глубинной русской культуре – это только поверхность, тонкий плащ. Как говорил Гершензон: “Петр Первый накрыл Россию тонким плащом западной цивилизации”. А внизу осталось мощное, дремучее, бородатое, девственное сознание» («АиФ», 2004, №6) 4.

Год спустя, в другом интервью, А. Кончаловский говорил о причинах, которые, на его взгляд, определили различия между Россией и Европой. «…Русский с татарином договорится гораздо быстрее, чем русский с поляком. Потому что из славянских племен одни приняли католичество, а другие – православие. Железный занавес между Востоком и Западом проходит по линии католицизма – православия. Это две разные концепции жизни, формировавшиеся в течение тысяч лет. В Европе уже с XIвека не было рабства, там возникли города – поселения свободных людей, ремесленников, которые не зависят от земли, от погоды, и у них есть деньги. Появлялись гильдии, профсоюзы, независимость, гражданское общество. В России же свободных городов никогда не было. Два пытались стать – Псков и Новгород, но им отрезали… яйца. Мы не прошли того исторического пути, который прошла Европа». И далее следует горькая констатация: «Наша страна – богатейшая. Люди – талантливые, но неученые. Деньги не уважают, терпеть не могут богатых, богатыми сами быть не хотят, работают плохо5, подворовывают, живут на копейки. Им ничего не надо!» («АиФ», 2005, №10).

Такие качества, как аккуратность, пунктуальность, обязательность, присущи нам, мягко выражаясь, не в той же степени, что немцам или швейцарцам. Вместе с тем ошибочно было бы сопоставлять наш народ со всемиевропейцами: они тоже друг другу рознь. Несмотря на разницу в темпераменте, психологически русским гораздо ближе и понятнее, например, итальянцы, чем скандинавы или англичане…

Очень интересно – хотя, чего скрывать, порой и обидно – читать о том, как наш народ воспринимается наблюдательными иностранцами, прожившими какое-то время в России и внимательно присматривавшимися к нашим национальным чертам, отличающимся от европейских. Конечно, не очень-то приятно прочесть в «Записных книжках» тонкого и язвительного английского писателя Сомерсета Моэма (М., 2001), побывавшего в Петрограде в переломные месяцы 1917 года, что русские – это нация, «у которой корыстолюбие в крови», «чувство полностью захватывает личность и порабощает ее», а «интеллектульно они все страдают от болезни под названием обломовщина». Любопытно узнать, что «для русских много значит самоуничижение, оно им легко дается; они могут терпеть унижения, потому что получают при этом особое чувственное наслаждение» (мы все испытали нечто подобное на рубеже XXи XXIвеков, когда стараниями наших «демократов» и неолибералов извергались потоки грязи в адрес всего давнего и недавнего прошлого России), а «когда русский смеется, он смеется над людьми, а не вместе с ними». Но особенно важным мне представляется такое наблюдение Сомерсета Моэма: «Преимущество русских перед нами состоит в том, что они в гораздо меньшей степени, чем мы, рабы условностей. Русскому никогда не придет в голову, что он должен сделать то, чего не хочет, только потому, что так положено… Русский обладает гораздо большей личной свободой, чем англичанин. Он не связан условностями. Он ест то, что ему нравится и когда заблагорассудится, одевается как захочет…; его не возмущают взгляды, которых он не разделяет; он может принять что угодно и вполне терпим к эксцентричности других как в образе мыслей, так и в поведении».

Не менее яркую характеристику национальных особенностей русских людей дает в своих дневниках Морис Палеолог, в 1914-1917 годах занимавший пост французского посла в России (Палеолог М. Царская Россия накануне революции. М., 1991). «Русские, — отмечал он, — представляют всегда парадоксальное явление чрезмерной покорности, соединенной с сильнейшим духом возмущения. [Русский] мужик известен своим терпением и фатализмом, своим добродушием и пассивностью, он иногда поразительно прекрасен в своей кротости и покорности. Но вот он переходит к протесту и бунту. И тотчас его неистовства доводят его до ужасных преступлений и жестокой мести, до пароксизма преступности и дикости… Нет излишеств, на которые не были бы способны русский мужчина и русская женщина, лишь только они решили “утвердить свою свободную личность”». Такое вот сочетание азиатских и европейских черт видят в нас иностранцы. Не думаю, что прошедшие с тех пор десятилетия что-либо существенно изменили в глубинных особенностях национального характера среднего русского человека (всегда остававшаяся не очень многочисленной в народном море прослойка европеизированных, «вестернизированных» москвичей, питерцев, жителей других крупных городов – все же, скорее, исключение).
Несмотря на все усилия доказать обратное, надо признать: мы еще не Европа, а только движемся по пути к ней, возвращаем – порой слишком быстро и потому в болезненной и опасной для страны форме – утраченные за минувшие века черты прежней, общей с ней цивилизации.Искусственное насаждение в последние полтора десятилетия вестернизации (преимущественно – американизации, особенно в области массовой культуры), попытки «озападнивания» всех сфер нашей жизни, к сожалению, оборачиваются не просто утратой национальной идентичности, но и появлением некоего комплекса неполноценности, ущербности, отсталости по сравнению с якобы более цивилизованным и далеко от нас продвинувшимся Западом. Старания решить столь важные проблемы одним рывком таят серьезную угрозу психологическому здоровью нации. Здесь, как и во всем, нужны постепенность, эволюционные изменения, а не очередное переламывание страны через колено…

Двойственность, повернутость и на Восток, и на Запад отражает и наш государственный герб. И, кстати, неизвестно, является ли это для нас плюсом или минусом, хорошо это или плохо для нашего будущего — особенно с учетом перспектив мирового развития. Может быть, России и в самом деле самой судьбой уготовано служить мостом между Востоком и Западом – не только транспортным, но и идейно-политическим? Ведь в мире нет другой такой страны, где – по крайней мере, до последнего времени — мирно уживались бы столь разные культуры и конфессии. Да и претворение в жизнь витающей в воздухе идеи формирования (наряду с уже существующей «большой восьмеркой» наиболее развитых государств) группы стран в прямом смысле «развивающихся» (Россия, Китай, Индия, ЮАР, Бразилия) могло бы превратить нашу страну как члена обоих неформальных объединений в посредника, улаживающего конфликты между столь различными по интересам и целям группировками (подробнее об этом см.: Бобровников А., Давыдов В. Восходящие страны-гиганты. – «Свободная мысль», 2005, №4).

Необходимость преодоления нынешнего перекоса нашей власти в сторону Запада диктуется еще одним весьма важным обстоятельством. Россия все активнее включается в процесс глобализации, избежать мощнейшего влияния которой так же невозможно, как, оставаясь на Земле, преодолеть силу гравитации. Но по вине утвердившихся в России полтора десятилетия назад догм западнического неолиберализма глобализация у нас отождествляется с односторонней ориентацией на Запад, прежде всего – на США, с обязательной американизацией страны. Как всегда, наши доморощенные неолибералы стараются быть большими католиками, чем сам папа. На Западе, в том числе и в США, сейчас более трезво смотрят на перспективы глобализации. Как явствует из рассекреченного недавно в Вашингтоне документа «Контуры мирового будущего: Доклад по “Проекту-2020” Национального разведывательного совета (НРС)», «глобализация, вероятно, в течение следующих 15 лет в гораздо большей степени примет “незападный” облик. К 2020 году большая часть мирового прироста населения и роста потребительского спроса будет приходиться на нынешние развивающиеся страны, в первую очередь на Китай, Индию и Индонезию, а транснациональные корпоpации современных развитых стран адаптируют свой “профильный” бизнес и деловые практики к потребностям их культур… Индия и Китай, вероятно, будут принадлежать к числу экономических “тяжеловесов” или “имущих” стран» («Россия и мир в 2020 году». М., 2005). Как бы наши неолибералы, пользующиеся громадным влиянием на нынешнюю власть, в очередной раз не просчитались, связывая будущее России с преимущественной ориентацией на Запад и игнорируя все более отчетливо проявляющиеся новые тенденции мирового развития…

 

Все это, впрочем, для России конфликт «внешний». А был – и сегодня вновь дает о себе знать — еще и внутрироссийский.

В своей последней прижизненной книге «Революция “сверху” в России» (М., 1989) историк Н. Эйдельман убедительно показал, как копились с ХVIIIдо начала ХХ века взаимное отчуждение и полное взаимное непонимание «двух Россий». Со времен декабристов они оказались не способными найти разумный компромисс во имя общего блага страны. В первые десятилетия ХХ века непонимание и взаимное отчуждение «двух Россий» достигло крайней точки. Разнообразных свидетельств этого в изобилии можно обнаружить в произведениях всех русских писателей-реалистов того времени – от Л. Толстого и А. Чехова до М. Горького и А. Куприна. В. Короленко и В. Вересаев с колоссальной убедительностью показали в ряде своих работ непроходимую пропасть между народом и образованной частью общества, выявили тот страшный факт, что для русского крестьянства все, кто стоит выше их по общественному или имущественному положению, по образованию или воспитанию, — это практически иностранцы, чужие. Это вековое взаимное отчуждение и определило невероятные жестокость и непримиримость противостоявших друг другу сторон в ходе революций 1917 года и последовавшей за ними Гражданской войны.

6.

 

Официальная советская историография внесла колоссальную путаницу, на протяжении многих лет всеми силами вбивая в головы наших граждан лживую идею, будто Октябрьская революция изначально выполняла социалистические задачи. Это не соответствует действительности. Между прочим, еще Ленин неизменно подсмеивался над попытками своего по большей части малообразованного, восторженного окружения объявить Октябрьскую революцию социалистической. С самого начала ее называли рабоче-крестьянской, пролетарской, а социалистической она стала именоваться значительно позднее, да и то, как мне представляется, по чисто конъюнктурным, политическим соображениям. Декрет о земле (распределение ее между крестьянами, а не «социализация»), культурная революция, индустриализация — все это признаки антифеодальной, буржуазно-демократической, но еще не социалистической революции. Говоря о социалистическом характере революции, Ленин всегда имел в виду лишь заложенный в ней потенциал, старания «протащить социализм» в повседневную практику, дальнейшую перспективу развития, но не более того. Все же остальное — это либо, говоря ленинскими словами, «социализм чувства», то есть искренний самообман, либо, что гораздо страшнее, — нечистоплотные попытки выдать желаемое за действительное, убедить всех, что мы и в самом деле в кратчайшие исторические сроки перескочили через все необходимые этапы и уже давно наслаждаемся «светлым будущим».

И прежде, и в наши дни мне часто приходится сталкиваться с людьми, которые искренне убеждены, что не только Февральская, но и Октябрьская революции были чистейшей случайностью. Ведь Ленина, говорят они, могли весной 1917-го не пропустить в Петроград, а Троцкого арестовать. Сталин вообще неизвестно чем занимался в октябрьские дни, да и в самом большевистском ЦК бытовало довольно скептическое отношение к вопросу о вооруженном восстании. К тому же во Временном правительстве могли оказаться более сильные и решительные люди. В любом из этих случаев история могла бы пойти другим путем.

Конечно, могла бы. Но с равным успехом можно утверждать, что история пошла бы совсем иным путем и в том случае, если бына российском престоле оказалась в тот момент личность, сопоставимая, если не с Петром, то хотя бы с Александром IIЕсли быНиколай II, имевший, увы, весьма смутное представление о том, в каком веке он живет и в чем реально нуждается, чего хочет Россия, вовремя отрекся от престола, отправился на столь ценимое им богомолье, передав власть, скажем, великому князю Николаю Николаевичу или брату Михаилу6… Или, если быне послушался своих генералов, фактически заставивших его отречься, а наоборот, перешел бы к решительным действиям по подавлению беспорядков в Питере… Если бысолдаты Волынского полка не отказались стрелять в участников петроградских демонстраций, а выполнили приказ своих командиров… Да мало ли таких «если» в нашем прошлом и настоящем? Историю делают люди, а они подвластны случайностям, зависят от игры обстоятельств и сами формируют эти обстоятельства собственными действиями.

Так что мне представляются совершенно бессмысленными все рассуждения о торжестве случайности, вне зависимости от того, идет ли речь об Октябре или любом другом историческом событии, поворотном моменте в развитии общества. Ведь в этом случае неизбежно возникают другие вопросы: а насколько случайным было появление именно на рубеже столетий самого Ленина? Или насколько случайно то, что во Временном правительстве не оказалось по-настоящему сильных, крупных, смелых и инициативных политиков, а во главе встал «главноуговаривающий» А. Керенский — фантастический по своему сходству аналог с незабвенным вечным искателем «консенсуса» М. Горбачевым, столь же бездарно руководившим страной на рубеже 80-90-х годов? В какой мере можно все это относить к числу случайностей? Основоположники марксизма были совершенно правы, когда замечали, что без таких случайностей история приняла бы мистический вид.

Много говорят в последнее время о незаконности Октябрьской революции. Так ведь с точки зрения права и Временное правительство было не более законным, чем большевистское. В конечном счете, каждая революция — будь то Великая Французская, Американская, наша российская или любая другая — неизбежно рождает «незаконное» правительство. На то и революции — дело незаконное, нежелательное, но рано или поздно случающееся в истории практически любой страны.

До сих пор неясно, кто первым пустил у нас в ход тезис, будто Россия исчерпала лимит на революции. И как вообще можно всерьез говорить о таких лимитах? Революции не заказываются. Их нельзя заранее предсказать. Общеизвестен факт, что даже такой живший исключительно идеей революции человек, как Ленин, чуть ли не за месяц до Февраля высказывал мнение, что «старики», к которым он относил и самого себя, конечно, не дождутся революции в России, и даже собирался переехать на жительство из Швейцарии в Америку. Революции не зависят от желания отдельных людей, а представляют собой результат сложного переплетения и обострения общественных противоречий, взаимодействия множества факторов — как объективного, так и субъективного свойства. И какой уж тут может быть лимит, если порой сама власть, правящая верхушка, господствующие классы осознанно или неосознанно толкают на революционные выступления массы людей, доведенных до отчаяния порочным политико-экономическим курсом, абсолютно не считающимся с чаяниями и жизненными интересами, с традициями и менталитетом населения. Необходимо иметь в виду и еще одно обстоятельство, на которое как-то обратил внимание академик М. Пиотровский: «…В любой революции ничего хорошего нет – и в нашей, и во французской. Революция – это всегда очень болезненно. Но революции, надо признать, были двигателями исторического процесса» («Век», 2000, №36).

В соответствии с основными принципами философии истории Г.Т. Бокля, сформулированными в «Истории цивилизации в Англии» еще в середине ХIХ века, революция есть лишь «варварская форма прогресса». В условиях варварской системы царизма (а отрицать таковую могут лишь восторженные поклонники романовской монархии и плохо знакомые с историей люди, верующие в будто бы существовавшую когда-то «Святую Русь») прогресс, очевидно, и мог приобретать только такую форму, как бы ни хотелось некоторым опровергнуть это ссылками на высокие темпы экономического роста в предреволюционной России. Что ж, у нас и сейчас много говорят о росте, удвоении ВВП и проч. Увы, и столетие назад, и сегодня — это рост без развития, а стало быть, без нацеленности на прогресс, без надежды на решение насущных социальных проблем.

Нелепо ссылаться на то, что в так называемом цивилизованном мире (как будто Россия не представляет собой свою собственную, во многом уникальную цивилизацию или же в течение десятилетий и веков стояла вне мировой цивилизации) отвергнут революционный путь решения насущных общественных проблем. Даже если оставить в стороне истоки и опыт классических революций ХVII-ХVIIIвеков в Англии и во Франции, нельзя не напомнить, что о неотъемлемом праве людей на восстание, свержение всякого рода узурпаторов и притеснителей народа заявляли и идеологи Американской революции, «отцы-основатели» США. «Когда, — говорилось в Декларации независимости, написанной Т. Джефферсоном, — долгий ряд злоупотреблений и попыток узурпации власти, преследующих неизменно одну и ту же цель, свидетельствует о намерении подчинить народ неограниченному деспотизму, то его право и долг свергнуть такое правительство».

Именно долгое злоупотребление властью со стороны самодержавия, всего лишь слегка закамуфлированного после революции 1905 года псевдоконституционностью и наличием бесправной Думы, деспотическая и бездарная политика царизма, ее полное несоответствие реалиям ХХ столетия привели к полнейшей дискредитации и падению романовской монархии в феврале 1917 года. В книге «Что такое русский большевизм?» (Берлин, 1920) философ Л. Шестов, весьма далекий от революции и от политической жизни в целом, не без удивления замечал, что «когда вспыхнула революция, сразу же стало ясно, что в царя народ уже не верит. Как это ни странно, но ведь во всей огромной России не нашлось ни одного уезда, ни одного города, даже, кажется, ни одного села, которые бы встали на защиту свергнутого царя. Ушел царь — скатертью дорога, и без него обойдемся. Правда, которую искал народ, не у царя, а в ином месте, у тех, которые боролись с царем». Уже цитировавшийся мною современный историк А. Боханов, не особенно скрывающий монархических симпатий, тоже признает: «Ненависть так быстро овладевала душами людей, что оторопь брала. Один старик в Новгородской губернии публично высказался так: “Из бывшего царя надо было кожу по одному ремню тянуть”» (Боханов А.Н. Распутин. Анатомия мифа. М., 2000).

И опять же, поражает, до какой степени эти события перекликаются с тем, что произошло у нас почти три четверти века спустя — в 1991 году тоже никто не выступил в защиту свергаемого строя, главы «родного» государства: в августе «защитники» Белого дома поддерживали не Горбачева со товарищи, а Ельцина с его командой «демократов», в декабре вообще никто не поднялся на спасение «первого в мире государства рабочих и крестьян». Поистине, «ушел — скатертью дорога… Правда в ином месте». А когда несколько месяцев спустя наш добрый, но сильный задней мыслью народ в очередной раз опомнился, протрезвел, схватился за голову, было уже поздно…

 

7.

 

Я принадлежу к числу тех историков, которые считали и продолжают считать, что Октябрь ни в коей мере не был случайностью или исторической ошибкой. А именно это пытаются внушить российским гражданам некоторые современные исследователи и публицисты, особенно усердно — СМИ, обслуживающие интересы нового правящего класса. На мой взгляд, объективно никакого иного выхода у страны тогда просто не существовало. У власти после свержения прогнившего, потерявшего всякое доверие народа самодержавия стояло слишком слабое и беспомощное Временное правительство, не способное пойти на решение назревших (если не перезревших) в тот момент проблем — мира, земли, спасения страны от уже происходившего развала, надвигавшегося голода и национальной катастрофы. Правительство, возлагавшее все надежды исключительно на будущее Учредительное собрание (принцип «непредрешения» воли Учредительного собрания) и на то, что избранные в его состав депутаты когда-нибудь решат те животрепещущие вопросы, которые с февраля по октябрь всерьез даже не рассматривались. В итоге весь мощный потенциал, созданный Февральской революцией, был, что называется, профукан, заболтан деятелями вроде А. Керенского — еще одна удивительная аналогия с событиями, последовавшими семь десятилетий спустя, во времена перестройки. Власть буквально валялась тогда (как и в 1991 году) на дороге.

А ведь это был действительно мощный потенциал — в самом широком смысле потенциал свободы, внезапно обретенной многомиллионным народом, никогда до этого на протяжении своей истории не знавшим, что такое свобода. Но для российского общественного сознания – вот еще одна его особенность — понятие «свобода» означает совсем не то, что для западноевропейского или американского. Во многих воспоминаниях того времени запечатлена одна бросившаяся всем в глаза деталь: на следующий же день после свержения царя по всей стране с улиц исчезли городовые. И люди моментально почувствовали полную свободу от всякой власти, символами которой как раз и были эти городовые, стоявшие на каждом углу любого города — от обеих столиц до мелких уездных городишек. Они казались такими же естественными и вечными, как какой-нибудь памятник или просто крупное казенное здание, олицетворяющее собой российскую государственность. И вдруг их не стало. Можно представить себе чувства людей, в одно мгновение лишившихся в лице городовых всех привычных устоев, а вместо них получивших ничем и никем не ограниченную свободу. Другой вопрос: почему в России – ведь практически то же самое произошло в стране и на развилке 1980-1990-х годов — свобода всякий раз приходит в виде анархии, не как свобода, а как воля?

Не нужно обладать особенно буйной фантазией, чтобы представить себе, как зверствовали бы эти в одночасье исчезнувшие городовые и жандармы, если бы какая-то сила оказалась способной задержать падение монархии в феврале 1917-го. Но еще более свирепые репрессии, очевидно, ждали Россию в конце 1917 — начале 1918 года. Если бы не большевистское выступление, импотентное Временное правительство и Учредительное собрание, скорее всего, были бы свергнуты ультраправыми силами, продолжателями дела незадачливого путчиста генерала Л. Корнилова, и революция была бы потоплена в крови вместе со всеми ее демократическими завоеваниями. «Верхняя» Россия никогда не смирилась бы с победой «нижней», которая лишала ее былых привилегий и немалой части нажитых богатств. Собственно говоря, в этом и состояла глубинная суть вспыхнувшей вскоре Гражданской войны.

