Вход на сайт

CAPTCHA
Этот вопрос задается для проверки того, не является ли обратная сторона программой-роботом (для предотвращения попыток автоматической регистрации).

Языки

Содержание

Последние комментарии

Счётчики

Рейтинг@Mail.ru

Вы здесь

ВЕХИ 2009 ГОДА

Русский
Друзья «Альтернатив»: 

ВЕХИ 2009 ГОДА

Вступление

(Литературная газета)

В марте нового 2009 года исполнится столетний юбилей знаменитой книги «Вехи», сборника статей о русской интеллигенции, как назвали её авторы, известные мыслители: Н.А.Бердяев, С.Н.Булгаков, М.О.Гершензон, А.С.Изгоев, Б.А. Кистяковский, П.Б.Струве, С.Л Франк. В первой же фразе предисловия сказано, что их объединило чувство боли за прошлое и жгучая тревога за будущее родной страны. Предметом обсуждения стал не только вопрос об интеллигенции, а тема исторической судьбы России, её прошлого, настоящего и будущего. Авторам «Вех» нельзя отказать в даре предчувствия: революция 1905 года была только началом, предвестием следующих потрясений – Февральской и Октябрьской революций 1917 года. И так вплоть до нынешних дней…

Открывая дискуссию, посвященную урокам «веховского» выступления, мы хотели бы обсудить проблемы и перспективы современного российского развития, которые, как ни странно, во многом, пусть и на новый лад, смыкаются, совпадают с идеями и сюжетами тех давних лет. И попробовать, если получится, создать Вехи 2009 года. Диспут ведет доктор философских наук, профессор Валентин Толстых, мнение которого – в качестве вступительного слова —  предлагается вниманию читателей.

Помимо самого сборника «Вехи» (М., 1990), рекомендуем познакомиться с фундаментальным справочным трудом «Вехи: pro et contra». Антология. СПб, 1998 (составитель В.В.Сапов); М.И.Литвак. Интеллигенция и мифотворчество. СПб, 2000; «Лосевские чтения» — Сборник «Вехи» в контексте русской культуры. М., Наука, 2007; Пути-перепутья русской интеллигенции. К 90-летию со дня выхода сборника «Вехи» — «Свободное слово. Альманах 1999/ 2000». М., 2000.

ЧТО НАМ «ВЕХИ»?

«Вехи» можно воспринять – и воспринимают! – по-разному. Прежде всего, как критику, выволочку русской интеллигенции, заданную авторами со своей философской и религиозно-духовной точки зрения. В центре их внимания — самочувствие, самомнение и поведение интеллигенции на поприще культуры и общественной жизни. Мотив вызова прозрачен и очевиден: раскрыть и показать истинное лицо и смысл деятельности русских интеллигентов до и после революции 1905 года, на фоне реформ Столыпина и экономического подъема России перед первой мировой войной. Но в «Вехах» можно прочитать и вычитать и нечто иное – эсхатологическое предчувствие неумолимо надвигающихся сдвигов и перемен, первой, и отнюдь не последней, ласточкой которых была недавно происшедшая революция. Что-то уже изменилось: худо-бедно, но приняли Конституцию, внедрили думский парламентаризм, предприняли усилия по модернизации страны. Мало ли что еще может произойти, случится?!.. То есть эта книга – анализ происшедшего и прогноз — предупреждение о возможных новых бедах и катастрофах, если вовремя не остановится и всерьез не подумать.

«Вехи» раздражали и возмущали политиков – большевика Ленина, меньшевика Дана, лидера кадетов Милюкова. Из известных интеллектуалов появление книги некоторые одобряли и хвалили, например, Евгений Трубецкой и Андрей Белый, назвавший сборник «замечательным». Но большинство ругали, причем, люди самых разных ориентаций и позиций – Лев Толстой, Дмитрий Мережковский, Василий Розанов, Максим Горький, который причислил «Вехи» к мерзейшим книжицам за всю историю русской литературы. Мнения и отзывы разные, но книга сразу выдержала несколько изданий, бурно обсуждалась, хотя по тому, кто и за что её хвалил или ругал, не сразу поймешь, чем же она так задела и взбудоражила общественность.