Но еще задолго до нее, сразу же после Февраля, российские крестьяне принялись жечь барские усадьбы, громить поместья, крушить библиотеки и конюшни. Как замечал А. Блок, мужики жгли усадьбы в отместку за столетия барского блуда. Потом пришла очередь церквей. Вопреки тому, что сейчас утверждается, не большевики были зачинщиками этих погромов и поджогов. Все это делал сам народ, который люто ненавидел своих господ, как уже говорилось, видел в них не просто вековых угнетателей, тунеядцев, но зачастую просто чужеземцев, не имеющих ничего общего с Россией, с единственно доступной его пониманию крестьянской жизнью и культурой.

Повторюсь, сам по себе Октябрьский переворот был в немалой степени предопределен (насколько предопределенность вообще может существовать в истории, полной случайностей и неожиданностей), а главное, насущно необходим, востребован и ожидаем народными массами. И большевики, взяв власть, не совершили никакой ошибки и уж тем более никакого преступления, в чем их стараются обвинить антикоммунистические идеологи разного рода. Однако ошибки большевиков начались буквально в тот же день, когда была провозглашена победа Октября. Впрочем, об этом чуть позже.

Нельзя оставлять в стороне исключительно важный момент: Россия к 1917 году в экономическом отношении была полуфеодальной страной, а в политическом, несмотря на чисто внешнюю лакировку, — по сути, абсолютной монархией. Таким образом, большевистская революция свершилась не на этапе развитого капитализма, как это должно было произойти в соответствии с канонами марксистской теории, а в условиях перезревшего феодализма и слабых ростков капитализма.

Да, бесспорно свержение царизма сразу же превратило Россию по политическому строю в одну из самых передовых демократических стран тогдашнего мира. Но столь же бесспорно и то, что при новом буржуазном режиме Временного правительства в России застопорилось решение назревших социально-экономических проблем. Оставался нерешенным вопрос о земле, обостряя вековой конфликт между многомиллионным крестьянством и горсткой помещиков. Выполнение основных требований рабочего класса – введение 8-часового рабочего дня, повышение заработной платы и т.д. – всячески тормозилось российской буржуазией, которая соглашалась идти на уступки лишь под мощным напором снизу. И это не говоря уже о продолжавшейся правительством тяжелейшей и совершенно не нужной, ненавистной народу войне и всех тяготах усиливавшейся хозяйственной разрухи. Нельзя забывать и о нараставших противоречиях между устремлениями народов национальных окраин России и нисколько не изменившейся великодержавной политикой русской буржуазии. Ведь страна в течение 1917 года фактически разваливалась, национальные регионы переставали подчиняться власти Центра.

Инстинкт самосохранения заставлял народные массы организовываться вокруг возникших по всей стране Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, с их помощью бороться за удовлетворение своих требований, за установление подлинного, а не ограниченно-буржуазного народовластия. А русская буржуазия, всегда отличавшаяся не только невероятной алчностью, но и поразительной политической близорукостью, не желала – точно так же, как и в сегодняшней России – «делиться», идти на уступки трудящимся массам. Почти как сейчас, она стремилась избежать проведения социальных реформ в интересах большинства населения, исходила из принципа: «сначала – успокоение, стабильность, установление “порядка”, “твердой власти”, а уж потом — реформы». Прав был Джон Рид, когда в своей знаменитой книге «Десять дней, которые потрясли мир» замечал: «Буржуазии следовало бы лучше знать свою Россию». Но разжиревшая на войне верхушка капиталистов тогда точно так же не знала, не понимала и не желала знать и понимать свой народ, как и нынешняя российская криминально-олигархическая каста, сколотившая баснословные состояния на грабеже государственной собственности при ельцинском режиме. Ну что ж, как учит история, за незнание и непонимание собственной страны и ее народа, за игнорирование их нужд и потребностей правящему классу, обслуживающей его интересы политической власти всегда рано или поздно приходится платить по самому суровому счету. Бездарная, узколобая политика дореволюционной русской буржуазии обернулась полной утратой ею и власти, и собственности. Не хочу быть пророком, но если теперешняя власть не пересмотрит своего курса, не откажется от навязанных России обманом и совершенно чуждых ей неолиберальных «ценностей», то не исключаю, что и эту власть, и обслуживаемый ею крупный капитал может ждать не менее суровая расплата…

 

8.

 

Нынешние критики Октябрьской революции, оценивая ее не в рамках конкретной исторической действительности того времени, а на основе современных политических и нравственных критериев, вменяют в вину ее организаторам несоблюдение прав человека, пренебрежение западными демократическими ценностями, отсутствие в практике новой власти представительных учреждений и т.д. На мой взгляд, подобные обвинения совершенно бессмысленны. Необходимо напомнить, что на протяжении четверти тысячелетия ордынского ига Россия была подключена к кругу восточных государств и переняла от них немало черт азиатской деспотии. Эти черты постоянно проявлялись в русском абсолютизме — не только при Иване Грозном или Петре I, но и в условиях выхолощенной и совершенно бессильной демократии, «дарованной» в 1905 году под страхом революции Николаем II. В полной мере проявились (и не могли не проявиться) эти черты и при большевистском режиме — и в первые послереволюционные годы, и особенно в условиях сталинского самодержавия, установленного вскоре после смерти Ленина.

Мне кажется, во многом правы те, кто усматривает в послеленинской эпохе советской истории (о которой речь еще впереди) попытки осуществить на практике нечто вроде того, что характеризовалось Марксом как «азиатский способ производства». Другими словами — на основе полнейшего огосударствления создать и формально провозгласить социалистическим обществом такую социально-экономическую формацию, которая по многим признакам напоминает скорее царства Древнего Востока или империю инков в Перу. Разумеется, это не капитализм. Но социализм ли это или какая-то особая его разновидность, специфически российская переходная модель, не имеющая аналогов в более развитых и культурных странах?

Профессор Калифорнийского университета (Беркли) Мартин Малиа в своей вышедшей в Париже в 1980 году книге «Comprendrelarevolutionrusse» вообще определяет советский социализм как общество, где попросту отвергалось и уничтожалось все то, что считалось капитализмом. Но ведь мало провозгласить революцию и общество социалистическими, громогласно, но без особых на то оснований заявить об окончательной победе в стране социализма (как это сделал Сталин в 1936-м) и о его вступлении в «развитую» (или «зрелую») стадию (это уже «заслуга» Брежнева в 1967-м). Надо еще воплотить в жизнь некие специфические для социализма принципы и черты общественной системы.

Так можно ли считать социалистическим общество, где общественная собственность подменена государственной, где государство подавило и заменило собой само это общество? Где власть народа, трудящихся на деле (на словах-то все было замечательно) оказалась подменена властью партии, власть партии — властью бюрократического аппарата, а власть этого аппарата, в свою очередь, — диктатом узкой прослойки высшей партийно-государственной и хозяйственной номенклатуры? Где эта номенклатура постоянно воспроизводит саму себя, никем и ничем не контролируется и в итоге оказывается неспособной адекватно реагировать на меняющиеся требования времени, а потому обреченной на застой и последующий крах? Куда, в конечном счете, пришло общество, которое изначально задумывалось как самое справедливое, свободное, демократическое, основанное на принципах равенства и отвечающее коренным интересам трудящихся?

Когда задаешь себе все эти вопросы, то, на первый взгляд, представляется, что прав оказался Г. Плеханов, летом 1917 года предупреждавший большевиков, что «русская история еще не смолола той муки, из которой со временем испечен будет пшеничный пирог социализма». Тем не менее, как мне кажется, принять тогда, в 1917-м, этот тезис Плеханова (по-марксистски, казалось бы, совершенно верный) было бы ошибкой. Это означало бы не только отказаться от планов взятия власти в России, что само по себе было бы непростительной глупостью: не существует политических партий, которые не стремятся взять власть в свои руки. Для этой цели они создаются и действуют, но далеко не у каждой есть мужество принять на себя такую ответственность, тем более в той невероятно сложной обстановке, которая сложилась в России к осени 1917 года. Это значило бы еще и не воспользоваться уникальным историческим шансом, не попытаться приступить к строительству нового общества, то есть к выполнению на практике вековой мечты всех социалистов, более того — тысячелетней мечты человечества о «царстве свободы, равенства и справедливости» (сколь бы наивно и выспренно ни звучало это сегодня для наших современников). Взять власть в тогдашней расползавшейся по швам, реально никем не управляемой, погружавшейся в пучину анархии России было императивом времени, сознаваемым или неосознанным требованием революционизировавшихся масс. Если бы не Октябрь, массовая стихия смахнула бы большевиков с политической арены точно так, как смахнула она кадетов, эсеров, меньшевиков, и открыла бы путь тому резкому сдвигу вправо, тому реакционному военному перевороту, о котором говорилось выше.

Ни в коей мере не оправдывая ни красный, ни белый террор, следует все же отметить, что большевики, использовав поначалу в своих политических целях анархическую стихию масс, потом, уже придя к власти и столкнувшись с необходимостью управлять этой темной, мрачной силой, попытались оседлать ее, ввести хоть в какое-то русло. Кто знает, каких еще более страшных масштабов могла в противном случае достичь захлестнувшая страну новая пугачевщина, над которой на протяжении некоторого времени, по существу, вообще никто не был властен.

Наш известный историк профессор В. Сироткин как-то в беседе со мной поведал о своем первом приезде в Париж в начале 60-х. Еще остававшиеся тогда в живых эмигранты-петербуржцы рассказывали ему в кафе «Доминик» о том, как они уже в апреле-мае 1917-го сидели в парадных своих домов с охотничьими ружьями и топорами, обороняясь от пьяной солдатни и матросов, а также от выпущенных Временным правительством вместе с политзаключенными уголовников, грабивших всех подряд. И эта волна безнаказанных грабежей, поджогов, насилия, убийств охватила тогда всю страну. Воцарилась действительно настоящая анархия. Население готово было принять любую власть, любой строй, лишь бы было покончено с этим хаосом, или, как сказали бы сегодня, «беспределом» деклассированных, уголовных элементов.

Увы, историческим фактом является то, что, слившись вскоре с большевиками, эта малограмотная, переполненная лютой ненавистью ко всему, что хоть чем-то отличалось от нее самой, «вольница» вскоре поглотила и образованное, мыслившее европейскими категориями ядро большевистской партии. «Вольница» сама стала в значительной мере определять вектор дальнейшего развития страны и соответствующую идеологическую доктрину, кроме названия не имевшую почти ничего общего с марксистскими представлениями о социализме. Такой исход событий представляется закономерным, если учесть, насколько тонким был слой образованных большевистских руководителей. Вот красноречивое свидетельство философа Л. Шестова, относящееся к 1920 году: «Непросвещенные, бездарные и тупые люди облепили тучами большевистское правительство, превращают в карикатуру даже то, что есть у большевиков лучшего и достойного». А большевики, по его словам, «недоумевают и огорчаются, как это случилось, что все хамское, бесстыдное и пошлое, что было в России, пошло с ними и почему у них так мало стоящих людей». Ну, а могло ли, спрашивается, произойти иначе в огромной крестьянской стране с неразвитым гражданским обществом, с крайне низкой политической и общей культурой (даже в 1920 году одна треть населения оставалась неграмотной)? Можно ли было избежать национальной трагедии в тогдашней России, переживавшей глубочайший раскол, крайнюю поляризацию политических и социальных сил?

Кстати, события того времени поразительным образом перекликаются с тем, что происходило в России и на переломном рубеже 1980-1990-х годов. К действительно существовавшим тогда в стране демократам типа А. Сахарова и его немногочисленных единомышленников на волне массового недовольства народа политикой власти примкнуло и быстро одержало верх огромное количество мерзавцев и преступников. Они быстро сообразили, что в условиях нежданно-негаданно свалившихся на страну свободы и демократии, пользуясь бездарностью партийно-государственного руководства и наивностью демократической оппозиции, можно быстро и безнаказанно разграбить государство, сколотить огромные состояния и, пока эта благодать не успела закончиться, успеть удрать куда-нибудь подальше от родных краев. Давно пора признать, что демократия у нас (как и социалистическая по своему потенциалу Октябрьская революция) вчистую проиграла облепившим ее (как и большевиков в 1917-м) темным силам. Что в обоих случаях – хотя и в разных формах – власть в немалой степени досталась вовремя приспособившимся к новым веяниям негодяям, а плодами воспользовались элементы, совершенно чуждые первоначальным замыслам вдохновителей и организаторов общественных преобразований…

 

9.

 

Но вот власть в стране взята. Дальнейшая логика революционной политической борьбы предполагала выбор большевиками одного из двух вариантов. Либо создавать коалицию всех социалистических партий — то есть путь вполне определенного политического и социально-экономического развития, углубления едва начавшегося после Февраля демократического процесса; другими словами, придерживаться российского варианта того пути, по которому пошла европейская социал-демократия. Либо установить диктатуру пролетариата как высшую форму прямой народной демократии, а по существу, диктатуру одной партии, одной идеологической доктрины, объявляемой единственно верной и непогрешимой. Такой путь предполагал немедленное осуществление в отсталой крестьянской стране доктринальных установок, канонами марксистской теории предназначенных для далекого будущего высокоразвитых, передовых стран. Речь в этом случае должна была идти о введении основ коммунистического общества, трактуемого самым примитивным образом. Главное, чтобы его идеи были доступны для усвоения необразованными массами, жаждущими, однако, неотложных перемен и скорейшего прихода некоего «светлого будущего».

В отказе от первого из этих вариантов, от создания коалиционного правительства всех социалистических партий, ряду историков, в том числе и мне, видится главная, принципиальная и трагическая ошибка большевиков, Ленина.Это была первая развилка в истории новой, только что возникшей Советской России. Непосредственно во время работы IIВсероссийского съезда Советов в ночь с 25 на 26 октября 1917 года возможность — по крайней мере, теоретическая — выбора именно такого спасительного для страны пути еще существовала. Она была сведена на нет такими максималистами, как Л. Троцкий, и вопреки стараниям левых и центристски настроенных меньшевиков (Ф. Дан, Ю. Мартов) и умеренных большевиков (Л. Каменев, А. Луначарский и др.). Если бы страна сумела тогда пойти по этому пути, не было бы нужды разгонять Учредительное собрание — почти 87 процентов его депутатов составляли социалисты разног толка и оттенков. Не было бы и условий ни для успеха правого военного переворота, ни для кровопролитной, братоубийственной Гражданской войны. Вероятно, не произошло бы — по крайней мере, в известных нам теперь формах и масштабах — всей последующей национальной трагедии. Эта возможность была упущена сразу — и навсегда.

Здесь, правда, необходимо напомнить о следующем. Во-первых, большевики все же на какое-то время – вплоть до мятежа в июле 1918 года — поделили власть с левыми эсерами. Во-вторых, поначалу у большевиков вообще была скорее иллюзия контроля над всеми властными рычагами, а на самом деле полнотой реальной власти над страной они еще не располагали. Эта власть в октябре 1917-го буквально валялась на полу, они подняли ее — и правильно, на мой взгляд, сделали. Очевидно и то, что очень долго большевики не контролировали власть. Скажем, у них «под носом» жил и вел подрывную деятельность Керенский, которого не так уж трудно было выявить и поймать. Запрещенные буржуазные газеты (не говоря уж о левых социалистических) хоть и нерегулярно, но продолжали издаваться. Власти на местах очень часто не подчинялись Центру, считая истинной властью самих себя и игнорируя указания из Петрограда, а потом из Москвы. Мой отец, которому в 1918-1919 годах шестнадцатилетним юношей довелось трудиться в Кремле, на прямом проводе у Ленина, как-то в порыве редкой для него откровенности рассказывал, что иногда приходилось по нескольку раз повторять одни и те же телеграфные сообщения и приказы. Ведь анархия в стране никуда не исчезла, нужны были годы, чтобы совладать с ней и добиться беспрекословного выполнения указаний.

Порой я задаю себе вопрос: а можем ли мы быть полностью уверены, что не была поэтому сознательно преувеличена роль центральной власти и в деле расстрела царской семьи? Ведь Центр впоследствии просто не мог без ущерба для своего авторитета признать, что столь важная акция произошла без его ведома и согласия, хотя именно это и могло тогда случиться. Анархиствующие элементы в Екатеринбурге вполне в состоянии были проявить здесь – особенно перед лицом наступления белых — собственную инициативу, не считаясь с мнением Москвы или предпочтя поставить ее в известность postfactum. Как и многое другое в истории, все последующие интерпретации могли оказаться легендой. (Конечно, эту акцию нельзя не осуждать – особенно в отношении безвинных членов царской семьи; свергнутый император, как и предполагалось в начале 1918 года, должен был предстать перед судом народа и понести заслуженное наказание; расстрел без суда и следствия – дело, безусловно, совершенно незаконное, хотя, следует признать — в условиях лета 1918 года современникам эта мера казалась вынужденно необходимой и не вызвала сколько-нибудь серьезной реакции в обществе: людям, боровшимся тогда за собственное выживание, было просто не до этого).

В-третьих, нежелание большевиков иметь дело с меньшевиками и эсерами свидетельствовало еще и о слабости этих партий, с которыми, как тогда казалось, не о чем было и говорить, а не то что делиться властью. Наконец, в четвертых, большевики в действительности на протяжении многих месяцев после Октября и не рассчитывали сохранить власть на долгий период. Весь предшествующий исторический опыт учил их тому, что, быть может, они продержатся чуть дольше, чем якобинцы или Парижская коммуна, а может, и меньше. Главное ведь заключалось для большевиков в том, чтобы разбудить передовую Европу, дождаться пролетарских революций в более культурных и развитых европейских странах, прежде всего в Германии, а там видно будет. Расчет строился на то, что победивший пролетариат этих стран поддержит большевиков, поможет подтянуть отсталую, крестьянскую Россию до уровня, необходимого для начала строительства социалистического общества. Под влиянием общего революционного подъема в Европе многим в тот период казалось, что человечество стоит в преддверии всемирной пролетарской революции. Самое интересное, о чем сейчас предпочитают не вспоминать, заключается в том, что большевики и не думали рассматривать себя властью всерьез и надолго, готовы были в любой момент вновь уйти в подполье. Такая готовность сохранялась даже в 1918 и 1919 годах. Часть денежных средств даже предполагалось перевести за границу в расчете на подготовку будущей революции. Октябрь же какое-то время рассматривался как набатный колокол мировой революции – не более того. Анализируя события тех лет, Ленин отмечал: «Мы и начали наше дело в расчете на мировую революцию».

Конечно, не самым лучшим образом сказалась и специфика большевизма как идейно-политического течения российской социал-демократии. Правда, здесь следует сделать серьезную оговорку. На мой взгляд, большевистская партия была абсолютно адекватной условиям царской России. Действие всегда порождает противодействие: царистской, самодержавно-феодальной, воинственно антидемократической общественной системе могла реально противостоять только такая партия, как созданная Лениным РСДРП(б). Что, собственно, и подтвердил весь ход развития российской истории в переломном 1917 году. Это — во-первых. А во-вторых, оказалось, что большевики лучше и точнее всех других политических партий отражали и выражали волю и настроения огромного большинства российского населения. И все отрицательные черты политической доктрины и методов деятельности большевистской партии представляют собой не что иное, как зеркальное отражение наиболее характерных черт менталитета нашего народа, органического неприятия им чужих, западных схем, методов и моделей поведения, политического и иного действия.В самом характере нашего народа все перемешано самым невероятным образом: и душа нараспашку, и доверчивость, и злобная подозрительность, и доброта, и отходчивость, и мессианизм, и убежденность в особом пути России, и нетерпение, и нетерпимость, и максимализм, и вера в разного рода чудодейственные рецепты и в скорое наступление «светлого завтра»…

Каков народ, такова и партия, сумевшая в условиях тогдашнего хаоса и анархии не только принять на себя ответственность за судьбу страны, но и в невероятной по сложности обстановке войны и разрухи удержать власть, долгие годы вести за собой массы и в значительной мере сохранять их доверие. Ведь неопровержимый факт – ни одна другая партия не смогла, да и попросту не могла справиться с решением тех задач, за которые взялись и которые в значительной мере сумели решить большевики.

Я не открываю здесь решительно ничего нового. Порядочные, совестливые, самостоятельно мыслящие оппоненты и противники большевиков не раз говорили об этом. На рубеже 80-90-х годов, когда в ходе перестройки только-только начали переиздавать работы ранее запрещенных российских мыслителей, наши либералы обожали к месту и не к месту цитировать такого великого нашего философа, как Н. Бердяев. Как это ни удивительно, сейчас они предпочитают не возвращаться к его наследию. Это и понятно, поскольку его диагноз того же большевизма совершенно не совпадает с тем вздором, который несут сейчас либералы-западники. Вот лишь пара цитат из книги Бердяева «Истоки и смысл русского коммунизма». «Большевизм, — писал он, — оказался наименее утопическим и наиболее реалистическим, наиболее соответствующим всей ситуации, как она сложилась в России в 1917 году, и наиболее верным некоторым исконным русским традициям, и русским исканиям универсальной социальной правды, понятой максималистически, и русским методам управления и властвования насилием… Марксизм-ленинизм впитал в себя все необходимые элементы народнического социализма, но отбросил его большую человечность, его моральную щепетильность как помеху для завоевания власти. Он оказался ближе к морали старой деспотической власти». И в этом смысле роль, которую сыграл в нашей истории большевизм, действительно, можно считать далеко не самой положительной.

В огромной степени дали о себе знать и особенности личности и характера вождя большевиков Ленина. Великий стратег и тактик революции, он в данном случае не сумел оценить и предугадать в полной мере последствия сделанного выбора, предвидеть всю немыслимую сложность – даже на короткий срок — руководства гигантской, предельно ослабленной войной и революцией страной. Ленин явно переоценил возможности горстки своих единомышленников руководить Россией с помощью однопартийной диктатуры – и это при острейшем дефиците квалифицированных кадров управленцев, при полном отсутствии всякого опыта государственного строительства, налаживания нормальной работы разрушенной экономики. Больше того – при отсутствии вообще какой бы то ни было конкретной, цельной, продуманной программы деятельности той власти, которая в одночасье, столь просто и почти бескровно перешла в руки вчерашних профессиональных революционеров-подпольщиков, которые в лучшем случае штудировали по кружкам и тюрьмам теоретические труды Маркса и Энгельса, а в худшем — даже не умели читать и писать.

Еще одна роковая ошибка Ленина состояла в том, что после победы революции он изменил свои взгляды на демократию, отказался от собственных обещаний того, что пролетариат будет идти к власти под лозунгом демократии и осуществлять свою власть станет тоже на принципах демократии. Ему понадобилось несколько невероятно тяжелых, кровавых лет, чтобы осознать: путь глубокого преобразования страны после победоносной революции – это путь ее постепенного реформирования. А где реформирование, там и демократия. Рано или поздно Ленин – и, к сожалению, только он один среди всей большевистской верхушки — пришел бы, я уверен, к признанию своей ошибки. Надеяться на возвращение Ленина к демократическим первоосновам социализма позволяли его энциклопедическая образованность, его творческое, незашоренное мышление, многолетняя принадлежность к мировой социал-демократии и длительное пребывание в демократических странах Европы. Все это не шло ни в какое сравнение, скажем, с примитивным миропониманием провинциального кавказского боевика “Кобы” Джугашвили, методологически и даже стилистически так никогда и не вышедшего за рамки закамуфлированной под «марксизм-ленинизм» семинарской догматики. Никто другой, кроме Ленина – и уж, конечно, не Сталин, – видимо, не нашел бы в себе мужества и решимости согласиться на демократизацию политической жизни, на допущение многопартийности и т.д. А ведь в ленинские времена – сейчас не принято вспоминать об этом — внутри партии, профсоюзов, Советов, крестьянских объединений и в особенности в сфере культуры самый широкий плюрализм был обыденной нормой и никем не ставился под сомнение. И он был свернут вместе с нэпом только Сталиным.

Легкость победы сыграла жестокую шутку с большевиками. Им не просто казалось — они были искренне и непоколебимо убеждены, что их партии удастся в одиночку справиться со всеми насущными проблемами, в короткие сроки решить стоявшие перед страной экономические и социальные вопросы. Что для них вообще нет отныне никаких непреодолимых препятствий, а значит через непродолжительный период времени, не сегодня, так завтра в России будет установлен полный коммунизм, реализованы теоретические постулаты Маркса. Поистине провидцем оказался Энгельс, который, обобщая революционный опыт различных стран, отмечал: «Люди, хвалившиеся тем, что сделалиреволюцию, всегда убеждались на другой день, что они не знали, что делали — что сделанная революция совсем непохожа на ту, которую они хотели сделать. Это то, что Гегель называл иронией истории, той иронией, которой избежали немногие исторические деятели». В другой работе Энгельс раскрыл тайну гегелевской «иронии истории»: «Это, — писал он, — превращение в свою противоположность, это достижение в конечном счете такого пункта, который полярно противоположен исходному, составляет естественно неизбежную судьбу всех исторических движений, участники которых имеют смутное представление о причинах и условиях их существования и поэтому ставят перед ними чисто иллюзорные цели».

И все же подавляющее большинство населения тогдашней России пошло за большевиками. Те, кто сегодня (как, впрочем, и на протяжении всех послеоктябрьских лет) пытается изобразить большевиков в качестве неких бандитов, узурпаторов власти, либо сознательно вводят в заблуждение самих себя и доверчивую публику, либо просто плохо осведомлены о подлинной истории того времени. Ну, как, спрашивается, могла крайне малочисленная в то время партия – просто горстка людей в многомиллионной стране — без активной поддержки масс захватить власть, в кратчайшие сроки навязать свою волю всей гигантской стране?

Бесспорно, эти массы ничего не понимали в теоретических постулатах марксизма, в спорах социалистов о диалектике, об этапах и движущих силах социальной революции. Но они ощущали в большевиках то, что можно считать главной, определяющей чертой специфически русского характера и менталитета — лежавшую в основе их лозунгов и обещаний справедливость.Большевики, как отмечают в своих трудах, посвященных поведенческим проблемам, современные российские исследователи — экономист М. Алексеев и философ К. Крылов, никого не обманывали и ничего особенного не обещали, кроме установления малопонятной широким массам населения диктатуры пролетариата. И при всем при этом признать власть большевиков согласилось российское крестьянство — абсолютное в то время большинство населения страны, а не только рабочий класс, представлявший тогда явное меньшинство этого населения. Парадокс? Нет, все объяснялось довольно просто: большевики сумели затронуть самую чувствительную струну в характере русских людей — извечную жажду справедливости, чего не было в программных лозунгах ни одной другой партии. Это, кстати, и единственно разумное объяснение того, почему белое движение — прекрасно организованное, в профессиональном отношении великолепно подготовленное, хорошо вооруженное Антантой — потерпело поражение от явно уступавшей ему во всех отношениях Красной армии: за красными была та самая справедливость, которой были лишены белые.

Один из крупнейших отечественных специалистов по предреволюционной истории России С. Тютюкин следующим образом объясняет колоссальный рост авторитета большевиков-марксистов в тот переломный для страны период: «Наша традиционная, глубоко укоренившаяся антибуржуазность, склонность к коллективизму, вечные поиски социальной справедливости, интернационализм вполне корреспондируются с марксизмом. И когда марксистские агитаторы говорили, что насильникам над народом надо ответить насилием, это воспринималось в России с ее “русским бунтом” как должное» («Литературная газета», 2003, №32).

Характерно признание такого далекого от политики вообще и уж тем более от симпатий к левым, социалистическим силам, как философ В. Розанов. Самый социализм, отмечал он в «Апокалипсисе нашего времени» (1918), «как я его ни ненавижу, все-таки замечателен: все-таки ведь социализм выражает мысль о “братстве народов” и “братстве людей”… Социализм есть воистину христианское явление».

 

10.

 

Победу большевиков обеспечила не какая-то заговорщическая деятельность группы злонамеренных фанатиков во главе с Лениным и Троцким. И уж, конечно, не пресловутые деньги германского генштаба, не дающие покоя целым поколениям антикоммунистических идеологов.На что, интересно было бы знать, могли быть употреблены эти деньги, коль скоро они действительно были бы получены? На провоцирование революционных настроений среди рабочих и солдат? Так их большевикам к осени 1917-го впору было охлаждать, а не раздувать — такой остроты они к тому времени достигли. На революционную печатную агитацию в воинских частях? Так революционные листовки и газеты солдатская масса и прочитать толком не могла — по причине своей почти поголовной неграмотности. На приобретение оружия? Так его было более чем достаточно в руках воюющей армии, в том числе и среди солдат петроградского гарнизона.

Но даже если представить себе, что деньги из германского генштаба действительно поступили, скажем, через Ганецкого на нужды издания газеты «Правда». Ну и что это в принципе меняло? Во-первых, большевики, как и другие социалисты большинства европейских стран, со времен Кинтальской и особенно Циммервальдской конференции последовательно выступали за прекращение войны и наказание виновников ее развязывания. Во-вторых,большевики всегда и совершенно открыто говорили о своем стремлении превратить войну империалистическую в войну гражданскую, направленную против местной и международной буржуазии с тем, чтобы окончательно положить конец всем войнам и открыть путь к социалистическому будущему. В-третьих, они никогда не скрывали своего презрения к таким понятиям, как буржуазная мораль, а потому могли только гордиться, коль скоро им действительно удалось бы вести борьбу с одним из своих противников руками другого, а уж тем более использовать чужие, враждебные деньги в интересах пролетарской революции.

Ленина обвиняют в том, что на германские деньги он разлагал армию, с помощью большевистских листовок в окопах призывал солдат покидать фронт и тем самым обрекал воюющую армию на поражение. Но исторические факты говорят о другом. Решающий удар по фронту, окончательно разваливший армию, скорее нанес эсеровский лидер В. Чернов. Занимая пост министра земледелия во Временном правительстве, он самостоятельно принял постановление о предстоящем переделе земель, о грядущем изъятии усадеб у помещиков. Был отменен и запрет на куплю-продажу земельных участков, введенный в начале войны царским правительством. Приходится ли удивляться тому, что сразу после этого десятки тысяч солдат-крестьян рванули с опостылевшего фронта и отправились по домам, чтобы поспеть к долгожданному переделу земли. Какие еще немецкие деньги нужны были в такой ситуации? И на что их расходовать? Вот и генерал А. Деникин в «Очерках русской смуты» отвергал мысль о воздействии большевистских листовок, большевистской печати на солдатскую массу. «Было бы, однако неправильно, — писал он, — говорить о непосредственном влиянии печати на солдатскую массу. Его не было… Печать оказывала влияние главным образом на полуинтеллигентскую часть армейского состава». А в сознании миллионов крестьян, одетых в солдатскую форму, преобладало прямолинейное «“Долой!” Долой вообще все опостылевшее, надоевшее, мешающее так или иначе утробным инстинктам и стесняющее “свободную волю” — все долой!»

Поразительно: годами и десятилетиями фантазируя насчет мифических «немецких денег» большевиков (ибо никаких реальных, документированных доказательств их существования как не было, так и нет), ненавистники Ленина, что называется, в упор не замечают действительно доказанного и не оспариваемого ни одним серьезным исследователем факта. Ведь давно ни для кого не является секретом совершенно реальное, а не мнимое сотрудничество с зарубежной державой одного из тех деятелей «белого движения», которые ныне возводятся в ранг истинных патриотов и даже демократов. Я имею в виду адмирала А. Колчака, который накануне подписания большевиками в марте 1918 года Брестского договора формально поступил на военную службу его величества короля Великобритании. Давно обнародованные документы об этом хранятся в британских архивах. Вся последующая деятельность Колчака – вплоть до самой его гибели — вполне официально направлялась британской разведкой. Конечно, все это очень далеко от гламурного и насквозь лживого фильма «Адмиралъ»…

Важно учитывать еще одно обстоятельство. В условиях продолжавшейся войны и стремления союзников по Антанте любым путем заставить Россию вернуться на поля сражений, пожертвовать еще сотни тысяч или миллионы жизней русских солдат, разведслужбы западных держав предпринимали самые невероятные действия, чтобы скомпрометировать еще лишенную всякого политического опыта Советскую власть и поставить на ее место те силы, которые готовы были бы и впредь проливать русскую кровь во имя интересов Антанты. Историк-американист А. Уткин, тщательно исследовавший президентство В. Вильсона, пишет: «В некоторых отношениях администрация Вильсона в своей ненависти к Советской власти забежала дальше своих партнеров-конкурентов. Так, президент Вильсон санкционировал в сентябре 1918 г. публикацию мнимой переписки между генеральным штабом Германии и Совнаркомом. Идея, разделяемая Вильсоном, была ясна: германские деньги вызвали революционный взрыв в Петрограде. Нужно сказать, что работа была сделана настолько грубо, что британский Форин-офис публично усомнился в аутентичности опубликованных документов, а [госсекретарь США] Лансинг утверждал, что только незнакомство с этими материалами не позволило ему прекратить их публикацию» (Уткин А. Унижение России: Брест, Версаль, Мюнхен. М., 2004). Между прочим, в основном на эти давно отвергнутые серьезными исследователями, явно фальсифицированные «документы» и сейчас постоянно ссылаются наши профессиональные «разоблачители Ленина»7.

Одним из последних образцов топорно сработанной клеветы в адрес Ленина и большевиков стал показанный весной 2005 года Первым каналом телевидения сериал «Гибель империи», талантливо сыгранный, впрочем, великолепными актерами, не совсем понимавшими, очевидно, в какую грязную авантюру втянули их заказчики и продюсеры этого фильма. Сценаристы широко использовали в нем, но довели до совершенно смехотворного воплощения на экране воспоминания начальника петроградской контрразведки в 1917 году полковника Никитина, опубликованные в Париже в 1937 году. Знакомясь в конце 70-х годов в Славянской библиотеке Праги с русскоязычной парижской прессой того времени, я с удивлением узнал, что дикие фантазии Б.Никитина вызвали тогда скепсис и недоверие даже в белоэмигрантской среде. Это не должно удивлять: таким деятелям, как Никитин, надо было находить на чужбине хоть какое-то объяснение краха Временного правительства и оправдание собственной несостоятельности. Ничего умнее, как вновь и вновь объявлять причиной и движущей силой революции «немецкие деньги», они так и не смогли придумать. Удивительно другое: что и сегодня во властных структурах – а Первый канал, как ни крути, все же государственный, контролируемый властью, — находятся люди, готовые преподнести нашим телезрителям эту историко-политическую «осетрину второй свежести» за свежак. Учитывая же широко распространившееся в последние годы историческое невежество наших соотечественников – особенно среди молодежи и подростков, — немалое число людей и впрямь может принять эту заказную клевету (совершенно очевидно приуроченную к 135-летию со дня рождения Ленина) за якобы доказанный факт истории…

Малоубедительно звучат рассуждения о некоем «плане Парвуса», представленном в 1915 году германскому генштабу и предлагавшем использование революционного движенияРоссии для свержения царизма. Вполне вероятно, что сам по себе план А. Парвуса (Гельфанда) – разбогатевшего на финансовых аферах выходца из России, в прошлом состоявшего в РСДРП, — действительно существовал. Но даже в приводимых разными авторами версиях этого «плана» говорится именно о российском революционном движении, а не о какой-то конкретной партии. В последнее время расплодилось немало хорошо оплачиваемых «ниспровергателей» и «разоблачителей» Ленина. Отвергая их попытки обвинить именно большевиков в причастности к выполнению «плана Парвуса», один из старейших исследователей истории общественных и революционных движений России Е. Плимак замечает в книге «Политика переходной эпохи. Опыт Ленина» (М., 2004), что «объективный историк и должен был выяснить, что за партииподразумевались под “революционным движением” в России, ведь здесь были российские националистические партии: украинские, прибалтийские, да и эсеры, о чем знал Чернов, а также большевики».

Плимак, не один десяток лет занимающийся этой проблематикой, приводит в данной связи заключение, сделанное на основе исследования германских архивных материалов автором известной на Западе «Биографии Ленина» Стефаном Поссони. Досконально проанализировав вопрос о том, как Германия и ее союзники «поощряли русскую революцию», Поссони писал: «Германские дипломаты, эксперты в области революции, не избирали определенного революционера, который должен свергать правительство царя. Они предполагали, что нельзя предсказать заранее, что случится, и поэтому поддерживали многих революционеров и многие движения; они, так сказать, ставили на всех лошадей сразу в этих скачках… Они предоставляли революционерам заниматься своими собственными идеологиями, тактикой и планами… Многие из них использовали немцев для своих собственных целей».

Как подчеркивают весьма авторитетные современные российские историки С. Тютюкин и В. Шелохаев в исследовании «Марксисты и русская революция» (М., 1996), «убедительных документальных свидетельств о связи Ленина с Парвусом нет». Ленин, встречавшийся с ним в Швейцарии весной 1915 года, «категорически отверг все его предложения». «Даже если допустить, — подчеркивают эти авторы, — что большевики (не лично Ленин) теми или иными путями получали какие-то денежные суммы из немецких источников, то совершенно очевидно одно: никакими политическими обязательствами перед Германией это не сопровождалось, а предателями своей страны они никогда не были».

Добавлю еще одно: в конце концов, не столь важно, существовали на самом деле «немецкие деньги» или нет. Все равно, как уже было сказано, они ничего не меняли в общей ситуации в стране, которая в канун 1917 года находилась на последних месяцах революционной беременности. Важнее другое: даже самые яростные критики Ленина и ненавистники большевиков никогда ни единым словом не обмолвились о том, что какие бы то ни было денежные средства вообще, так или иначе попадавшие в руки большевистских лидеров, были хоть раз использованы ими в целях личного обогащения, накопления капитала или иным неблаговидным образом. Все до копейки всегда уходило на общее дело, никакой личной корысти у них и в помыслах не было и быть не могло. А вот если представить себе, как поступили бы, попади они в аналогичную ситуацию, деятели, захватившие власть в нашей стране после августа 1991 года, то картина окажется прямо противоположной. Эти господа наверняка разворовали бы целиком не только чужие, но и отечественные деньги. Да, собственно говоря, так и обстояло дело в течение всех лет правления Б. Ельцина и воровской компании его сподвижников (в глубине души сохраняю надежду, что когда-нибудь в будущем они станут и его подельниками на судебном процессе). Достаточно вспомнить отпуск цен, замораживание вкладов населения, приватизацию, залоговые аукционы, на которых за бесценок продавались гигантские промышленные предприятия страны. Да что далеко ходить: самым ярким примером является исчезновение неизвестно куда (впрочем, каждому понятно, куда и в чей карман) почти 5-миллиардного транша МВФ (а по некоторым сведениям – даже двух таких траншей в размере почти 10 миллиардов долларов) накануне августовского финансового кризиса 1998 года. Эти колоссальные средства, предназначавшиеся на то, чтобы защитить Россию от надвигавшегося дефолта, вместо спасения наших сограждан от очередного ограбления обогатили кучку проходимцев, до сих пор сохраняющих ключевые посты в правительстве и возглавляющих крупнейшие компании и банки.

Так что вряд ли стоит упрекать большевиков образца 1917 года в нарушении каких-то нравственных принципов. Мы не знаем реальных фактов относительно пресловутых денег германского генштаба. Но если таковые и существовали, то большевики, будучи прагматиками и профессиональными революционерами, действовали в абсолютном согласии с господствовавшими тогда представлениями о долге и морали, тем более в дни максимального подъема революции. И судить об их действиях следует только и исключительно в рамках этих представлений и норм, на основе совершенно специфических объективных законов, царивших в период революции, в дни борьбы не на жизнь, а на смерть за победу революционной власти.

Интересна в этой связи оценка Ленина одним из главных его идейно-политических противников, уже упоминавшимся лидером эсеров В. Черновым. Публикуя еще в 1917 году в газете «Дело народа» статью о личности Ленине, он перечислял обычный набор обвинений в адрес вождя большевиков вроде «полемических излишеств», недостаточности «моральной чуткости» и «чрезмерного такта» в отношении врагов и оппонентов. В то же время Чернов вынужден был отметить ряд особенностей ленинского характера, которые, вопреки собственному желанию автора, сводили на нет его же собственные попытки бросить тень, умалить достоинства большевистского руководителя. «У Ленина, — признавал Чернов, — есть импонирующая цельность. Он весь как из одного куска гранита и притом весь круглый, как бильярдный шар: зацепить его не за что, и он катится вперед с неудержимостью». И далее: «Ленин – человек, безусловно, чистый, и все грязные намеки мещанской прессы на немецкие деньги – по случаю проезда его через Германию – надо раз навсегда с отвращением отшвырнуть с дороги».