На первый взгляд, более всего не понравилась и всех смутила веховская критика излюбленной привычки русских интеллигентов, скажем по-современному, раскачивать лодку государственности, их поза вечных оппозиционеров власти и поистине не знающая удержу страсть к ломке и разрушению всего, что вставало на пути «прогресса». Эту особенность интеллигенции задолго до веховцев заметил Александр Иванович Герцен: «Медленность, сбивчивость исторического хода нас бесит и душит, она нам невыносима, и многие из нас, изменяя собственному разуму, торопятся и торопят других. Хорошо ли это, или нет? В этом весь вопрос». И он, который еще недавно сам звал Русь к топору, стал предостерегать от искуса «беса разрушения».

Тут, как мне кажется, следовало бы признать правоту и прозорливость веховцев. В переломный момент истории России – после неудачной («лиха беда-начало»?!) революции и трудно шедших реформ Столыпина — они предупредили интеллигенцию насчет возможных последствий их необдуманного и пагубного воздействия на ход событий. Как в воду глядели, если принять во внимание не только февральские и октябрьские события 1917 года, но и контрреволюцию 1992 – 1993 г.г., стыдливо представляемую «конституционной реформой». Вспоминаю, как однажды в клубе «Свободное слово» Владлен Сироткин, покойный историк,

удивил нас всех, поведав об отчете Столыпина царю после командировки в Сибирь, где он, описывая ход «хуторских реформ», заметит, что сопротивление большое, и никогда, мол, мы не избавимся от тяги к казарменному социализму.

Думаю, и сегодня наши оценки «Вех» тоже будут разными и спорными. По той простой причине, что, как и когда-то, относительно прошлого, настоящего и будущего России в обществе существуют серьезнейшие расхождения и разночтения. Настолько основательные, что никакой праздник «народного согласия и единства» тут не поможет, как не помог коммунистам сохранить свою, добытую когда-то огромными усилиями и жертвами, победу праздник «7 ноября». Дело тут вообще не в праздниках, а в том, что Николай Бердяев в первой статье сборника назвал расхождением философской истины с интеллигентской правдой. По его убеждению, вместо поиска истины, творческой работы по претворению в реальность мудрых советов и подсказок разума, интеллигенты погрязли в социальном утилитаризме, в кружковщине, политических баталиях и катавасиях. Давнее пристрастие интеллигентов вмешиваться в социальные и политические проблемы, меняя лишь форму и личные предпочтения, заявило о себе особенно опасно и разрушительно.

Так это воспринималось тогда. Сегодня подобное опасение насчет интеллигентского «непротивления злу насилием» уже никого не смутит и не остановит. Никто и ничего подобного от интеллигенции уже не ждет, лишь вяло откликаясь и участвуя в перманентно затеваемых и проводимых диспутах-дискурсах на темы «куда делась интеллигенция» и «есть ли у нас элита».

Не будем спорить о том, кто и что стало предметом преимущественного внимания веховцев – судьба России в связи с надвигающейся революцией, или перспектива её капитализации или социализации. Неоспоримо и важно то, что любой ход и поворот событий веховцы связывали с умонастроением и деятельностью интеллигенции. Так уж повелось, что с Радищева и декабристов, затем, как в эстафете, разночинцев, народников и «кающихся» интеллигентов именно в её руках находились рупор и фитиль всевозможных трансформаций и потрясений (даже террористы, «бомбометатели», обоего пола были интеллигентами). Хотя почти все веховцы в молодости были марксистами или отдали ему серьезную дань, участвовали в тех или иных студенческих акциях, никто не усомнился в искренности и чистоте их высказываний и оценок. Но хуже измены было, как высказался один из критиков, их неприятие идеи служения образованных людей народу. Веховцам претило любое вмешательство интеллигентов в политику, участие в сходках и собраниях общественности, их пристрастие к «экономическому материализму» и ложное человеколюбие по отношению к крестьянству и пролетариату. Не нравилось, что своей так называемой интеллигентской правдой они заслонили себе и другим путь к истине, которая выше всех разговоров о справедливости, свободе, социальных интересах и правах, и прочем. Чем они сильно задели и возмутили как левых и марксистов, так и правых, того же Дм. Мережковского, пусть туманно и путано, но верившего в мессианское предназначение интеллигенции, и в то, что пути их и народа когда-то «сойдутся».