Поразительно убоги непрекращающиеся поныне попытки идейных противников Ленина представить его в качестве чуть ли не агента германской разведки, служившего интересам «второго рейха» в ущерб собственной Родине. Кто-то из великих прошлого сказал: они думают, что двигают мною, а на самом деле это я двигаю ими. Это высказывание вполне можно отнести и к позиции большевиков в отношении «германских денег», если, повторяю, те действительно существовали. Представляю себе в этом случае, как подсмеивались деятели большевистской партии над легковерными идиотами из германского генштаба, которые собственными руками предоставляли им деньги на подготовку мировой революции, в ходе которой от германского рейха не должно было остаться и воспоминания. Так оно, собственно говоря, и получилось, о чем нынешние разоблачители и ниспровергатели Ленина, естественно, стараются не вспоминать.

Наши либеральные публицисты и историки-конъюнктурщики в силу понятных причин обходят упорным молчанием факты, которые не оставляют камня на камне от фальсифицированного ими образа Ленина как «немецкого агента, работавшего на Германию». Вот только один из таких фактов, уже давно известный добросовестным исследователям. 26 (13) декабря 1917 года – два месяца спустя после победы Октябрьской революции – на страницах «Правды» было опубликовано Постановление Совнаркома за подписью Ленина и Троцкого. В нем говорилось «Принимая во внимание, что советская власть стоит на почве принципов международной солидарности и братства трудящихся всех стран; что борьба против войны и империализма может только в международном масштабе привести к полной победе – Совет Народных Комиссаров считает необходимым прийти всеми возможными средствами на помощь левому интернационалистическому крылу рабочего движения всех стран, совершенно независимо от того, находятся ли эти страны с Россией в войне или в союзе, или же сохраняют нейтральное положение.

В этих целях Совет Народных Комиссаров постановляет ассигновать на нужды интернационального движения в распоряжение заграничных представителей Комиссариата по иностранным делам 2 миллиона рублей».

Как свидетельствуют материалы, опубликованные в сборнике «Коминтерн и идея мировой революции: Документы» (М., 1998), такого рода средства на помощь рабочему движению в других странах, прежде всего на свержение «второго рейха» в Германии, не раз направлялись и впоследствии. Ничего себе «немецкий агент» Ленин, расходующий такие средства на подрыв правящего режима в стране, на которую он будто бы «работал»!…

Никто не станет отрицать, что все помыслы Ленина — наряду с освобождением от гнета капитала российского пролетариата, которому он отдал всю свою жизнь, — были связаны именно с мировой революцией, с распространением революционного опыта России на другие страны, и прежде всего – на Германию. Он ждал германской революции на протяжении всего 1918 года, жадно ловил любые известия о выступлениях немецкого рабочего класса, усиливавшихся волнениях среди солдат и матросов продолжавшей воевать Германии. Все брест-литовские уступки были для него сущей чепухой: он был уверен, что в самом скором времени неизбежная германская революция не оставит камня на камне от унизительных статей мирного договора с кайзером.

И политологический, как мы сказали бы сегодня, прогноз Ленина оправдался: в ноябре 1918 года в Германии действительно произошла революция, кайзер был свергнут, появились рабочие и солдатские Советы. Новое правительство составили социал-демократы. Активно действовали те, кого можно назвать германским вариантом большевиков, — члены «Союза Спартака» и так называемые независимые социалисты. Как пишет А. Уткин в той же книге «Унижение России: Брест, Версаль, Мюнхен», «шанс на победу революции, на реализацию ленинской футурологии стал просматриваться утром 7 ноября 1918 г., когда стали поступать сообщения об овладении революционными силами Гамбурга и о том, что в Ганновере революционные матросы отбили нападение посланных на их усмирение частей, когда стало известно о посылке поезда с тысячами революционеров для ”начала процесса” в Берлине… Старые прусские города стали легкой жертвой революционных войск. К вечеру Советы солдатских и рабочих депутатов взяли под контроль столицу Баварии Мюнхен… Возможно, Ленин никогда не был ближе к реализации своих мечтаний о мировой революции во главе с германским пролетариатом, чем в этот день. На его пути встали те социал-демократы, которые не мыслили себе социализма вне национальных рамок».

Конечно, весь ход российской, европейской и мировой истории мог бы в случае победы пролетарской революции в Германии пойти совсем иным путем. Но что толку гадать об этом! Безусловно, немецким аналогам большевиков начавшаяся революция представлялась выходом из исторического порочного круга, продолжением дела монтаньяров 1792 года, дела парижских коммунаров 1871 года, Октябрьской революции в России 1917 года – делом построения более справедливого общества и более справедливых международных отношений, окончанием безраздельного владычества капитализма, выходом на дорогу социального прогресса. Однако цели восставшего народа оказались несовместимыми с интересами верхушки крупнейшей в стране политической группировки – Социал-демократической партии Германии. Правые вожди СДПГ Ф. Шейдеман, Ф. Эберт и др. пошли на сговор с насмерть перепуганной буржуазией и переживавшими шок от поражения в войне военными кругами. Их объединяла одна общая задача – любой ценой не допустить большевизации Германии.

Ирония судьбы: если в России противники большевиков обвиняли их в измене и стремлении на немецкие деньги подчинить страну Германии, то разношерстная немецкая контрреволюция обвиняла левые силы в измене национальным интересам и попытках за русские деньги подчинить Германию России.Революция была потоплена в крови, а на обломках монархии укрепились у власти правые социал-демократы, поправшие принципы пролетарского интернационализма и предавшие интересы трудящихся Германии. Победившая в надежде на поддержку германского рабочего класса Октябрьская революция осталась в одиночестве – перед лицом многочисленных, сильных и крайне опасных врагов8.

Остается добавить еще вот что. По журналистским делам в конце 70-х – начале 80-х годов мне не раз доводилось бывать в Вене, освещать ход разных международных конференций, встречаться с руководителями Компартии Австрии. И вот что тогда бросилось мне в глаза. В 1955 году, покидая эту страну, командование наших войск, за десять лет до этого освободивших Австрию от фашизма, передало местным коммунистам немало конфискованной у нацистов собственности – предприятия, издательства, гостиницы. КПА стала обладательницей весьма значительных средств, в самой партии всегда было много умных, талантливых людей. И что же? Располагая всем этим, партия не оказывала и не оказывает никакого существенного влияния на политическую жизнь в стране, в ее составе — давно уже в основном люди преклонного возраста. Так что дело не в материальных средствах: если нет условий для революционной деятельности, если народ сам не поднимается на борьбу, никакими деньгами революцию не вызовешь…

 

11.

 

Что же на самом деле помогло горстке большевиков во взбудораженном российском океане 1917 года одержать верх над неизмеримо более сильным противником, причем на всех фронтах? Прежде всего, то обстоятельство, что политика российской государственной власти на всем протяжении XIX- начала ХХ веков полностью опорочила себя в глазах буквально всех слоев и классов российского общества — рабочих, крестьян, разночинцев, значительной части дворянства. У всех у них господствовало часто неосознанное, но твердое ощущение: все в стране прогнило, все несправедливо и неправедно и больше так жить нельзя. Не могу не заметить, что это очень и очень похоже на чувства людей, одерживавшие верх к концу 1980-х…

Удивительно, но факт: одну из честных оценок причин революции 1917 года я обнаружил как-то на страницах ныне уже не существующей «Общей газеты», отличавшейся своей поддержкой неолиберальных и западнических идей. Тогдашнюю Россию, писал автор газеты С. Баймухаметов, «привели к краху именно дворяне. Ответственность за революцию лежит на них как на правящем классе, на интеллектуальной элите общества. И тут есть, о чем подумать интеллектуальной элите нынешней. Не из-за прямого, тогдашнегогнета разразилась революция. Взорвалось прошлое, взорвалась накопленная за века ненависть. Мужик почуял, что пришла, наконец, сладкая возможность отомстить за века унижений.И люто отомстил».

Революционные потрясения 1917 года, безусловно, произошли не из-за «заговора горстки путчистов». В свое время все инсинуации насчет «верхушечного» или «военного заговора» большевиков отверг активный участник революционных событий 1917 года9, автор знаменитых семитомных «Записок о революции» меньшевик-интернационалист Н. Суханов (они были впервые изданы у нас только в 1991-1992 годах). По словам этого настоящего «летописца революции», «говорить о военном заговоре вместо народного восстания, когда за партией идет подавляющее большинство народа, когда партия фактически уже завоевала всю реальную силу и власть, — это явная нелепость». Как будто обращаясь к современным критикам Октября, рассуждающим о том, что большевики совершили верхушечный переворот и опирались лишь на очень небольшие силы, Суханов писал: «Очевидно, восстание пролетариата и гарнизона в глазах этих остроумных людей непременно требовало активного участия и массового выступления на улицы рабочих и солдат. Но ведь им же на улицах было нечего делать. Ведь у них не было врага, который требовал бы их массового действия, их вооруженной силы, сражений, баррикад и т.д. Это – особо счастливые условия нашего октябрьского восстания, из-за которых его доселе клеймят военным заговором и чуть ли не дворцовым переворотом». Зато антибольшевистское выступление юнкеров 29 октября Суханов, наоборот, квалифицирует как заговор, который «был учинен чисто конспиративным путем – без всякого участия масс, против их воли, без их ведома, у них за спиной».

Действительная роль революционной партии в 1917 году состояла главным образом в том, что она улавливала настроения и чувства народных масс, откликалась на их чаяния и выдвигала соответствующие лозунги и программы. И, преодолевая неизбежную стихию и анархию, старалась вводить действия масс в определенное политическое русло, мобилизовать и вести их за собой на взятие власти, на достижение четких и понятных социальных целей. Если бы речь и в самом деле шла лишь о действиях «горстки большевистских заговорщиков», ареной их выступления так и остался бы один Петроград. И тогда действительно можно было бы говорить всего лишь о попытке переворота, а не о революции. Но созвучность большевистских программных лозунгов глубинным настроениям многомиллионных масс позволила крайне малочисленной партии в кратчайшие сроки распространить Советскую власть на обширные территории страны. Переворотбыстро стал подлинной и великой, можно сказать величайшей в мировой истории социальнойреволюцией.

В этом не было, разумеется, никакого чуда. Большевикам удалось лишь в полной мере реализовать и потенциал свободы, рожденный Февралем, не использованный Временным правительством, меньшевиками и эсерами, и потенциал той организации дисциплинированных, профессиональных революционеров, которая формировалась и совершенствовалась Лениным и его соратниками, начиная со IIсъезда РСДРП в 1903 году. Изначально призванная противостоять мощному карательному аппарату царизма, эта организация с честью преодолела все выпавшие на ее долю испытания — от жесточайших репрессий и сибирских ссылок до внедрения в ее ряды охранкой провокаторов и внутренних расколов.

Наличие небольшой по численности, но идейно закаленной, сплоченной организации, обладающей по всей стране прочными связями с рабочими, одетыми в солдатские шинели крестьянами и интеллигенцией, и позволило большевикам чутко улавливать изменения настроений в народных массах. Позволило оперативно отражать эти изменения в своих лозунгах, воплощать в программных установках и вести за собой людей на борьбу за полное, как тогда казалось множеству людей, искоренение системы угнетения и бесправия подавляющего большинства народа, за установление нового строя и торжество социальной справедливости. Именно в силу этого, как признавал в книге «Пути российской революционности» (Франкфурт-на-Майне, 1959) антибольшевистски настроенный историк-эмигрант Б. Кирюшин, трудящиеся «были наиболее сознательными приверженцами партии. Рабочие шли в большевистскую партию не по конъюнктурным соображениям. Они действительно видели за победой большевизма новый строй, справедливый, очищенный от всего балласта старых уродливостей, тяготивших жизнь трудящихся».

Не менее примечательное признание относительно настроений крестьянства — подавляющего большинства тогдашнего населения России — сделал на склоне лет один из виднейших идеологов меньшевизма Ф. Дан, тот самый человек, который открывал в ночь с 25 на 26 октября 1917 года Второй Всероссийский съезд Советов, провозгласивший победу революции. «В октябрьско-ноябрьские дни 1917 года, — писал он в до сих пор не изданной у нас книге «Происхождение большевизма» (Нью-Йорк, 1946), — все помыслы, надежды, страсти миллионов крестьян на фронте были целиком поглощены мыслью о немедленном возвращении домой, а десятков миллионов крестьян в тылу — стремлением, тоже немедленно, приступить к “черному переделу” (захвату и перераспределению помещичьих земель. — В.Б.)… Что действительно привязывало крестьян к новой, советской власти, — это твердое сознание, что эта власть “своя”, которая ни немедленной ликвидации войны, ни немедленному осуществлению “черного передела” никаких препятствий ставить не будет. Тем охотнее представили они целиком победившей большевистской партии самый процесс “конституционного” формирования новой власти».

Кстати, тот же Дан указывает далее в своей книге на важнейшее обстоятельство, определившее поддержку большевиков со стороны большинства крестьянства и в начавшейся вскоре Гражданской войне. «Организованный “фронт Учредительного собрания” не только осудил себя на заведомое поражение, но немало способствовал дискредитации в глазах широких масс крестьянства самой идеи политической демократии в ее “европейских” формах — именно потому, что, сделав эту идею своим знаменем, встал ради ее защиты в Гражданской войне на ту же сторону антибольшевистской баррикады, на которой стояли, более того — главенствовали силы так называемого “белого” движения, то есть силы, в которых крестьяне справедливо видели защитников старых земельных собственников и поборников обратного пересмотра только что произведенного “черного передела”».

Коренное отличие большевиков в революционном 1917-м – это неприятие догматизма, которое было характерно для меньшевиков и эсеров, и способность впитывать в себя, брать на вооружение новые – или преданные забвению старые — идеи, коль скоро они соответствовали быстро меняющимся условиям в стране и находили отклик и поддержку в массах. Вот только один яркий пример. После Февраля эсеры в целом приняли политическую линию меньшевиков, объявивших, что, поскольку Россия не готова двигаться к социализму, то не следует торопиться и с углублением революции. Ради сохранения боеспособности армии и продолжения войны до победного конца, эсеры даже «поступились принципами» и заявили о согласии подождать с аграрными преобразованиями вплоть до окончания войны. «Зато большевики в условиях нараставшего кризиса стали широко использовать эсеровские “наработки”. Еще до Октября они взяли на вооружение эсеровскую аграрную программу, положенную затем в основу Декрета о земле. В ситуации реального распада страны на отдельные территории они воспользовались для воссоздания единства государства идеей федерации. В годы Гражданской войны они попытались воплотить в жизнь идею “военного социализма” и почти одновременно – идею “коллективизации”, разработанную В.М. Черновым еще в предреволюционные годы» (подробнее см.: Миллер В.И. Осторожно: история! М., 1997).

Вот всем этим и отличалась большевистская партия от других, в том числе и левых, политических партий. Те упорно держались за теоретические догмы прошлого, были лишены четкой и ясной перспективы, способной вдохновить массы, и, как правило, не решались выходить за рамки капитало- и законопослушности. Подобная позиция, еще как-то объяснимая в эпоху мирного развития общества, в периоды социальных потрясений, максимального подъема революции была самоубийственной, обрекая эти партии на утрату влияния в массах и неминуемый крах. Именно такая судьба постигла, например, меньшевистскую партию, хотя после Февральской революции на короткий промежуток времени она оказалась едва ли не самой многочисленной и влиятельной политической силой в стране. Однако к осени, в результате своей нерешительной, половинчатой, соглашательской политики, меньшевики полностью утратили былое влияние. Признавая политическое банкротство меньшевистской партии, один из ее правых лидеров А. Потресов сетовал после выборов в Учредительное собрание в петроградской газете «Грядущий день» от 7 декабря 1917 года: «Этой партии сейчас нет у рампы истории. Она уничтожена как политическая величина. Она сведена все равно что на нет, разжалована ходом вещей».

На задворки истории вскоре была отброшена и другая влиятельная в течение 1917 года, особенно среди крестьянства, сила — партия эсеров (ПСР). Как с горечью констатировали в 1921 году ее идеологи на страницах пражского органа партии «Революционная Россия», «исключительно потому, что партия с.-р. не оказалась достаточно сплоченной и решительной, чтобы возглавить во второй половине 1917 г. все еще нараставшую революцию, исключительно поэтому революционная волна прокатилась через ее голову».

В свете того, о чем здесь идет речь, нельзя не обратить внимание на одно характерное обстоятельство — на поразительную метаморфозу, которая произошла с нашими радикал-либералами, вступившими в последнее десятилетие на путь «разоблачений» Октября и большевиков. Прежде, в советские времена, многие из них занимали посты референтов, консультантов, редакторов (я уж не говорю о лицах ранга А.Н. Яковлева, руководившего не один год всей идеологической и пропагандистской работой КПСС10). И, обладая правом визирования печатной продукции, старательно вымарывали из текстов статей и книг минимальные несовпадения с официальной, утвержденной «в верхах» версией истории Октябрьской революции, выискивали любое подобие «ревизионистских и буржуазных блох». Ныне, буквально в одно мгновение превратившись в идейных и непримиримых антикоммунистов, те же самые деятели используют все средства, чтобы не допускать появления в подконтрольных им СМИ малейшего намека на историческую правду. Создают непреодолимые барьеры на пути взвешенных, объективных оценок и серьезных дискуссий об Октябре, об истории большевизма, о семи десятилетиях послереволюционного развития страны. Начатые в годы перестройки поиск и восстановление исторической истины, извращенной в годы сталинщины, сегодня заменил поток откровенной лжи, искажений и фальсификаций. На смену монополии схоластики и догматизма пришла другого рода монополия — антисоциалистического экстремизма и исторического нигилизма. В этом отношении новоявленные «борцы с коммунизмом» из числа бывших преподавателей научного коммунизма, истории партии и политэкономии социализма своей предельной ангажированностью и недобросовестностью не идут ни в какое сравнение со многими гораздо более объективными и честными авторами из числа активных участников антибольшевистской борьбы и эмигрантских исследователей российских революций11.

Меня, кстати говоря, не покидает дерзкая мысль: почему бы разного рода «академикам», «профессорам» и «докторам наук», демонстративно козыряющим ныне «демократизмом», «либерализмом» и «антикоммунизмом», не отказаться от полученных ими в советские времена научных степеней и званий? Ведь ни для кого не секрет, что все без исключения их прежние заслуги целиком зиждились на проклинаемой ими сегодня марксистской методологии. Все они из года в год прославляли социалистические ценности и разоблачали буржуазных идеологов и фальсификаторов истории, западную демократию и рыночную экономику. Чтобы убедиться в этом, достаточно просто почитать названия их диссертаций и публикаций. У того же А. Яковлева вплоть до рубежа 80-90-х годов вообще не найдешь ни одной работы, в которой он не превозносил бы вдруг ставшей ему ненавистной партии и теории марксизма-ленинизма. Казалось бы, если вы такие принципиальные борцы с идеями социализма, признайтесь, что были «липовыми» (или же двуличными) учеными, писавшими и защищавшими свои кандидатские и докторские диссертации по «лженаучным» и «реакционным» канонам, а потому не имеете права в изменившихся условиях носить свои прежние звания и степени. Но такие мысли, разумеется, никому из них даже в голову не приходят…

Но вернусь к тем примерам, о которых собирался сказать. Современные ниспровергатели Октября постоянно указывают, как уже говорилось, на «случайный» характер революции, будто бы прервавшей нормальный, поступательный ход развития страны в 1917 году и ставшей чем-то вроде противоестественного зигзага в истории. Но вот такой видный и непосредственный участник событий тех лет, как лидер кадетов и историк по профессии П. Милюков, которого никак не заподозришь в симпатиях к большевикам, отмечал в своих трудах совершенно иное. «Никакая большая революция, — писал он в вышедшем в Париже в 1927 году двухтомном исследовании «Россия на переломе», — не ограничивается своей первоначальной целью — более или менее драматическим свержением старой центральной власти. Революция есть сложный и длительный процесс: постепенная смена настроений в широких социальных слоях. Нужно время, чтобы этот процесс начался в массах и прошел через все свои естественные стадии. Пока они не пройдены, революция должна следовать своему неизбежному курсу, и не может остановиться на середине. Революционный пожар должен выжечь дотла все, что уцелело от низвергаемого порядка, — не только все учреждения, но и все пережитки психологии. Она останавливается среди созданных ею развалин и произведенного опустошения лишь тогда, когда с удовлетворением замечает, что среди элементов предстоящей реконструкции нет сомнительных: все зелено, но не гнило. Только тогда она успокаивается на социальных и политических достижениях, не допускающих реставрации и наверное не имеющих связи с прошлым. С этой точки зрения “коммунистическая” революция 25 октября 1917 года не есть что-то новое и законченное. Она есть лишь одна из ступеней длительного и сложного процесса русской революции… Большевистская победа лишь продлила общий процесс русской революции. Она только открыла новый период ее. Существенна в этой победе не поверхностная смена лиц и правительств и даже не перемена их тактик и программ, а непрерывность великого основного потока революционного преобразования России, плоды которого одни только и переживут все отдельные стадии процесса».