Этот важный пункт и настрой авторов «Вех» можно и нужно оспорить. Но в нашей дискуссии хотелось бы найти точки соприкосновения, а не только раскола и разъединения, в поисках истины о России и для России. Теперь, когда она, многострадальная, вдоволь испытала и насладилась «казарменным социализмом», и уже почти два десятилетия осваивает и упивается чем-то похожим на «капитализм», интересно поразмышлять и представить себе, как бы восприняли происшедшие с нами катаклизмы и метаморфозы веховцы (те, кто и сегодня разделяет их взгляды насчет судьбы России). Скажем, что бы они сказали по поводу столь желанного веховцам приоритета духовной жизни над внешними формами общежития, на чем настаивал М.О.Гершензон, осуществленного на либерально-рыночный манер, какого рода и сорта духовность и религиозность воцарились в нашем богоспасаемом отечестве. Не думаю, что веховцы мечтали именно о таком «приоритете» духовного и нравственного начала, когда даже из словаря интеллигентов исчезли понятия бессовестного поведения и аморального поступка. По моим наблюдениям, и соотношение внутреннее рабство – внешняя свобода тоже мало изменилось, во всяком случае, в лучшую сторону. Кто был свободен и в казарменных условиях, остался таковым и со снятием внешних ограничений. А для многих отмена последних стала пропуском к одичанию и варварству, торжеству того самого «грядущего хама», прихода которого больше всего боялся Мережковский.

Впрочем, веховцы имели в виду нечто иное – хотели защитить Россию от настойчивых попыток разрушить, сломать веками нажитые и сложившиеся устои, ценности, традиции, которые предпринимались и слева, и справа. Поэтому и откровения и обличения их были встречены и оценены столь по-разному. нам «Вехи»?

В КАКОМ ОБЩЕСТВЕ МЫ ЖИВЕМ?

Знаем ли мы общество, в котором живем? – Этот странный вопрос однажды, в 1983 году, задал себе и другим генсек Юрий Владимирович Андропов. Скоро выяснилось, слишком поздно: страна, которую он искренне хотел укрепить и сохранить, через несколько лет перестанет существовать. В искренности Андропова я убедился еще в 1963, когда в качестве секретаря ЦК по соцстранам он принял меня на Старой площади, и у нас состоялся разговор по поводу резонанса за рубежом (в соцстранах) на разгром печально известной выставки художников в Манеже. Андропов согласился с тем, что «технология этой акции сверху была не лучшей». Совсем недавно узнал, как скептически он воспринял в 70-е годы и тезис «развитого социализма», считая, что нам еще пахать и пахать до простого социализма.

Однако, сейчас иное время, иная страна, и тот же вопрос повис, давно висит, в воздухе. Уже нет социализма, кроме его «пережитков», заменивших прежние «пережитки капитализма». Но это и не капитализм в его классическом виде – что тоже, надеюсь, всем ясно. Хотя признать сию истину мало кто готов. И рынок у нас – не рынок, и демократия – не демократия, и государство, не поймешь, какое именно. Правда, недавно президент Дмитрий Анатольевич Медведев напомнил всеми забытую 7-ю статью Конституции, где оно определено как социальное государство. О чем в последние годы никто даже не «проговаривался», и понятно – почему. Ведь страна участвовала в мировом состязании, у кого больше миллиардеров и долларовых миллионеров, заняв, говорят, по этому показателю одно из ведущих мест. Кажется, пришло время выяснить и определить социальную и человеческую («тварную») природу, суть этого государства.

Судя по всему, Андропов не предавался иллюзии, что советское государство было уже и социалистическим, и народным. Нынешней элите пришлись по душе понятия «сильное государство», «управляемая», потом и «суверенная», демократия. Но какой смысл – социальный и жизненный – вкладывается в эти определения, думаю, не совсем ясно. Если сильное – то в чем, если социальное – то в чьих интересах, если управляемое – то кем и какими средствами? Хорошо бы конкретнее обозначить и представить социальные приметы, параметры нашей государственности – степень бюрократизации и коррумпированности, объяснить причины, почему столь медленно и незаметно преодолевается явно несовместимое с понятием «социального» многократный разрыв между сверхбогатством немногих и бедностью очень многих, как и постыдный для страны уровень соотношения рождаемости и смертности, и т.д. Может быть, тогда станет понятнее и общество, в котором мы живем и мечтаем «процветать». Ведь это общество «заказывает» тот или иной тип государственности, и является началом и фактором базисным и первичным.

Ответить на заданный выше вопрос не просто, потому что социум наш являет собой некий симбиоз или гибрид останков казарменного социализма (с утратой как раз «хороших» сторон и качеств) и примет квази-капитализма, олигархически-бюрократического закваса и устройства. Преуспев в заимствовании и усвоении худшего, мы, увы, с трудом, неохотно и поверхностно пытаемся освоить и внедрить лучшие качества и признаки капитализма.

Например, уже ежу ясно, что наш рынок скорее схож с «барахолкой», где не соблюдаются элементарные правила и не действуют неотвратимые санкции. Рынок – по природе своей обмен и обман одновременно — у нас мало цивилизован, с явным перевесом обмана над обменом. Все знают, что почти половина продаваемых лекарств – фальсификат, водка и вино – паленые, разбавленные «черт знает чем», молоком именуется соединение воды с порошком, песни о «главном» и «неглавном» исполняются под фонограмму, и самую умную рукопись нельзя «продать», самому не заплатив за ее издание, и т.д., и т.п. Всё это никого не удивляет, не волнует, не тревожит и не возмущает, воспринимается как норма и неизбежная плата за «свободу» творить и…безобразничать.

Ясно, что и демократия у нас тоже пока не ахти какая. Назовите её как угодно– «управляемой» или «суверенной», в сути ничего не изменится: она на корню не является демократией участия, и сводится к тому, что раз в четыре года (а скоро – в пять и шесть лет) вам дадут возможность проголосовать за парламент и президента. Низовой демократии вообще нет, и вы не сможете никому пожаловаться, если вас обидят, оскорбят или обманут. Дорога одна – в суд, с адвокатом. Но и здесь вас «достанет» вездесущая коррупция. Могу, по-веховски, поделиться советом, с чего следует начать борьбу с коррупцией. Не знаю, как в других социумах и странах, а в России «рыба гниет с головы», и потому начать надо с законопослушания власти: пусть покажет пример правового и морального поведения, соблюдения законов и правил гражданского общежития.

Хочу пояснить и уточнить. По своей натуре и воспитанию я коллективист и государственник. Мне кажется, что я знаю, в каком обществе и государстве жил раньше, в советские времена, и живу сейчас. Никаких иллюзий в этом плане не питал ни прежде, ни теперь. Помню, как поразил меня своей проницательностью Лев Толстой, записавший в своих «дневниках» такую парадоксальную мысль: история России состоит из сплошных безобразий, но в результате возникли великое государство и великая культура. Тот, кто вчитается и вдумается в эту формулу, наверняка сам поймет и решит, из какого сора и варева соткана наша нынешняя российская государственность и культурность. Безусловно, во многом весьма отличные от западно-европейского образца, но по той простой причине, что мы тысячелетие были и остаемся по сей день Восточной Европой. С этим историческим фактом и местоположением, видимо, надо считаться, беря пример с Пушкина, Достоевского, Толстого, которые, кстати, в критике и обличении российских «безобразий» никому из её нынешних обличителей не уступят.

Разделяя патриотическую позицию и государственный подход веховцев, я не согласен с ними по существу. В споре с одним настырным «патриотом» по этому поводу мне пришлось доказывать, что не всякую государственность следует почитать и величать сильной. Например, мне чужд идеал веховцев – Россия как монолитный сплав самодержавия («тела») и православия («духа»). Представление отсталое и ущербное даже для того времени. Ныне же оно неприемлемо в принципе, как дань феодальной архаике, которую кто-то пытается выдать за «патриотизм». Веховцы были осторожнее и скромнее в выражении своих «отеческих» чувств и пристрастий, не поддержав тогда модную старую идею «богоизбранности» русского народа. Сославшись на «Выбранные места из переписки с друзьями» чтимого ими Гоголя: Лучше ли мы других народов? Ближе ли жизнью к Христу, чем они? Никого мы не лучше, а жизнь еще неустроенней и беспорядочней всех их. Веховцы вообще боялись изменений и перемен, и звали назад, в прошлое, а не вперед, чем и раздражали интеллигентов – и правых, и левых. Но и вперед тех и других оказался не лучше, как показали последовавшие затем эпохальные события и трансформации, в чем мы, современники, убедились на личном опыте.