Полную историческую несостоятельность Временного правительства и представленных в нем политических партий признал вскоре после октябрьских событий и министр-председатель этого правительства А. Керенский. «Топтались, — досадовал он в сборнике статей «Издалека» (Париж, 1922), — везде: и в армии, и в аграрном вопросе, и в вопросе о войне и мире. Можно сказать, все государство топталось на месте, зацепившись за кадетский пень».

Или такой важный вопрос, как ответственность за развязывание террора и Гражданской войны в стране. В этой связи несть числа всевозможным обвинениям наших «демократов» в адрес Ленина и большевиков. Безусловно, часть вины за эту страшную трагедию нашего народа лежит на партии, пришедшей к власти в октябре 1917-го, и на ее лидерах. Разгон Учредительного собрания и заключение позорного для русского патриотического сознания Брестского мира не могли не расколоть страну. Обострению ситуации, инициированию Гражданской войны способствовала и экономическая политика большевистского правительства весной 1918 года: запрещение свободной торговли, усиление хлебной монополии, передача земли не в частную, а в государственную собственность, национализация промышленности, реквизиция продуктов питания у крестьян, создание комбедов и продовольственных отрядов, силой изымавших зерно в деревнях.

Все это так. Но корректно ли не замечать ответственности за террор и развязывание Гражданской войны, которую в не меньшей степени несет и другая сторона, противостоявшая большевикам с первых дней их прихода к власти? Против Советской власти объединенным фронтом выступили тогда самые разнохарактерные силы — от крайне правых военно-монархических группировок до фактически сомкнувшихся с ними в ряде случаев правых эсеров и меньшевиков. Причем в качестве основной формы политического действия эти силы сразу же избрали вооруженные выступления. Военные заговоры, мятежи, поджоги, выстрелы из-за угла — такими методами пытались они вернуть утраченную власть, а в большинстве случаев — и отнятые революцией сословные привилегии, национализированную собственность.

В свою очередь, даже выбирая момент вооруженного восстания, Ленин исходил среди прочего из уверенности, что она на 9/10 произойдет бескровно. И жизнь подтвердила, что он не ошибся в своих расчетах: в 79 городах из 97 Советская власть была установлена мирным путем. Предполагалось, что и в целом переход к новым общественным отношениям удастся осуществить наименее болезненно, по возможности постепенно, без особой гонки.

Именно для того чтобы обеспечить такой плавный переход, Ленин выдвинул концепцию государственного капитализма. Даже в отношении такого непримиримого противника революции, как кулачество, им предлагалось не уничтожение, а достижение договоренности. На VIIIсъезде партии он говорил, что по отношению к кулакам Советская власть придерживается точки зрения Энгельса: в отличие от помещиков, их экспроприировать не надо, а надо ограничить их эксплуататорские стремления.

Чтобы спасти страну от эксцессов Гражданской войны, Ленин в начале сентября 1917 года предложил союз партиям меньшевиков и эсеров на основе лозунга «Вся власть Советам». В те дни реальная возможность такого союза еще существовала, поскольку недавний разгром корниловщины открывал перспективу мирного развития и победы революции. Но тогдашние лидеры эсеров и меньшевиков, к сожалению, предпочли сохранить коалицию с буржуазией, которая, в свою очередь, совершенно не стремилась к удержанию страны на рельсах демократической революции, а все более очевидным образом проявляла заинтересованность в реставрации прежних, гораздо более устраивавших ее порядков, в кровавой расправе над углублявшейся революцией.

 

12.

 

Наша либеральная пресса, привыкшая изображать большевиков некими чудовищами в человеческом облике, скрывает исторический факт: до лета 1918 года политические противники Советской власти практически не подвергались преследованиям и репрессиям. Если не пытаться заново переписывать историю в угоду сегодняшней политической конъюнктуре, то следует признать: массовый и индивидуальный террор летом 1918 года развернули силы контрреволюции. Особенно широкий размах белый террор принял на Дону, Кубани, в Поволжье, Оренбургской губернии, Сибири. На Севере и Дальнем Востоке террор творили и иностранные интервенты, с которыми тесно сотрудничали белогвардейцы.

Первой иностранной державой, принявшей решение вмешаться в Гражданскую войну в России, была Япония, которая еще 30 декабря 1917 года направила свои войска во Владивосток. За ними последовали англичане; два батальона пехотинцев, переброшенных из Гонконга, заняли Мурманск. Полтора месяца спустя английские и французские войска оккупировали Архангельск. Вскоре там же появились и американские воинские части. Одновременно соединения британской армии, базировавшиеся в Греции и Персии, высадились на Кавказе, захватив железные дороги, ведущие в Батуми и Баку. По приказу из Лондона британские суда блокировали российские порты на Черном и Балтийском морях.

Мощной поддержкой контрреволюции стал и мятеж Чехословацкого корпуса – освобожденных из плена бывших военнослужащих австро-венгерской армии. По далеко не полным сведениям, собранным нашими историками, за июль-декабрь 1918 года только на территории 13 губерний белогвардейцы расстреляли 22780 человек. И только в одном июле того же года в результате кулацких мятежей погибло около 4,5 тысячи продотрядников, не щадя себя старавшихся спасти от голода население городов.

Нити заговоров против Советской власти и готовившихся расправ над руководителями молодой Республики Советов сходились в штабе специальных агентов стран Антанты. Действиями заговорщиков руководили английский дипломат Локкарт и его помощник капитан Хикс, военно-морской атташе капитан Кроми. Как признавал впоследствии Локкарт, «мы были центром контрреволюционного движения». Лишь 80 лет спустя из рассекреченных документов стало доподлинно известно, что руководством британской разведки МИ-6 готовилась операция по физическому устранению Ленина, Троцкого и других руководителей большевистского режима. Как явствует из опубликованной в Лондоне в 1998 году книги Г. Брук-Шепарда «Железный лабиринт: западные спецслужбы против большевиков», непосредственное руководство этой операцией было возложено на главного военного агента британского правительства в РСФСР Дж. Хилла и шефа резидентуры MI-6 в Балтии и Москве Э. Бойса. Координацией деятельности контрреволюционных организаций и подготовкой убийства лидеров Советской России занимался британский агент С. Рейли. Руководители стран Антанты разрабатывали планы отделения от России Сибири и расчленения ее европейской части на три отдельных государства. Глава дипломатической миссии США Д. Френсис, как он сам признавал в книге «Россия из американского посольства» (Нью-Йорк, 1923), требовал тогда от президента Вильсона незамедлительной оккупации Петрограда союзными войсками для «демократизации страны». (Параллели с современными попытками Вашингтона «демократизировать» Ирак не могут не броситься в глаза; но, в отличие от Дж. Буша-младшего, Вильсону хватило ума и дальновидности устоять перед соблазном подобной авантюры).

Понадобилось немало времени, чтобы в правящих кругах западных держав осознали бессмысленность и бесперспективность попыток свержения Советской власти с помощью сил местной контрреволюции. Как в конечном счете признал после ознакомительной поездки по Советской России В. Буллит, начальник отдела секретной информации при американской делегации на Версальской мирной конференции, «Советское правительство – единственная мощная сила в России. В настоящее время ни одно правительство России, за исключением социалистического, не может быть установлено иначе, как с помощью иностранных штыков» («Век», 1999, №42). Но осознание этого пришло далеко не сразу. В 1918 же году правительствами западных держав ставилась совершенно определенная задача — свергнуть Советскую власть и немедленно после ареста расстрелять весь состав Совнаркома и руководство большевистской партии. Именно такие инструкции давал своим наймитам Рейли. 20 августа в Петрограде террорист Сергеев убил комиссара по делам печати В. Володарского. Десять дней спустя жертвой террористов стал глава петроградской ЧК М. Урицкий. В тот же день в Москве был тяжело ранен Ленин. Одновременно было организовано крушение поезда Высшей военной инспекции, в котором чудом уцелел ее председатель Н. Подвойский.

Как же, спрашивается, должны были вести себя в такой обстановке большевики? Нынешние их разоблачители и гонители старательно обходят этот вопрос молчанием, голословно сваливая всю вину за последующую кровь, за развязывание Гражданской войны на Ленина, на Советскую власть. Между тем правда состоит в том, что большевики были просто-напросто загнаны в угол, у них не оставалось никакого выхода, кроме как отвечать на террор террором. Через два дня после покушения на Ленина ВЦИК принял резолюцию, в которой предупредил, что «за каждое покушение на деятелей Советской власти… будут отвечать все контрреволюционеры и все вдохновители их». А 5 сентября Совнарком одобрил документ, который вошел в историю как постановление о «красном терроре». Была ли оправдана ли столь суровая мера? Думаю, что да, в сложившейся тогда обстановке у совершенно не окрепшей еще власти просто не оставалось иного пути. Но нельзя забывать, что в качестве массовой меры, в широких масштабах и в форме взятия заложников «красный террор» применялся только в начале сентября. Тогда его жертвами стали 2600 человек. Но уже с середины осени 1918 года репрессии резко сократились, в январе 1919-го ими были охвачены 144, а в феврале – 34 человека.

Правда состоит и в том, что «белый террор» отличался большей массовостью и жестокостью. Как писал покойный историк Ю. Кораблев, ссылаясь, в частности, на исследования Л. Спирина, «за девять месяцев (июнь 1918 – февраль 1919 г.) Чрезвычайные комиссии по приговорам расстреляли на территории 23 губерний 5496 преступников, в том числе около 800 уголовников. Белогвардейцы же за семь месяцев 1918 г. только в 13 губерниях уничтожили в 4 с лишним раза больше рабочих и крестьян, и число казненных постоянно возрастало. Только в одной Сибири весной 1919 года колчаковцы расстреляли несколько десятков тысяч рабочих и крестьян». Даже такой ярый антикоммунист, как Л. Шапиро, признал в работе «Коммунистическая партия Советского Союза», что «в первые месяцы террор применялся лишь от случая к случаю и не принимал организованного характера до лета 1918 г. – начала Гражданской войны, убийства нескольких большевистских лидеров и покушения на Ленина».

Конечно, ошибки и беззакония совершали обе стороны. И советская историография, представлявшая Гражданскую войну как героическую страницу нашего прошлого, безусловно, искажала правду истории. Не героическая это страница, а настоящая национальная трагедия. Но могло ли быть иначе в стране, измученной, истерзанной четырьмя предыдущими годами безумной, никому не нужной империалистической бойни? Разве могла быть «чистой» революция, выросшая на земле, залитой кровью длительной войны, ставил вопрос Ленин в знаменитой статье «Пророческие слова»? Миллионы вовлеченных в революционный водоворот людей не могли не принести с собой в каждодневную жизнь, в быт, во взаимоотношения классов и партий всю свою ненависть, одичалость, экстремизм, порой совершенно бессмысленную жестокость. Как констатировал М. Горький в «Несвоевременных мыслях», мировая «война обнажила зверские инстинкты». А Гражданская война, как это и всегда было в мировой истории, еще более обострила их.

Широчайшие пласты народных масс, поднятые революцией со дна общества и не имевшие шансов преодолеть сословные перегородки ни при дофевральском, ни при дооктябрьском режиме, активно поддержали большевиков, которые в прямом смысле открывали им новую жизнь. Но при этом сами эти массы были совершенно не подготовлены к строительству нового общества ни морально, ни политически, ни тем более в культурном отношении. Они неизбежно вносили в процесс революционного обновления России предрассудки, противоречия, примитивные представления и экстремистские наклонности, присущие мелкобуржуазным слоям отсталой крестьянской страны и к тому времени уже отвергнутые практикой рабочего, социалистического движения в экономически более развитых государствах. Хлынули в структуры новой власти и «нахрапистые карьеристы из мещан, наскоро перекрасившиеся в коммунистов» (М. Восленский) – фантастическое сходство с не менее нахрапистыми карьеристами из «коммунистов» и «комсомольцев», столь же быстро перекрасившимися в «демократов» и «либералов» в 1991-1992 годах. Гигантскую проблему представляло и огромное число примазавшихся к власти (прежде всего на местах и, особенно, к карательным органам) криминальных элементов, которые преследовали собственные цели, не имевшие, естественно, ничего общего с революционными идеалами12. Во многом именно они и стали ударной силой будущих репрессий, в том числе и против большевиков-ленинцев. Вся история свидетельствует, что любое победоносное общественное движение притягивает к себе карьеристов и проходимцев, которые спешат присоединиться к первоначально справедливому делу исключительно ради корыстных целей. Так было во времена Великой Французской революции, когда такие вроде бы несгибаемые монтаньяры, как Жозеф Фуше, Станислав Фрерон, Жан Тельен сначала доказывали свою преданность революции исключительной жестокостью, а впоследствии проявили столь же чудовищную продажность и реакционность (подробнее об этом см.:Молчанов Н. Монтаньяры. М., 1989). Нечто подобное повторилось и после Октябрьской революции в России…

И, тем не менее, неопровержим тот факт, что с момента установления Советской власти большевистское правительство делало все возможное, чтобы свести к минимуму акты открытого насилия, добивалось, чтобы крутая общественная ломка в стране обошлась без крупных жертв. Не случайно, одним из первых документов нового правительства был принятый 26 октября 1917 года декрет об отмене смертной казни. Даже к самым воинственным своим противникам отношение большевиков в начальный период существования Советской власти отличалось мягкостью и великодушием, граничившими с романтической наивностью еще совсем не изощренных в политической борьбе дилетантов. Сегодня стараются не вспоминать об этом, но никуда не деться от такого, например, факта, что большевики освободили под честное слово не только бывших министров Временного правительства, но и юнкеров, сражавшихся с отрядами Красной гвардии при штурме Зимнего дворца и обещавших не поднимать больше оружия против новой власти. Точно так же был прощен и «под честное слово офицера» отпущен на свободу разбитый под Пулковом генерал П. Краснов. Правда, и юнкера, и Краснов тут же нарушили свои клятвы и начали вооруженную борьбу с теми, кто проявил к ним великодушие. Большевики явно надеялись на мирное течение революции, на то, что удастся обойтись без гражданской войны и террора. «Нас упрекают, что мы арестовываем, — говорил Ленин в декабре 1917-го, — да, мы арестовываем, и сегодня мы арестовали директора Государственного банка. Нас упрекают, что мы применяем террор, но террор, который применяли французские революционеры, которые гильотинировали безоружных людей, мы не применяем и, надеюсь, применять не будем».

Мне представляются очень интересными свидетельства, содержащиеся в дневниках занимавшего в 1917 году пост атташе французского посольства в Петрограде графа Луи де Робьена, которые до сих пор не переведены на русский язык (DeRobienLouis. Journald`undiplomateenRussie. 1917-1918. Paris, 1967). Они дают возможность не только довольно отчетливо представить себе тогдашнюю обстановку в России, но и тот колоссальный нажим «слева», со стороны разбуженных масс, которому подвергались оказавшиеся у власти большевики и их лидеры. 18 ноября 1917 года де Робьен пишет: «Новый режим держится исключительно на двух людях – Ленине и Троцком. Экстремистски настроенные силы, особенно матросы, все чаще обвиняют их в бездействии. Не исключено, что однажды эти два апостола большевизма станут своего рода меньшевиками в сравнении с более решительными людьми». А 12 декабря замечает: «Нынешний режим в России можно охарактеризовать как солдатскую диктатуру. Они, солдаты, поддержали большевиков, обещавших мир, но теперь хотят “обойти большевиков”, взять верх над Лениным. Эти простолюдины, которым в течение четырех лет позволяли убивать и за это награждали крестами, ныне убивают по инерции, неосознанно. Им незнакомы другие аргументы, кроме “аргументов винтовки”. Сегодня городские рабочие и красногвардейцы предстают хранителями порядка перед лицом разнузданной солдатни, которая не подчиняется какому-либо принуждению, какому-либо праву, погрязла в анархии».

Не соответствуют действительности распространяемые неолибералами и частью национал-патриотов утверждения о том, что Ленин, большевики несут будто бы ответственность за истребление «цвета» российского офицерства. Как свидетельствуют изыскания и подсчеты российских специалистов по истории Гражданской войны, в рядах Красной Армии в тот период сражалась почти половина бывшего офицерского корпуса старой армии, в том числе 33 процента окончивших Академию Генерального штаба (А. Кавтарадзе, А. Литвин). По сведениям других отечественных историков, общее число кадровых офицеров, служивших в те годы в красноармейских частях, более чем в два раза превышало их количество у белых (И. Лившиц).

 

13.

 

На протяжении всех последних лет наши СМИ и ряд недобросовестных ученых пытаются навязать нашим гражданам такой образ Ленина, в котором заинтересован новый правящий в стране класс. Для буржуа всех оттенков Ленин был и всегда будет гораздо более опасен и страшен, чем даже Сталин. И вот почему. Личность Сталина всегда при желании можно трактовать – и это не будет особым искажением правды — как державника, государственника, а его деятельность преподносить как защиту высших национальных интересов России. Были, мол, у него определенные перегибы, ошибки, но главное – он обеспечил создание мощной державы, добился победы в Великой Отечественной войне. Я, например, нисколько не удивлюсь, если нынешняя власть ради спасения своих позиций и дальнейшей изоляции левых сил рано или поздно провозгласит Сталина великим героем, а себя – продолжателем его усилий по укреплению национального величия Отчизны. Самое удивительное, что немалая часть левых кругов, относящая себя к сторонникам социализма и всерьез почитающая Сталина как марксиста-ленинца, своими панегириками в адрес сталинской политики фактически помогает нынешней буржуазной власти поддерживать мифы о величии «вождя народов» (больше того, при резком обострении ситуации Сталина могут провозгласить своим предтечей и ультраправые силы, в том числе откровенные нацисты, которых не так уж мало в нашей стране). Боюсь, левые круги очень пожалеют о своей теперешней просталинистской позиции, когда власть в очередной раз перехватит их лозунги и нанесет по ним удар с помощью их же собственного идола. Одного эта власть и ее идеологическая обслуга не сделают никогда и ни при каких условиях – не признают подлинного исторического величия Ленина. А причина проста: Ленин был и навсегда останется символом социального освобождения людей труда. А этого больше всего на свете страшатся господствующие классы по всему миру, какими бы передовыми и цивилизованными они себя ни провозглашали и каких бы высот в экономическом и политическом развитии ни добивались.

В этом основная и единственная причина того, что класс крупных собственников, служащая его интересам правящая верхушка и продажная журналистика делают все возможное, чтобы изобразить Ленина неким человекоподобным чудовищем, фанатичным догматиком, жестоким садистом, чуть ли не ненавистником России. Это совершенно сознательная политическая линия, использующая историческое невежество значительной части нашего населения и леность, нелюбопытство ума, которые еще Пушкин называл характерными, к сожалению, особенностями русского человека. А ведь достаточно проявить малейшее любопытство, полистать страницы последних томов Полного (синего) собрания сочинений Ленина, чтобы убедиться: ничего нового обнародованные в последние годы якобы сенсационные документы и основанные на них многочисленные «заказные» книги, телепрограммы и фильмы не привносят. Любому внимательному, вдумчивому читателю все это было известно и прежде. Вопрос в другом: как истолковывать эти документы?

Для этого надо хотя бы добросовестно проследить судьбу тех документов, которые, например, нынешние ниспровергатели и разоблачители Ленина объявляют доказательством его необузданной жестокости. «Грозные приказы» действительно можно встретить во множестве ленинских документов времен Гражданской войны и первых лет после нее. Конечно, сейчас, в условиях мирного развития, относительной стабилизации в обществе и господства совершенно иных морально-этических норм очень легко осуждать содержащиеся в указаниях Ленина высказывания типа «посадить», «расстрелять», «повесить». Но критики Ленина почему-то не удосуживаются проверить, как на практике выполнялись подобные указания. Сколько на самом деле, кого, где и за что конкретно посадили, расстреляли, повесили по ленинскому приказу. Ниспровергателям Ленина это не просто не интересно, но и совершенно не нужно, поскольку в этом случае рушится вся их затея. Потому что выяснится, что явную гиперболу, своего рода педагогическую профилактику они приняли за чистую монету и на этом основании всерьез попытались представить Ленина каким-то кровавым маньяком, чуть ли не предшественником Сталина.

Позволю себе напомнить несколько примеров из реальной истории тех лет. 1918 год. Декрет Ленина об образовании поставил задачей «немедленный переход к политехническому образованию». «Необходимо, — писал он, — срочно составить принципиально новые учебные программы, чтобы обучающийся имел широкое общее образование, основы политехнического образования». И заканчивал словами: «Если таких программ нет, повесить Луначарского».

В октябре 1921 года нарком иностранных дел Чичерин жалуется Ленину на произвол чекистов. В Армавире, Туапсе, Новороссийске, по его словам, они вскрывают дипломатическую почту, проводят обыски. В ответ Ленин отдает приказ: «…Арестовать паршивых чекистов и привезти в Москву виновных и расстрелять». Письмо завершается четким указанием: «Подвести под расстрел чекистскую сволочь». «Чекистская сволочь» никуда не скрывается от расправы, а спокойно ждет наказания. Оно следует незамедлительно: провинившихся чекистов приговаривают к двухнедельному изучению инструкции, определяющей рамки их деятельности.

Все это вовсе не единичные случаи. Вот еще образчики ленинских эмоциональных приказов: «За срыв монументальной пропаганды Луначарского следует повесить». В письме П. Богданову (1921) Ленин еще более категоричен: «Коммунистическую сволочь следует сажать в тюрьму, а нас всех и Наркомюст, сугубо, надо вешать на вонючих веревках». Ну и что? Кого-нибудь вешали или сажали? Да ничего подобного. Все прекрасно понимали, что Ленин использует эти грозные фразы в воспитательных и предупредительных целях, а вовсе не для буквального исполнения. Это во времена Сталина устные и телефонные указания и намеки вождя, не говоря уже о подписываемых им расстрельных списках, выполнялись немедленно и неукоснительно, зачастую с опережением в темпах и масштабах — как пятилетки. О помиловании тут и речи быть не могло. И это тоже, кстати, резко отличало ленинские времена от сталинских. Когда кого-то пытались избавить от ареста или наказания, сотни людей обращались напрямую не в ЧК, не в Политбюро, а лично к Ленину. И в большинстве случаев это помогало. Яркий пример — неоднократные ходатайства Горького за деятелей культуры. Скажем, осенью 1919 года он просит Ленина освободить арестованных интеллигентов, связанных с партией кадетов. Ленин отвечает, что «околокадетские профессора дают сплошь и рядом заговорщикам помощь. Это факт». Тем не менее он собирает специальное заседание Политбюро ЦК РКП(б), которое принимает постановление: «Предложить т.т. Дзержинскому, Бухарину и Каменеву пересмотреть совместно списки и дела арестованных во время последних массовых арестов». Через неделю дела арестованных начали пересматриваться, большинство из них было освобождено. В том же году Совнарком и Верховный революционный трибунал при ВЦИК освободили от суда и наказания всех членов политических групп и партий, которые объявили об отказе от вооруженной борьбы с Советской властью.

Аналогичным образом Ленин реагировал на просьбы рядовых граждан. В январе 1921 года прихожане церкви при Военно-медицинской академии Петрограда просили отменить распоряжение о ликвидации церкви. «Т. Красиков! — пишет Ленин члену коллегии Наркомюста, — Удобно ли, даже при особых условиях, превращать церковь в клуб? Есть ли налицо какие-либо особые условия? Не лучше ли отменить и вернуть церковь?» Вообще отношение Ленина к церкви и к верующим было далеко не таким, каким оно изображается нашими теперешними СМИ. Например, в мае 1921 года он настаивал на том, чтобы «не выпячивать вопроса о борьбе с религией» и даже считал возможным допустить «оставление в партии верующих, но заведомо честных и преданных коммунистов». Сама мысль о подобном отношении к верующим была абсолютно невозможной во времена Сталина, Хрущева, Брежнева…

Главное же, принципиально важное заключается в том, что реально проводившийся в 1918 году «красный террор», репрессивные акции последующих двух лет были направлены против действительных врагов революции и новой власти, против тех, кто с оружием в руках сражался против нее или участвовал в заговорщической деятельности с целью ее свержения. Защита власти всеми доступными методами, тем более в экстремальных условиях Гражданской войны — совершенно законное и нормальное явление. Революцию нельзя совершать и защищать в белых перчатках, на всех ее этапах соблюдая в полном объеме демократические нормы. Прояви Ленин и его сподвижники малейшую слабость в борьбе с врагами революции, их, несомненно, ждала бы та же участь, что и вождей левого крыла германской социал-демократии Розу Люксембург и Карла Либкнехта: в 1918 году они были зверски убиты палачами Германской революции.

Как отмечает наиболее, на мой взгляд, глубокий исследователь ленинского наследия профессор В. Логинов13(за свои нетрафаретные воззрения изгнанный в брежневские времена с работы в Институте марксизма-ленинизма и обреченный на долгое молчание), «уже после революции, после Гражданской войны Ленин говорил, как он надеется, что в других странах революция будет делаться более “человеческими” методами. На самом деле наши методы никто никогда не оправдывал с точки зрения морали и нравственности. Это потом высокие советские идеологи придумали “свою” революцию. Сейчас, когда мы стали более или менее свободно обо всем разговаривать, принимать высокоморальную позу и осуждать те ужасные, но единственно возможные (в той ситуации) методы по меньшей мере некорректно. Надо знать историю. Надо знать, как было. А вот когда эту систему репрессивных мер, предназначенную только для той чудовищной драки, которая и с т о р и ч е с к и случилась в России, Сталин применил в других условиях — вот тогда это стало преступлением» (Логинов В. «…Мы создали чудовищный образ Ленина». – Караулов А.. Вокруг Кремля. Книга политических диалогов. М., 1990).

Нелепо и исторически безграмотно проводить параллели между между деятельностью Ленина и Сталина, ставить их на одну доску. Репрессии сталинских времен осуществлялись тогда, когда реальной внутреннейугрозы со стороны организованных противников Советской власти в конце 30-х годов не существовало. Если какая-то угроза и была, то не для Советской власти, а для личной властисамого Сталина. А это совсем не одно и то же. Сам Сталин полностью отождествил оба понятия и, более того, смог убедить значительные массы населения в подлинности такого отождествления. Однако Советская власть, даже кастрированная на сталинский манер, вовсе не исчерпывалась личной властью вождя, как и социализмом по-сталински не исчерпывался социалистический путь развития как таковой.

Приведу одно довольно яркое свидетельство. В марте-апреле 1936 года, во время своей последней поездки за границу, Н. Бухарин вел длительные беседы в Париже с высланным еще в 1922 году из Советской России левым меньшевиком Б. Николаевским, который много лет спустя, в 1959-м и 1964 годах, в обширных интервью рассказал о содержании этих бесед. Показывая принципиальное различие между террором революционных лет и сталинским террором 30-х годов, Бухарин, по словам Николаевского, говорил: «В 1919 году мы, большевики, сражались за жизнь. Да, мы расстреливали людей, но мы рисковали и своими жизнями. Но во второй период [30-е годы] мы направляли машину массового уничтожения на людей, их жен и детей, без всякой необходимости обороняться».

Расправляясь не столько с действительными врагами, сколько с собственными товарищами по партии, осмелившимися мыслить не в унисон с ним, Сталин защищал собственную шкуру, режим своей диктаторской власти, старался обезопасить себя самого от любых неожиданностей, которые таило в себе сохранение даже формальной внутрипартийной демократии, любое инакомыслие в партийных рядах. Вот этого ему простить ни при каких условиях невозможно.

 

14. 

 

Огромный поток обвинений обрушился в последние годы на Советскую власть в связи с репрессиями, которым подвергалась в годы революции и в последующий период развития Русская православная церковь. Действительно, церковь испытала очень много несправедливостей, подвергалась — особенно со второй половины 20-х годов — необоснованным и жестоким гонениям. Ясно, что большевики-атеисты, рассматривавшие церковь (по моему глубокому убеждению, с полным на то основанием) как средоточие средневекового мракобесия, как атавизм царских времен, вовсе не были безгрешными ангелами. Якобинцы-ленинцы с юных лет усвоили не только марксистское мировоззрение, но и идеи европейского Просвещения – Дидро, Гельвеция, Гольбаха, Ламетри, разоблачавших церковь как защитницу привилегий господствующего класса, оплот фанатизма и нетерпимости, врага науки и просвещения. В их сердцах жили страстные призывы такого убежденного борца против клерикализма, как Вольтер: «Раздавите гадину!». Их собственным убеждениям полностью отвечал и давний пушкинский лозунг:

 

И у позорного столпа

Кишкой последнего попа

Последнего царя удавим.

 

Но и здесь важен конкретно-исторический подход, необходимо четко различать, на каком этапе развития страны и в каких обстоятельствах происходили те и ли иные события. На первых порах отношения между церковью и только формировавшейся Советской властью развивались относительно мирно. Никто особенно не мешал, например, проведению проходившего в 1917-1918 годах Поместного собора в Москве (а позднее — в Сергиевом Посаде) — даже переезд туда из Петрограда Советского правительства. В дальнейшем репрессии, как правило, осуществлялись против церкви не как религиозного института, а как мощной организации, чьи иерархи и священнослужители самым активным образом поддержали внутреннюю контрреволюцию и иностранную интервенцию, открыто встали на сторону врагов Советской власти в самые тяжелые, решающие для нее дни. И здесь не должно быть никакого лукавства: такая позиция церкви диктовалась защитой не только православия, но и оказавшихся под угрозой привилегий самой церкви как феодального учреждения и — нельзя забывать об этом — крупного, в том числе земельного, собственника. Хотя многие акции церкви выдавались за действия в защиту религии, в действительности они носили политический характер и являлись составной частью борьбы свергнутых революцией классов за реставрацию прежнего строя. Понятно, что с такими действиями, тем более в период борьбы не на жизнь, а на смерть на фронтах Гражданской войны, не смирилась бы никакая власть…

Следует подчеркнуть и еще одно важное обстоятельство, которое всячески игнорируют сегодня сервильные СМИ и восторгающиеся дореволюционными порядками историки и публицисты, — крайнее ослабление на рубеже ХIХ-ХХ веков влияния церкви в народных массах, вызванное ее угоднической позицией в отношении ненавистного царского режима и полным равнодушием к бедам и тяготам народных масс. Вот что признавал в 1975 году в одном из эмигрантских изданий самый, пожалуй, яростный противник революции А. Солженицын: «Истина вынуждает меня сказать, что состояние Русской церкви к началу ХХ века, вековое унижение ее священства, пригнетенность от государства и слитие с ним, утеря духовной независимости, а потому утеря авторитета в массе образованного класса, в массе городских рабочих, и самое страшное – поколебленность этого авторитета даже в массе крестьянства – это состояние Русской церкви явилось одной из главных причин необратимости революционных событий».

Задолго до Солженицына уже цитировавшийся посол Франции в дооктябрьской России М. Палеолог приводил в своих дневниках высказывания двух весьма осведомленных о действительном положении в русской церкви деятелей царского режима. Запись от 13 февраля 1916 года: «Отставной министр Кривошеин [в 1908-1915 годах главноуправляющий делами земледелия – В.Б.] говорил мне вчера с отчаянием и с отвращением: “Делаются и готовятся вещи отвратительные. Никогда не падал синод так низко… Если кто-нибудь хотел бы уничтожить в народе всякое уважение к религии, всякую веру, он лучше не мог бы сделать… Что вскоре останется от православной церкви? Когда царизм, почуяв опасность, захочет на нее опереться, вместо церкви окажется пустое место… Право, я сам порой начинаю верить, что Распутин антихрист”». 29 марта посол записывает высказывание бывшего председателя совета министров В. Коковцова: «Духовные силы страны переживают сейчас тяжелое испытание и вряд ли они его выдержат. Высшее духовенство почти сплошь находится в полном подчинении у Распутина и его клики. Это какая-то мерзкая болезнь, это гангрена, которая разъедает церковный организм. Я готов плакать от стыда при мысли о тех гнусных проделках, на которые теперь пускается синод».

В таких условиях большевикам было впору сдерживать, а не поощрять то, что происходило по всей стране, — разгромы церквей, сбрасывание колоколов, расправы над священниками и монахами. Как верно замечает историк из Твери Т. Леонтьева («Гражданская война в России. События, мнения, оценки». М., 2002), после 1917 года наружу «вырвалось копившееся десятилетиями недовольство церковью и духовенством. В переломные моменты истории социальное неистовство масс требует обновления веры – это подтвердилось».

Сейчас можно встретить множество публикаций, утверждающих, что большевики совершили насилие над глубоко религиозным русским народом. Такие утверждения не находят подтверждения в воспоминаниях современников и очевидцев событий революционных лет, в том числе тех, кто сам стоял на религиозных позициях и люто ненавидел большевиков. З. Гиппиус, например в своей дневниковой записи от 9 (22) декабря 1919 года замечала: «Народ русский никогда не был православным. Никогда не был религиозным сознательно. Этим объясняется та легкость, с которой каждый, если ему как бы предлагается выход из отчаянного положения – записаться в коммунисты, — тотчас сбрасывает всякую религиозность. Отрекается, не почесавшись!» (Гиппиус З. Петербургские дневники (1914-1919). Нью-Йорк, 1982).

Лишь к осени 1919 года, убедившись в том, что основная масса прихожан православных храмов — верующие рабочие и крестьяне — не вняла антисоветским призывам церковной верхушки, патриарх Тихон призвал епископат и духовенство «уклоняться от участия в политических партиях и выступлениях», «повиноваться всякому человеческому начальству в делах мирских» и не давать Советскому правительству повода для подозрений в нелояльности. Тем не менее, и в дальнейшем церковные иерархи и священнослужители в отдельных приходах продолжали политику активного саботажа Советской власти, отказавшись, в частности, в 1922 году пожертвовать часть церковного имущества на закупку хлеба за границей для спасения миллионов людей, голодавших в то время в России из-за небывалой засухи. Все надежды на будущее церковная верхушка еще долго связывала с победой сил контрреволюции, реставрацией прежних, отвергнутых народом порядков.

Нельзя не отметить, что в годы Великой Отечественной войны Русская православная церковь выступила как патриотическая сила, поднимая и объединяя людей на борьбу с захватчиками. В политике Советской власти в отношении церкви и верующим произошли тогда определенные изменения… К сожалению, после катастрофы 1991 года церковная верхушка вновь встала на путь прислужничества перед откровенно аморальной, глубоко враждебной интересам народа властью, закрывая глаза на те бесчинства и мерзости, которые ельцинский режим творил в отношении подавляющего большинства российского населения. Ради получения всевозможных льгот и привилегий, возвращения утраченной собственности РПЦ (кстати, раздаются голоса, всерьез призывающие государство вернуть церкви отобранные у нее в ходе революции 10 миллионов десятин земли) в течение почти десятилетия упорно делала вид, что не замечает открытого и циничного поклонения Ельцина и всего его окружения «золотому тельцу», а вовсе не христианским святыням. Вместо «изгнания торговцев из храма Господня» церковь сама все больше стала превращаться в процветающую бизнес-корпорацию. Насколько мне помнится, со стороны высших церковных сановников ни разу не прозвучало внятного осуждения ни неолиберальных политиков и идеологов, в течение всех последних лет прельщающих людей иллюзиями легкого и бесчестного обогащения14, ни концентрации колоссальных богатств в руках горстки олигархов, ни углубляющегося обнищания большинства наших соотечественников, ни целенаправленного растления молодежи «ценностями» буржуазного, потребительского общества, ни ксенофобских настроений, охвативших шовинистически настроенную часть населения. Едва ли не впервые косвенное осуждение навязывавшегося России с начала 90-х годов торгашеского сознания и бездумной погони за обогащением прозвучало лишь в ноябре 2002 года на научно-практической конференции «Православие и экономическая этика». Выступивший на ней митрополит Смоленский и Калининградский Кирилл с более чем десятилетним запозданием объявил задачей церкви «разбудить совесть людей, призвать их к этическим отношениям в сфере экономики». «В Священном Писании, — добавил он, — сказано, что нельзя одновременно служить Богу и мамоне, то есть богатству. Экономика как раз та сфера, где создаются богатства. И в силу профессиональной своей деятельности люди, работающие в этой сфере, служат мамоне» («Коммерсантъ», 20 ноября 2002 года). Так и хочется спросить владыку: а где же вы были все минувшие годы, когда фактическое поклонение мамоне было — да и остается — стержнем всей «идеологической деятельности» дорвавшихся до власти неолибералов, успевших за это время растлить целые поколения наших соотечественников?

Тот же митрополит Кирилл на VIIВсемирном русском народном соборе, посвященном теме «Вера и труд: духовно-культурные традиции и экономическое будущее России» (декабрь 2002 года), заявил: «Все то, что человек производит больше того, что он может потребить, он должен отдать нуждающимся» («Коммерсантъ», 17 декабря 2002 года). Представляю, как должны были потешаться над этим призывом «новые русские» — все эти владельцы загородных замков, «бентли» и «феррари», прожигающие наворованные у народа богатства на фешенебельных курортах Южной Европы и тропических островов. Ведь практически каждый из них ежедневно прожирает в роскошных ресторанах России и всего мира, тратит на личное потребление, содержание охраны и «подруг» из числа «львиц полусвета» столько средств, сколько средний россиянин не заработает и за несколько лет, а то и за всю жизнь. Прав депутат Госдумы Б. Резник: «Российский бизнес глубоко безнравственен. Зачинали его люди не очень озабоченные моралью, и преемственность тут налицо».

И еще одно замечание по этому поводу. На 11-х международных Рождественских чтениях в Москве патриарх Алексий IIговорил, что «отторжение человека от Бога и веры… привело к господству безбожной тоталитарной идеологии, превознесло материальные ценности над нравственными основами бытия» («Коммерсантъ», 28 января 2003 года). Оставим утверждение о «тоталитарной идеологии» на совести Его Святейшества, думается, во времена его службы в эстонской епархии он характеризовал эту идеологию иначе. Но ведьсовершенно очевидно, что «безбожная» власть советских времен, несмотря на все ее изъяны, на деле была гораздо ближе к христианским принципам, чем власть нынешняя, лицемерно поклоняющаяся Богу, а на деле служащая совсем иным идолам. И уж только слепой может не видеть, что прежний наш общественный строй, в отличие от теперешнего, неизменно превозносил – по крайней мере на словах — именно «нравственные ценности», чаще всего, кстати, в ущерб материальным. За что и поплатился крахом в результате разочарования людей в его способности удовлетворить их возраставшие материальныезапросы. А уж того, что нынешняя власть, наоборот, превозносит как раз материальные ценности, сделав их предметом настоящего культа, альфой и омегой всего сущего, может не замечать лишь тот, кто сам получает немалые куски со стола жирующих олигархов и их чиновничьей обслуги. И под каким же микроскопом надо искать у новорусской власти «нравственные основы бытия»?! Увы, этой власти безразличны проблемы нравственности, нужды и тяготы собственного народа. Для нее и того, кому она раболепно служит – заправил крупного капитала, превыше всего — прибыль, чистоган, валютные счета в западных банках. И ничто другое большинство представителей этой власти и нового класса крупных собственников не волнует, даже если они выстаивают со свечками в церквах (недаром их уже прозвали в народе «подсвечниками») в престольные праздники и жертвуют деньги на восстановление храмов15.

В феврале 2004 года на пленарном заседании VIIIВсемирного русского народного собора был принят Свод нравственных принципов и правил в хозяйствовании. Как иронизировала одна московская газета, «теперь в России все будет иначе: бизнесмены перестанут уклоняться от налогов, “заказывать” конкурентов и нещадно эксплуатировать сограждан… Глава отдела внешних церковных связей Русской православной церкви митрополит Кирилл (Гундяев) решил поделиться с российским бизнесом богатым опытом табачных и алкогольных афер. “Мы пойдем по людям, — заявил он с высокой трибуны, — а кто не подпишет Свода, постараемся, чтобы таковые стали известны всей стране!”» («МК», 10 февраля 2004 года). Российских дельцов (причем независимо от их принадлежности к той или иной конфессии!) Свод обязывает «не забывая о хлебе насущном», «помнить о духовном смысле жизни. Не забывая о личном благе, нужно заботиться о благе ближнего, благе общества и Отчизны». Живо представляю себе эту картину: сидя под мощной охраной в роскошном дворце-коттедже, только что вылезший из бассейна с девицами предприниматель, наживший состояние на воровских операциях с фальшивыми авизо, распространении наркотиков и отстреле конкурентов, вдруг очухивается и, осеняя себя крестным знаменем, произносит: «Ё моё, как же это я так!? Надо срочно вспомнить о духовном смысле жизни. Всё, западло с прошлым! Буду теперь заботиться о благе ближнего, общества и Отчизны». Сказочники и научные фантасты отдыхают…

Вроде бы отделенная от государства, наша церковь жутко хочет понравиться этому самому государству и его последнему по времени руководству. Поэтому восьмой пункт десятословия Свода гласит: «Политическая власть и власть экономическая должны быть разделены. Участие бизнеса в политике, его воздействие на общественное мнение может быть только прозрачным и открытым». Думается, в ельцинские времена РПЦ сформулировала бы этот пункт ровно наоборот – чтобы понравиться другому «богомольцу», Борису Николаевичу.