Полагаю, веховцы не обрадовались бы, увидев, как в современной России явочным порядком воцарились столь ненавистные им идолы внешних форм общежития, утилитаризма, консюмеризма — ценой отказа от соборности, душевной отзывчивости и братства «во Христе». И вряд ли обрадовались бы тому, что любезные им духовно-религиозный ценности оттеснены и подменены сугубо коммерческими целями и интересами, и что мерилом успеха и достоинства личности стали деньги, ставшие теперь НАШЕМ ВСЁ. Именно деньги сегодня определяют все остальные ценности и представления человека о богатстве жизни, личном успехе и счастье.

Всем поклонникам «Вех» стоило бы заметить и обсудить такую подмену и замену: еще не построив цивилизованной рыночной экономики, где бы цари ли обмен и честная конкуренция, наши доморощенные «неолибералы-демократы» принялись возводить РЫНОЧНОЕ ОБЩЕСТВО, на портале которого крупными буквами выведено кредо – всё продается, и всё покупается. Этим принципом ныне определяется весь уклад и образ нашей жизни. И мало кого заботит и волнует, что природа декларируемого социального государства, ну, никак не сочетается, не сходится, с общежитием и деятельностью, где меновая стоимость заместила собой потребительскую, а пользу заменили выгодой. Может быть, ныне разразившийся мировой финансовый и экономический кризис нас образумит, обнажив изнаночную порчу и несостоятельность социума, которым правят идолы и культ денег?…

УНИКАЛЬНЫЙ ФЕНОМЕН.

«Счет пошел на единицы…»

Слова подзаголовка характеризуют состояние нашей достославной интеллигенции в эпоху перемен и принадлежат выдающемуся интеллектуалу и русскому интеллигенту – Сергею Сергеевичу Аверинцеву. Интеллигентно, с долей язвительности, он зафиксировал факт и акт исторического поражения интеллигентского сословия России в один из самых драматических периодов её истории. Вроде бы, подтвердились, причем с лихвой, самые мрачные тревоги и предчувствия веховцев относительно возможной беды и вины русских интеллигентов. Но это не так. Исторически все обернулось иначе, чем предрекали в начале века веховцы. Произошло, как говорил один большой политик, даже совсем наоборот. Вспомним и напомним все по порядку. Вот какие грехи и беды в интеллигенции обнаружили («накликали») авторы «Вех»:

- видимость образованности, соединенную с самонадеянностью, и претензию на собственную правду, которая прикрывала некие политические цели или просто выгоду. В массовом обществе этот интеллигентский недуг тоже станет массовым, породит явление штампованной «полуобразованности» и будущих псевдо- интеллигентов, которых Солженицын назовет образованцами;

- отщепенство, феномен реального или показного отчуждения интеллигента от государства или своей общественной среды, причудливо сочетающий в себе демонстративную самодостаточность с заметным желанием нравится и готовностью «пойти навстречу», если это сулит славу или выгоду. Этим свойством интеллигентской натуры и характера, кстати, охотно пользуются властители и их окружение, поощряя и вознаграждая фаворитизм и идеологическую сговорчивость званиями, премиями, доходными местами;

- особенно ненавидимый веховцами нигилизм, подразумевая под ним революционный запал интеллигентов, готовых поверить и отдаться во власть любой прекраснодушной утопии, ввязаться в борьбу за претворение её в жизнь. Это не только и не просто утопизм, распространенный среди «книжников», «идеологов», опирающийся на самовластие человеческого Я, его гордое самообожание. Этот «грех» особенно неприятен веховцам, поскольку само стремление изменить, перестроить мир, устоявшийся порядок они считали богоотступничеством, признаком самоотказа человека стать мерой всех вещей;

- веховцам импонировало тютчевское недоверие к разуму, и они были согласны с ним, что умом Россию не понять, в Россию можно только верить. Со временем это недоверие к разуму усилится, и Бердяев в статье «Возрождение православия» заявит, что « в глубине тварной природы человека нет источников творчества». Тем самым повторив давний приговор Тютчева человечеству за пристрастие питаться иллюзиями, выдумками собственного рассудка, что, по его мнению, делает людей изрядно глупыми, а созданный ими мир нелепым.