Вместо того, чтобы, следовать подлинно христианским традициям осуждения неправедно нажитого богатства (знаменитое библейское «скорее верблюд пройдет сквозь игольное ушко, чем богач попадет в рай – царство Божие») и защиты интересов бедных, Свод фарисейски провозглашает: «Бедный человек обязан достойно вести себя, стремиться к эффективному труду, повышать свой профессиональный уровень, чтобы выйти из бедственного состояния. Государство, общество и бизнес обязаны помогать ему в этом». В общем, спасение утопающего – дело самого утопающего. Поистине полный разрыв с той солидаристской моралью угнетенных и рабов, которая в первые века после своего зарождения была сутью христианства…

Патриарх Алексий IIна встрече архиереев с Путиным в Александровском зале Кремля после Архиерейского собора (октябрь 2004 года) говорил: «Негативные демографические процессы, темное наступление межнациональной вражды, культ насилия и порока, деструктивные тенденции в молодежной субкультуре, проблемы алкоголизма, наркомании, преступности, беспризорности – все это причины для нашей общей озабоченности, а значит – и для наших совместных трудов»…

Увы, пропасть между церковным истеблишментом и рядовыми прихожанами после Собора не исчезла, и большинство соборных решений отнюдь «не работают» в эту сторону. Бросившись в железные объятия государства, Церковь с каждым годом все больше и больше превращается в «ведомство православного вероисповедания», для которого миряне – лишь пешки в игре за влияние во властных структурах. Не нужно быть пророком, чтобы сказать, что если процесс бюрократизации церковной жизни пойдет такими же темпами, если вместо миссионерской работы продолжится «охота на ведьм» и заискивание перед властью, то “через несколько десятков лет наши храмы будут пусты” (закавыченные слова взяты из доклада Патриарха Алексия IIна Соборе).

Хочу особо отметить: во всем, что касается провозглашения принципов морали, советский строй трудно поставить рядом с каким-либо другим обществом в мире. Я уж не говорю о современной России, где о соблюдении элементарных норм нравственности речь вести вообще не приходится, хотя и власть имущие, и откровенные бандиты, и бизнесмены всячески демонстрируют свою внезапно пробудившуюся религиозность, раздают щедрые дары церкви. И при этом творят зло, проводят по сути своей аморальную политику, ничего не делают для того, чтобы остановить вал вопиющей безнравственности, обрушившийся на Россию в последние годы. И церковь, и СМИ, и значительная часть интеллигенции, призванной стоять на защите моральных ценностей, предпочитают предавать полному забвению тот факт, что требования высокой нравственности, целомудрия, беззаветного служения народу и Отечеству, защиты справедливости, будучи в СССР составной частью господствующей идеологии и государственной политики, пронизывали всю советскую общественную жизнь. Чтобы убедиться в этом, достаточно почитать литературу тех лет, посмотреть фильмы советской эпохи. Приведу в этой связи малоизвестный факт: испанский каудильо Ф. Франко — непримиримый враг социалистических идей, — борясь за чистоту нравственных устоев, запрещал показ «аморальных» американских кинофильмов и в то же время всячески поощрял появление на экранах страны произведений советской кинематографии, которые считал полностью соответствующими строгим католическим представлениям о высокой морали. Конечно, далеко не все советские фильмы правдиво освещали реальную действительность страны, многие из них были напичканы пропагандистскими штампами, но чего в них было хоть отбавляй, так это проявлений «высокой морали», которая не допускала не только показа сцен жестокости, насилия, а тем более секса, но до определенного момента — даже невинных поцелуев на экране. И уж, безусловно, практически вся советская кинематографическая продукция утверждала – хотя порой и довольно топорно — принципы добра, порядочности, патриотизма, служения людям, Родине.

А что такое принятый в 1961 году Моральный кодекс строителя коммунизма, как не квинтэссенция моральных установок основных мировых конфессий? Служение высоким идеалам, презрение к материальным благам жизни, чистота помыслов и порядочность в отношениях между людьми – вот что изо дня в день буквально вбивалось, порой не зная чувства меры, в сознание советских граждан. Другое дело, во что порой воплощались на практике официальные требования соблюдения высоконравственных принципов… Но сама церковь в те времена охотно признавала совпадение большинства православных и коммунистических ценностей и лишь в последние годы отреклась от этих признаний, делая вид, что их никогда и не было16.

Высшим иерархам нашей церкви, видимо, недосуг обращать внимание на такие «мелочи» мирской жизни, как волна одичания, захлестнувшая страну в последние полтора десятилетия, всевластие денег, культ агрессивного потребительства, разгул немыслимой прежде безнравственности и пошлости, засилье преступности и коррупции, фарисейство правящей верхушки.Аргументируется это довольно просто: как заявлял протоиерей Всеволод Чаплин, заместитель председателя Отдела внешних церковных связей Московского Патриархата, высшей ценностью, согласно позиции, выраженной в «Основах социальной концепции РПЦ», является не жизнь человека, а его вера и вечное спасение. Антропоцентризм православной традиции не свойственен. «Участие Церкви в общественной дискуссии – не важно; нельзя укреплять антропоцентрическое общество» («Независимая газета», 5 марта 2003 года). Вместо того чтобы обличать язвы и мерзости утвердившегося в России криминально-олигархического капитализма, церковные сановники предпочитают на свой лад бороться с «антропоцентрическим» обществом — пинать и проклинать былой общественный строй, которому, между прочим, они на протяжении десятилетий служили верой и правдой, согласовывая каждый свой шаг с Комитетом по делам религий и с другими, еще более серьезными ведомствами.

Естественно, все происходящее не остается незамеченным широкими кругами российской общественности. Позиция православных иерархов, фактически благословляющих правящую неолиберальную верхушку, лобызающихся с ее представителями и заправилами криминально-олигархических группировок, таит опасность разочарования многих людей, сегодня все еще связывающих с церковью свои большие надежды.

Глубоко прав кинорежиссер Ст. Говорухин: «Церковь, видя, что творится в стране, должна занять более активную, даже жесткую позицию по вопросам, связанным с жизнью общества… Граждане по реакции Церкви должны видеть, что страна гибнет, что происходит геноцид… То, что происходит сейчас, ужасно, народ живет все хуже и хуже. И в такие дни Церковь должна быть рядом с народом, она должна защитить его, поддержать его социальный протест. Ведь на нас сейчас напал враг, который хуже Гитлера! На нас двинулась криминальная армия, армия чиновников, взяточников, воров всех мастей – это гораздо страшней, чем гитлеровские полчища, но Православная Церковь, к сожалению, остается в стороне от этой борьбы» («НГ Религии», 1 июня 2005 года).

Накануне революции аналогичная позиция церкви в отношении царского режима привела к утрате доверия народа. Последствия этого известны. В богоборческой политике большевиков значительная часть народных масс увидела гораздо больше христианского народолюбия, заботы об униженных и угнетенных, чем в официальной позиции церкви, поставившей интересы властвующей элиты выше заповедей Христа.

 

 

15.

 

Противники Октября на протяжении десятилетий обвиняют большевиков в безнравственности, отказе от моральных принципов. При этом как-то забывается, что у революции вообще всегда своя мораль. Никакая революция не обходится без крови, страданий. Не только у нас, но и в ходе Английской, Великой Французской революций происходили казни монархов, совершались акты террора. Нельзя подходить к оценке большевиков с мерками сегодняшнего дня, оценивать их деятельность с высоты накопленного нами исторического опыта и нынешних представлений о нравственности, чувстве долга, политической и идейной мотивации. Они искренне и глубоко верили в то, что «рождены, чтоб сказку сделать былью», не колеблясь шли за это на любые муки и часто отдавали собственные жизни за «мировую революцию». «освобождение пролетариата» и «счастливую жизнь потомков», в то время как для многих наших современников это звучит как анекдот и подвергается насмешкам.

По поводу обвинений Ленина и большевиков в имморализме очень точно высказался экономист и публицист О. Лацис, которого при всем желании трудно заподозрить в симпатиях к левым силам: «Большевики ленинского образца не были сами по себе имморальны. Они как раз были людьми высочайшей морали – имею в виду мораль революционную. Имморальными были их представления о морали политической – и в этом тоже не было личной аморальности. Отношение к политической морали имело для них достаточно ясное моральное оправдание – они родились в аморальном мире. И в этом бесчеловечном мире они считали, что ради его уничтожения все годится, что ведет к его уничтожению» («Полис», 1991, №6).

Как замечает один из исследователей истории Октября В. Булдаков, волна слепой жестокости и безудержного насилия шла во время революции в первую очередь из армии, от солдатской среды. Весьма часты, например, были расправы над офицерами. Но, оценивая такие явления с нравственной общечеловеческой точки зрения, надо прежде всего помнить о тех страданиях и ужасе безысходности, в пучину которых оказалась ввергнута наиболее активная часть населения страны. «Насилие, особенно если оно приобретает характер общегосударственной практики, ведет к эскалации террора “снизу”, — пишет Булдаков. – Упорная антинародная политика продолжения империалистической войны, поддержка ее соглашателями привели к такому размыванию нравственных устоев, что самые принципы справедливости были осмыслены народом как необходимость найти конкретных виновников своих бед и избавиться от них» («Вопросы истории», 1989, №10).

Тем не менее — и об этом ни в коем случае нельзя забывать — очень многим в октябре 1917-го казалось, что отныне люди действительно начнут жить по совести, что воцарятся человечность, равенство, братство. А в звучавшем тогда повсюду лозунге «Кто был ничем, тот станет всем» слышалось вполне евангельское: «…Будут первыми последние и последние первыми». Большинство людей были в то время убеждены: нравственно и справедливо все, что отвечает интересам большинства — трудящихся, эксплуатируемых, угнетенных, ради блага которых и совершалась революция. А разве Декрет о мире не отвечал интересам абсолютного большинства трудящихся? Что, разве Декрет о земле, объявивший землю общенародной собственностью, не учитывал представления о справедливости подавляющего большинства крестьян? Декрет о рабочем контроле открывал путь для создания рабочего самоуправления. Да и Декларация прав народов России, как и Декларация прав трудящегося и эксплуатируемого народа, действительно удовлетворяли стремления угнетенных народов к свободному национальному развитию. Даже применение большевиками насилия первоначально воспринималось народом как вынужденная мера, как «необходимая оборона» новорожденной демократии рабочих и крестьян, направленная на то, чтобы раз и навсегда покончить с насилием свергнутых классов, обеспечить победу идеалов революции.

Увы, лучшим надеждам не суждено было сбыться. Они оказались иллюзиями. Тем не менее, поддержка, оказанная большевикам в октябре 1917 года, тем и объясняется, что миллионы людей увидели в них, в выдвигаемых ими требованиях мира, земли, социального равенства воплощение высших нравственных ценностей. Утопических, как сейчас принято говорить обо всем, что связано с большевизмом? Пусть так! Но увидели. И это обстоятельство, кстати, очень тонко подметили некоторые чуткие деятели культуры. Всем памятен нарисованный А. Блоком образ Христа «в венчике из роз», шагающего во главе отряда красногвардейцев. А вспомним, как характеризуют предоктябрьскую атмосферу любимые герои автора «Доктора Живаго». «Как бы это ни называлось, феодализм ли и крепостное право, или капитализм и фабричная промышленность, все равно неестественность и несправедливость такого порядка давно замечена, и давно подготовлен переворот, который выведет народ к свету и все поставит на свое место…» На другой день после Октябрьского переворота Б. Пастернак устами Юрия Живаго так говорит о свершившемся: «Какая великолепная хирургия! Взять и разом артистически вырезать старые вонючие язвы! Простой, без обиняков, приговор вековой несправедливости, привыкшей, чтобы ей кланялись, расшаркивались перед ней и приседали. В том, что это так без страха доведено до конца, есть что-то национально близкое, издавна знакомое. Что-то от безоговорочной светоносности Пушкина, от не виляющей верности фактам Толстого».

 

16.

 

Говорят, будто большевики навязали России чуждую ей западную идею социализма. Однако вспомним: они не были одиноки. И меньшевики, и эсеры, и народные социалисты тоже указывали на социализм как конечную цель своей политической борьбы. С социалистической идеей заигрывали даже кадеты. В их рядах после Февральской революции образовалось течение, которое выступало за признание социализма в качестве «возможного этического идеала». Быть социалистом, отмечал в своих «Воспоминаниях» П. Милюков, «было обязательной традицией радикальной русской интеллигенции».

Пройдет два с небольшим года после Октября, и Ленин поставит простой вопрос: нашелся ли бы в те дни хоть один дурак, который пошел бы на революцию, если бы меньшевики и эсеры вовремя и в действительности начали социальные реформы? Ведь они в течение восьми месяцев держали власть в руках, пользовались поддержкой кадетов, Антанты, всех самых богатых стран мира. Совершенно ясно, что никто не пошел бы за большевистской партией, если бы умеренным силам хватило мудрости и решительности «перехватить» ее лозунги, претворить их в жизнь, удовлетворить требования народа. Все последующие попытки деятелей вроде Керенского оправдать свое бездействие ссылками на временный статус правительства, на прерогативы Учредительного собрания решать основные проблемы не выдерживают серьезной критики. История никогда не прощает политикам — пусть даже они руководствуются самими благими намерениями — промедления и бездеятельности в переломные, решающие моменты развития. Наиболее яркий пример последнего времени — судьба М. Горбачева, растранжирившего отведенное ему историей время и доверие народных масс и подменившего решительные, смелые действия говорильней и закулисным маневрированием.

Поэтому, повторяю, крах Временного правительства кажется мне глубоко закономерным и предопределенным. В уже упоминавшемся мною дневнике французского атташе де Робьена отмечалось, что «правительство Керенского рухнуло, словно карточный домик, практически без малейшего сопротивления… Вместе с ним рухнул режим, рожденный Февральской революцией, которая сначала смогла объединить вокруг себя чуть ли не весь народ, а затем обернулась в нечто смешное и сохранила поддержку лишь части казаков, женского батальона и юнцов». Один из видных кадетских деятелей, А. Изгоев, заметил в сборнике «Из глубины», изданном в 1918 году, что «большевики лишь последовательно осуществили все то, что говорили и к чему толкали другие. Они лишь поставили точки над i, раскрыли скобки, вывели все следствия из посылок, более или менее красноречиво установленных другими». Не менее красноречиво высказался и известный правовед П. Новгородцев, который писал, что в России несоциалистическая мысль не была в начале века в состоянии достичь западноевропейской степени зрелости и потому «блуждала в потемках и смутно тянулась к социализму».

Либеральная публицистика уверяет, что не произойди Октябрьская революция, Россию ждал бы расцвет демократии и свободы, успешное развитие в рамках западной цивилизации. Что можно сказать по поводу этих наивных иллюзий? Характерное признание, свидетельствующее о том, что, скорее всего, ждало бы Россию в случае победы контрреволюции, принадлежит видному деятелю партии правых эсеров Л. Аргунову. В книге «Между двумя большевизмами» (Париж, 1919) он описал, как боровшееся против Советской власти «Сибирское временное правительство», захватившее власть в Омске в 1918 году и ныне представляемое в сервильных СМИ как чуть ли не образец «демократизма» и патриотизма, расправлялось не только с большевиками, но и с эсерами, меньшевиками, трудовиками и даже кадетами, ликвидировало социальные завоевания не только Октября, но и Февраля. Одним из первых его «законодательных» актов, претендовавших на выполнение по всей России, было «постановление об отобрании у крестьян земель, занятых ими во время революции у помещиков, и передаче в руки их владельцев». За этим последовало «воспрещение одновременно не только организаций, носящих название “Советы”, но и вообще рабочих организаций». Тысячи людей немедленно стали жертвами белого террора.

Любителям порассуждать о возможности некоего мифического «третьего пути» между большевиками и военно-монархической реакцией приходится напоминать о том, во что вылились подобные иллюзии у эсеров и меньшевиков — депутатов распущенного Учредительного собрания, попытавшихся осенью 1918 года восстановить свою власть на Урале и в Сибири. В ночь с 22 на 23 декабря колчаковские офицеры с отрядом конвойных солдат пригнали большую группу арестованных учредиловцев вместе с задержанными большевиками на берег Иртыша, где они были расстреляны, а затем зверски добиты штыками. Потом их отправили, на жаргоне колчаковцев, в «республику Иртыш». По свидетельству сибирского эсера Е. Колосова, колчаковцы вообще предполагали расстрелять всех учредиловцев «без изъятия», и лишь обстоятельства помешали осуществить этот замысел. Это послужило протрезвлению части эсеров, которые пришли к выводу о необходимости прекращения борьбы с большевиками, поскольку она может означать лишь содействие реакции, «завершением коей несомненно явится восстановление монархии».

Называвший в письме к своей любовнице княгине А. Тимиревой русский народ «обезумевшим диким (и лишенным подобия), неспособным выйти из психологии рабов», Колчак в беседах с главой английской миссии генералом Ноксом, который, собственно, и сделал его «верховным правителем России», как-то заметил, что «этот народ нуждается в кнуте». Когда его собственные планы установить в стране военную диктатуру по существу фашистского типа рухнули, Колчак 5 января 1920 года передал власть вполне достойному его самого преемнику – атаману Семенову. Тому самому, который стал вскоре одним из основателей русской фашистской партии и в марте 1933 года прославился тем, что направил восторженное послание Гитлеру с выражением «надежды, что недалек час, когда националисты Германии и России протянут друг другу руки…»

Особо следует сказать о еврейских погромах, которые творили белые армии на всех занятых ими территориях. Лиц еврейской национальности в контрразведках белых армий расстреливали без суда и следствия, о чем, как ни странно, упорно умалчивают наши «демократические» СМИ, при этом кичащиеся своей непримиримостью к любым проявлениям антисемитизма. Евреи, как мне кажется, вообще должны были бы поныне молиться на Октябрьскую революцию и благодарить судьбу за приход к власти большевиков. И когда такие популярные сегодня в стране деятели культуры, как, например, М. Захаров и А. Макаревич или юрист и публицист А. Ваксберг («В рай и обратно», М., 2003), клянут на чем свет стоит «людоеда» Ленина и публично объявляют о своей ненависти к революции, им не мешало бы вспомнить, что даже своим рождением (не говоря уже о полученном образовании и приобщении к искусству и общественной деятельности) они обязаны именно этой революции. Поскольку для любого мыслящего, неангажированного человека совершенно очевидна невозможность в 1917-1920 годах «третьего», буржуазно-демократического пути развития России между диктатурой пролетариата и диктатурой кадетско-монархического, корниловско-колчаковского типа, отцам и дедам этих сегодняшних ненавистников Октября, скорее всего, был бы уготован российский вариант Треблинки и Освенцима. В лучшем случае они еще долго оставались бы за чертой оседлости, увеличивая народонаселение Жмеринки и Бердичева, Бобруйска и Витебска. Вот и А. Солженицын во втором томе своего труда «Двести лет вместе» (М., 2002), несмотря на все естественные для него старания «обелить белых», признает: «В белых представлениях сложилось, что Россия, которую они шли освободить, — захвачена еврейскими комиссарами. А при бесконтрольности той еле созданной, кое-как скрепленной армии, плохом управлении на раскидистых пространствах, при разгуле самовольства вообще повсюду в той войне, — от такого представления недалеко было и до вспышек стихийных – увы, белых– погромов». По моему глубокому убеждению, фактически над Россией тогда нависла совершенно реальная угроза установления режима, однотипного по своему содержанию и политическим методам с теми, что некоторое время спустя под флагами фашизма и нацизма пришли к власти в Италии и Германии.

Уже осенью 1917-го вопрос стоял только так: или пролетарская революция и переход власти в руки максималистски настроенных социалистов – большевиков, или захват власти военной кликой – силами крайней реакции. Третьего дано не было.И во многом причина этого – в позиции русской буржуазии. Насмерть перепуганная революцией, выходом на арену политической борьбы масс, она напрочь отказалась от поддержки буржуазной демократии, от реформистских идей и проявляла кровную заинтересованность в скорейшем установлении военной диктатуры. Как отмечал позднее, уже находясь в эмиграции, лидер кадетов П. Милюков, в стране тогда создалось «парадоксальное положение»: буржуазная республика защищалась «одними социалистами умеренных течений», но она утратила «последнюю поддержку буржуазии».

Если трезво взглянуть на события и процессы, развивавшиеся в России на протяжении 1917 года и нескольких последующих лет, честно оценить все происходившее, то нельзя не признать, что Октябрьская революция спасла страну от национальной катастрофы.Даже если бы у военно-монархической реакции не хватило сил на установление диктатуры фашистского типа, не меньшую угрозу таила уже упоминавшаяся мною дикая, необузданная анархическая сила, которую несла с собой полностью деморализованная многомиллионная масса крестьян в солдатских шинелях и с оружием в руках. Миллионы солдат покидали фронты Первой мировой войны и отправлялись в родные места захватывать землю и сводить счеты с теми, кто послал их воевать и погибать неизвестно за что, расправляться со всем тем правящим классом «хозяев», который испокон веку представлялся широким слоям населения сплошным сборищем паразитов, вызывая гнев и бессильное до поры до времени возмущение. «Каждый из русских чиновников, — писал в этой связи цитировавшийся выше философ Л. Шестов, — был убежден, что население, обыватели — слова “гражданин” Россия никогда не любила и не признавала — только объект для его начальнических распоряжений. Население должно быть счастливо тем, что у него есть хозяева, воплощавшиеся в едином высшем хозяине, царе… Русская бюрократия всегда была паразитарной. Больше того, не только правящие классы, но все высшее русское общество в большей или меньшей степени вело существование паразитов». (Заметим в скобках, что все сказанное философом о российской ситуации начала ХХ века можно почти полностью приложить и к ситуации сегодняшней, сложившейся в начале века ХХI-го).

Веками накапливавшаяся ненависть к барам, чиновникам, зачастую просто к людям, одетым и говорящим «не по-крестьянски», оказалась настолько сильной, а озлобление столь иррациональным, что они способны были буквально испепелить Россию. Что, впрочем, в возрастающих масштабах и происходило на российских просторах уже с весны — лета 1917-го. Понадобились гигантские усилия большевистской партии, чтобы направить эту разрушительную энергию масс в русло борьбы против действительных внутренних и внешних противников революционной России, созидания новых форм общественного устройства и тем самым спасти страну от анархии и хаоса. В первые недели и месяцы после установления Советской власти даже совершенно чуждые большевикам слои населения приветствовали решительные меры по пресечению произвола и хаоса, царивших на улицах городов, на железных дорогах, повсюду в стране в период фактического безвластья Временного правительства. Эту недооцененную и тщательно замалчиваемую сегодня заслугу Советской власти признают такие глубокие мыслители и современники событий, как Н. Бердяев. «В русской революции, как, впрочем, и во всякой революции, — писал он в работе «Истоки и смысл русского коммунизма» — произошло расковывание и сковывание хаотических сил. Народная толща, поднятая революцией, сначала сбрасывает с себя все оковы, и приход к господству народных масс грозит хаотическим распадом. Народные массы были дисциплинированы и организованы в стихии русской революции через коммунистическую идею, через коммунистическую символику. В этом бесспорная заслуга коммунизма перед русским государством. России грозила полная анархия, анархический распад, он был остановлен коммунистической диктатурой, которая нашла лозунги, которым народ согласился подчиниться».

К этому следует добавить, что столь же несомненной заслугой Советской власти явилось и успешное собирание в единое целое прежней России, распавшейся в 1917 году на национально-территориальные осколки. Вновь объединить, сплотить Россию, вернуть ей статус великой державы оказалось возможным только под лозунгами отказа от прежнего национального и социального угнетения, в условиях строительства нового, социалистического общества, проведения последовательно интернационалистской политики. Ясно, что всякие попытки реинтеграции России под флагом реставрации Российской империи и царивших в ней порядков были заранее обречены на провал и нашу страну, скорее всего, ждала бы та же печальная участь, которая выпала на ее долю в результате преступного беловежского сговора в декабре 1991 года, приведшего к разрушению Союза ССР. Вот что писал далекий от большевизма русский патриот академик В. Игнатьев: «…Можно было совершенно не соглашаться со многими идеями большевиков. Можно было считать их лозунги за утопию (как это и подтвердил впоследствии жизненный опыт), но надо быть беспристрастным и признать, что переход власти в руки пролетариата в октябре 1917 г., проведенный Лениным и Троцким, обусловил собой спасение страны, избавив ее от анархии и сохранив в то же время в живых интеллигенцию и материальные богатства страны. Большевики, мечтая о мировой революции, на деле спасли, материально и культурно возродили саму Россию. Ленин поистине был и останется в истории великим ее преобразователем». Вполне респектабельный буржуазный журнал «Профиль» тоже не так давно сделал вдруг открытие: оказывается, убежденный монархист В. Шульгин «искренне считал, что Ленин спас Россию, вновь собрав ее после периода смуты. Позже он говорил: “Я считаю своим долгом засвидетельствовать, что Ленин стал святыней для миллионов”» («Профиль», №35, 18 сентября 2000 года). Действительно, убежденный противник Советской власти, покинувший Родину вместе с разбитыми белыми армиями, Шульгин довольно быстро начал осознавать и даже публично признавать в свих книгах, что «знамя Единой России фактически подняли большевики… Их армия била поляков за то, что они отхватили чисто русские области… Русский язык во славу Интернационала опять занял шестую часть суши». Он проявлял искреннюю радость по поводу того, что большевики «восстанавливают границы Российской державы до ее естественных пределов» (Шульгин В. Годы. Дни. 1920. М., 1990).

Наши ниспровергатели Октября навязывают мысль, что большевики своей революцией вывели Россию за пределы общемирового развития, обрекли ее на бессмысленные эксперименты по осуществлению утопической идеи социализма17. На это хотелось бы ответить словами очень дорогого мне человека, уже цитировавшегося историка П. Волобуева — отнюдь не замшелого ортодокса, а наоборот, смелого, мужественного ученого, который в брежневские времена за свое свободомыслие и нетрафаретные суждения на протяжении многих лет подвергался остракизму и гонениям. «Неверно, — писал он незадолго до своей кончины, — сводить Октябрьскую революцию к попытке осуществления утопической, социалистической идеи. Ее содержанием стало решение общенациональных и общецивилизационных задач, а именно: преодоление отсталости России; завершение начатой капитализмом промышленно-аграрной модернизации; создание мощного научно-технического потенциала; повышение культурного и жизненного уровня народа. Пример России разбудил не только Европу, но и весь мир, заставил западный капитализм во имя выживания заняться собственной “перестройкой”. А уже одна наша победа в Великой Отечественной войне исторически оправдывает Октябрь 1917 года и ее вождя – Ленина» («Рабочая трибуна», 4 ноября 1997 года).

А завершить этот раздел мне бы хотелось словами великого английского философа Бертрана Рассела, который посетил революционную Россию в 1920 году. Не испытывая особых симпатий к большевикам, он писал в книге «Практика и теория большевизма» (она была издана у нас только через 70 лет – в 1991 году): «Российская революция – одно из величайших героических событий в мировой истории. Ее сравнивают с Французской революцией, но в действительности ее значение еще более велико. Она сильнее изменяет повседневную жизнь и структуру общества; она вносит также [гораздо] большие перемены в представления и убеждения людей». Вся практика последующего развития современного мира подтвердила правоту Рассела…

1 «Русским европейцам» разных эпох (Петру Великому, Н. Карамзину, А. Пушкину, А. Хомякову, М. Лермонтову, И. Тургеневу, В. Соловьеву, А. Чехову, И. Бунину, П. Милюкову, И. Мечникову, Д. Менделееву, И. Павлову, Ф. Степуну и др.) посвящен блестящий труд В. Кантора «Феномен русского европейца. Культурфилософские очерки» (М., 1999). Та же тема рассматривается и в последующих работах этого автора, в том числе «Русский европеец как явление культуры. Философско-исторический анализ» (М., 2001), «Европейский смысл России» («Свободная мысль-ХХI», 2005, №7). Но, на мой взгляд, они только подтверждают бытующее у нас скептическое отношение к идее будто бы уже достигнутого русским народом в целом уровня «европейскости». Это все же дело будущего.

2 Как отмечалось в печати, «человек бедный ассоциируется у нас с честностью, благородством, беспомощностью. Он вызывает жалость – ему помогают. Если вы богатый человек, то вы бестактный вор, злой и жадный – таким вас видит большинство населения. Такой менталитет у русского народа!» («Коммерсантъ Власть», 10 мая 2004 года). По словам известного писателя и историка Э. Радзинского «внутри народа русского есть идея неправедности большого богатства и идея поделить. В этой идее есть огромная притягательность… Мы не страна свободы, но страна равенства. У нас в крови – “раскулачить кулака, расказачить казака, разъевреить олигарха”. Идея неправедности любого богатства – очень народная идея. И оттого телевидение, постоянно показывая жизнь новых русских, делает весьма опасную работу. Россия – не колбасная страна, не страна Штольца» («АиФ», 2005, №16).

 

3 Еще Джайз Флетчер, посетивший Русь в 1588 году, замечал: «Единственный у них закон есть закон изустный, то есть воля царя, судей и других должностных лиц».

4 Исторический антрополог и медиевист А. Гуревич в книге «История историка» (М., 2004) упоминает о еще одной примечательной особенности русского менталитета: «Между нами, людьми из России, и людьми Запада, есть ведь и такое различие: когда европейца или североамериканца спрашиваешь: «Как дела?», он неизменно отвечает: «I`m fine». На самом деле у него могут быть всяческие невзгоды, но они входят в круг его privacy и не касаются собеседника. У нас это не принято, различия в менталитете очевидны».

5 Тут уважаемый кинорежиссер, конечно, «загнул»: люди у нас – что в советские времена, что сейчас – могут работать очень хорошо, причем нередко соглашаясь получать за свой труд сущие гроши, чего нет нигде в мире. Проблема в другом: в России традиционно за низкую зарплату трудятся действительно плохо. Средняя зарплата на ВАЗе – 9,5 тысячи рублей. А в Южной Корее рабочий на автомобильном заводе получает в год 30-40 тысяч долларов. Отсюда во многом и разница в качестве российского и корейского автомобилей (подробнее см. об этом: Гурвич В. Бесценный труд. Низкие зарплаты разоряют страну. – «Политический журнал», 23 мая 2005 года).

6 «Крах Романовых, — пишет современный исследователь, — ускорило поведение его супруги, царицы Александры Федоровны, немки по национальности (скольких же правителей сгубили их волевые или сумасбродные женушки!). Царица пыталась вести свою придворную игру, нередко вмешиваясь в процесс принятия кадровых и иных государственных решений. Ее окружение, отчасти из прибалтийских баронов, было готово “замириться” с немцами… Германофилы намеревались с согласия Александры Федоровны уговорить слабовольного царя отказаться от престола в пользу его сына Алексея и сформировать прогерманское правительство. План был вполне реализуем, тем более что подверженный фаталистским настроениям Николай Александрович тяготился светской властью. Есть свидетельства, что еще в 1905 году он подумывал восстановить в России патриаршество, уничтоженное Петром I, и был готов принять священный сан с последующим избранием Патриархом Всея Руси на церковном соборе…» (Богомолов А. «Кругом измена, и трусость, и обман». – «Красная звезда», 31 марта 2005 года).

7 Тех, кто по горло сыт домыслами о германских деньгах – и стремится к выяснению исторической истины в этом вопросе, отсылаю к серьезной, строго документированной работе питерского историка Г. Соболева «Тайны немецкого золота» (СПб., 2003).

8 В одном из писем (24 ноября 1917 года) лидер левого, интернационалистского крыла германской социал-демократии Роза Люксембург откровенно признавалась, что не верит в способность большевиков удержаться у власти. Но не из-за экономической отсталости России, как заявлял тогда один из ведущих идеологов СДПГ К. Каутский, «а потому, что социал-демократия высокоразвитого Запада состоит из самых подлых трусов, и будет спокойно взирать на то, как русские истекают кровью». «Есть, — полагала она, — один лишь выход из трагедии, в которую вовлечена Россия, это – восстание в тылу германского империализма, подъем германских масс как сигнал к революционному окончанию бойни народов». Расчеты на успех такого восстания не оправдались…

9 Н. Суханов был членом Исполкома Петроградского Совета с момента его образования, членом ВЦИК Советов первых четырех созывов, редактором одной из самых ярких газет революционной эпохи – «Новой жизни», издававшейся на деньги М. Горького.

10 Глубиной морального падения этого деятеля, десятилетиями вбивавшего в головы наших граждан догмы «марксизма-ленинизма» и прославлявшего на все лады достижения «реального социализма», стало, на мой взгляд, его высказывание, приведенное одной буржуазной газетой: «Силы социалистической реакции (выделено мной. –В.Б.) стали группироваться и тянут страну назад. Это очень настораживающее явление…» («Коммерсантъ», 1 апреля 2004 года). И это сказано о партии, которой он обязан абсолютно всем в своей жизни… Очень точно личность таких «перевертышей», как Яковлев, охарактеризовал хорошо его знавший академик В. Афанасьев: «Не верю, что в 50-60 лет человек может принципиально изменить свои взгляды, “прозреть”. Тут одно из двух: или он был неискренним в прошлом, с пеной у рта проповедуя социалистические идеи, приспосабливаясь к условиям того времени, или он лукавит сейчас. Значит, если условия изменятся, он еще раз поменяет свои взгляды?» (Афанасьев В. Четвертая власть и четыре генсека. М., 1994).

11 Правда, тот же Яковлев заверяет, что «прозрел» еще несколько десятилетий назад, а руководящей партийной работой и травлей инакомыслящих занимался исключительно ради ослабления и подрыва изнутри советской системы, да кто ж ему поверит? Чего стоят его откровения, я осознал в тот момент, когда обнаружил в воспоминаниях «Омут памяти», что он старается обойти молчанием, среди прочих одиозных моментов своей жизни, подробности работы в августе-сентябре 1968 года вместе с «генералом Трофимовым» (членом Политбюро К. Мазуровым) под чужим именем в Советском посольстве в Праге. Оттуда он организовывал среди прочего пропагандистское обеспечение ввода наших войск в Чехословакию, курировал работу ненавистной чехам радиостанции «Влтава», вещавшей с территории посольства. (Позже он жаловался своему сослуживцу по отделу пропаганды ЦК, а позднее главному редактору «Коммуниста» и «Свободной мысли» Н.Б. Биккенину, что «за такой труд» получил не орден Ленина, как ожидал, а награду значением пониже). Прошло немного времени, и стал одним из организаторов травли академика А. Сахарова и других правозащитников и инакомыслящих. Мне могут возразить: он действовал по принуждению и выполнял приказ. А кто, спрашивается, заставлял его писать вышедшую в 1984-м книгу «От Трумэна до Рейгана» — кстати, блестящий антиамериканский памфлет, полный таких острых разоблачений политики США, каким позавидовали бы некоторые профессиональные «борцы с империализмом»? Кто вынуждал его во второй половине 80-х писать статьи и книги, превозносившие Октябрьскую революцию, теорию марксизма-ленинизма, политику перестройки? Как знать, сменись вновь власть, Яковлев скорее всего доказывал бы, что и к демократам и либералам примкнул только для того, чтобы срывать изнутри их подлые замыслы. Такие, как он, всегда оказываются там, где в данный момент тепло и выгодно.

 

12 Один из наиболее последовательных сторонников Ленина, Л. Красин, в 1923 году заявлял, что «источником всех бед и неприятностей» в стране является то, что партия отныне состоит «на 90 процентов из бессовестных приспособленцев, вступивших в нее, чтобы получить должность». В результате нескольких «ленинских» и одного «октябрьского» призывов, проведенных Сталиным, и без того тонкий слой большевиков-ленинцев составлял к 1930 году менее 1 процента членов партии.

13 После длительных проволочек издательство «Республика» начало выпускать плод многолетних исследовательских усилий В. Логинова – трехтомную биографию Ленина. Первый том, «Выбор пути», вышел в свет весной 2005 года.

14 В давние времена святой Кассиан сформулировал этапы вступления в грех «сребролюбия», полностью подтвержденные практикой сегодняшней России: вначале появляется желание «приобрести хоть один денарий», потом – «алчность к золоту», а затем – «получить прибыль, ничего другого не видя».

15 Как отмечал протоиерей Российской православной автономной церкви М.Ардов, сейчас «укрепляется двусторонняя связь между «командой Путина» и «командой Алексия Ридигера». Они вполне деловые партнеры. У этих людей уже общий бизнес. Даются какие-то нефтяные квоты, какие-то лицензии на вывоз и ввоз чего-то. То есть еще и в этом наблюдается неслыханная любовь и дружба. Что очень печально в наше горестное время, когда у власти находятся те, кого я называю казнокрадократами. Если бы Патриархия была подлинной церковью, она бы как можно дальше дистанцировалась от власть имущих. Поскольку власть эта, как мы знаем, имеет в глазах населения очень и очень дурную репутацию. Но, к сожалению, как мы видим, происходит обратное. Нынешнее братание и укрепление деловых связей выгодны обеим сторонам, я бы сказал, тактически. Но стратегически вредят и самой России, и Российской православной церкви, и репутации иерархов и священников. Когда люди видят, как те разъезжают в роскошных лимузинах и прилюдно целуются с казнокрадами, — это, естественно, не может не вызывать раздражения». Между тем «верующих, церковно практикующих в нашей стране не более трех процентов… Уровень священников в Московской патриархии крайне низок. 80 процентов из них не может двух слов связать» («Новое время», 2004, №44).

16 Очень интересную характеристику роли, которую играет в сегодняшней российской действительности церковь, дал известный писатель и философ А.Зиновьев, высланный в начале 70-х годов из СССР за вольнолюбивые настроения и диссидентскую деятельность. «Недавно мне довелось присутствовать на похоронах одного хорошо знакомого мне человека. Высокообразованный, значительный в своей области ученый, он был членом КПСС по доброй воле и без всяких карьеристических целей, был атеистом, участвовал в деле научного просвещения в советские годы. А хоронили его по православному обря­ду. Почему?! Он в постсоветские годы, будучи освобожден от насиль­ственного гнета атеистической идеологии, вдруг на старости прозрел и обратился к Богу — так что ли? Да ничего подобного, это чушь несусветная! Так в чем же дело? Все присутствовавшие на отпевании (в большинстве — пожилые люди) были, судя по всему, люди интеллигент­ные. Многих из них я знал . Никто из них, насколько я помню, не был верующим. Почти все были членами КПСС и наверняка комсомольцами в молодости. Получили превосходное образование — советское образование даже в кругах врагов нашей страны считалось если не лучшим, то одним из лучших в мире. И вот теперь все они усердно крестились и ставили свечки. И с укоризной поглядывали на меня, поскольку я и не скрывал моего внут­реннего протеста против виденного. Один из них даже спросил меня, верующий я или нет. Я сказал, что готов простить советской системе все ее прегрешения за одно только то, что она хотя бы на короткое время освободила русский народ от засилья религиозного мракобесия. Он сказал, что не ожидал от меня, известного критика советской си­стемы, такого отношения к религии… Возникает вопрос: что несет России православие в рассматриваемом социальном качестве фактической государственной идеологии постсо­ветской России или хотя бы претендента на эту роль? Несет не на сло­вах, не в обещаниях, а на самом деле. Несет даже, может быть, и не желая этого, может быть, не отдавая себе в этом отчета. Иначе говоря, какую роль ему предстоит сыграть в силу исторически данных условий в мире и в России и в силу объективных социальных законов, неподвластных воле и желаниям всех тех, кто так или иначе способствует происхо­дящему его возвышению? Ответ напрашивается весьма неутешительный: роль орудия идеологического оболванивания россиян, роль орудия за­нижения их интеллектуального и духовного (именно духовного!) уров­ня, роль орудия лишения россиян статуса активных творцов социаль­ного прогресса и превращения их в покорное стадо существ, обреченных на историческую гибель» («Свободная мысль», 2005, №2).

17 В. Костиков, сделавший себе в ельцинские времена имя на шельмовании всего, что было связано с Лениным и советским периодом нашей истории, в последние годы словно проснулся: «Почему в своей истории, в том числе и в истории СССР, мы выискиваем только пороки, только преступления? Нельзя забывать историю раскулачивания, ограбление деревни, разгром православной церкви, чистку комсостава Красной Армии, засилье цензуры, гонения на инакомыслящих, пороки “культа личности”. Но в истории России ХХ века были и колоссальный экономический подъем, индустриализация, взлет науки, доступность культуры и образования для всех слоев населения. Был дух коллективизма и энтузиазм населения, которых так не хватает сегодня. А дружба народов? Ведь она существовала не только в виде знаменитого фонтана на ВДНХ, но и в реальности. Нужно ли все это объявлять фальшивым?… Россия все еще мыслит категориями мести, зависти, “преступления и наказания”. На вопрос социологов: “Что бы вы делали, если бы Октябрьская революция произошла сейчас?” – 42 процента опрошенных ответили, что поддержали бы большевиков или сотрудничали с ними» («АиФ», 2004, №45).

Комментарии

Посоветуйте книги о Ленине. Пожалуйста.

Аватар пользователя Совок

    Н.К.Крупская, «Воспоминания о Ленине». Политиздат,1989 г.


    Институт марксизма-ленинизма при ЦК КПСС.


  «Воспоминания Владимире Ильиче Ленине.» В 10 томах. Политиздат 1989 г.


  «Воспоминания о В.И.Ленине.» В 5 томах. Политиздат,1984 г.


  «Воспоминания о В.И.Ленине.»  В 2 томах. Политиздат,1957 г.