Эти упреки и претензии, все вместе и каждое в отдельности, безусловно, имели основание быть. Но, предъявляя их интеллигентам, веховцы не учли всей сложности природы самого феномена, вкладывая в него смысл и содержание, весьма отличное от реальной действительности и решаемых российским обществом проблем. Судя по всему, веховцы обращались к старой, кающейся, интеллигенции, желающей искупить свою вину перед народом, работать и жить ради его блага и счастья. С высоты прожитого простим некоторую наивность подобного устремления, но оно представляется лично мне чем-то более высоким, нежели совет и приглашение погрузиться в духовно-религиозные искания, когда миллионы людей страдают и мучаются от тягот поистине невыносимой жизни.

Не предвидели веховцы и появления в эти годы в бурно капитализирующейся России интеллигентов новой формации, замеченных Александром Блоком и названных им фармацевтами. Имея в виду не аптечных работников, а представителей массового духовного производства и умственного труда, по своей профессии, облику и выполняемой социальной функции новые интеллигенты. Это – ученый, учитель, врач, художник, творцы и потребители культуры – не обязательно высокой, но желательно массовой. Скоро эту тенденцию опрощения определят как «дегуманизацию» и «восстание масс» (Ортега-и-Гассет). Вот как Александр Блок ответит Максиму Горькому на его упование в спасительную силу человеческого разума и прогресс науки и техники: «Дело проще, дело в том, что мы стали слишком умными, чтобы верить в Бога, и недостаточно сильны, чтобы верить только в себя…Человечество? Но – разве можно верить в разумность человечества после этой войны (первой мировой -Ред.) и накануне неизбежных, еще более жестоких войн». После второй мировой войны ту же мысль выскажет и предельно обострит философ и музыковед Теодор Адорно: «Вся культура после Освенцима, включая и проникновенную критику её, есть мусор…».

Драматизм позиции веховцев некоторые аналитики усматривают в том, что они, пытаясь уговорить интеллигенцию уйти с «неправого пути», звали её не вперед, а назад, не к подвигу и святости, а к смирению и покаянию, понятому как «простите, я больше не буду», по образу и подобию Раскольникова из романа Достоевского. Чтобы разобраться в том, что «вперед», а что «назад», следует уточнить, какой смысл и содержание вкладываются в понятие интеллигента и интеллигенции. Иначе не понять, какой «культурный инстинкт» намеревались мыслители и духовные пастыри изменить, привить народу, обществу и роду. Почему, казалось бы, ясные и простые предостережения веховцев потом были проигнорированы, а мудрые советы и пожелания – не выполненными. Или, скажем, почему упрекавший интеллигенцию в поощрении «антикультурности» Бердяев разошелся с Мережковским, автором памфлета-предупреждения «Грядущий Хам», не принявшим манифест веховцев, и посчитав их самих новыми «славянофилами»?

Читая «Вехи» сегодня, подобные вопросы возникают буквально на каждом шагу, и, вдумываясь в их смысл, приходишь к убеждению, что до сих пор не разгадан и не понят сам феномен русской интеллигенции. С её извечными интеллигентскими вопросами – как жить? кто виноват? что делать?, беря на себя напряжение самих жизненных противоречий и ответственность за их разрешение. Суть интеллигентского сознания и поведения состоит именно в умении заражаться чужими настроениями, интересами и нуждами, как точно это схватил и выразил когда-то замечательный русский писатель и общественный деятель В.Г.Короленко. Интеллигенцию составляют люди с неспокойной совестью, обладающие беспроволочной связью с другими людьми и миром, готовые отозваться на «чужую» беду и проблему, как на свою. Четверть века назад я писал об этом в статье «Об интеллигенции и интеллигентности» («Вопросы философии», № 10, 1982г.), сославшись на мудрое высказывание Василия Шукшина: «Явление это – интеллигентный человек – редкое. Это – неспокойная совесть, ум, полное отсутствие голоса, когда требуется – для созвучия – «подпеть» могучему басу сильного мира сего, горький разлад с самим собой из-за проклятого вопроса: «что такое правда?», гордость… И сострадание судьбе народа. Неизбежное, мучительное. Если всё в одном человеке, — он интеллигент. Но и это не всё. Интеллигент знает, что интеллигентность — не самоцель…». Интеллигентность по Алексею Лосеву – это совестливый ум и рефлексия, которая порождается не познавательным любопытством и потребностью в логических упражнениях, как полагают некоторые, а чувством живого сострадания к судьбе народа и страны, чувством неизбежным и мучительным, не дающим интеллигентному человеку покоя из-за того, что кто-то живет еще плохо, или с кем-то обошлись, поступили несправедливо.

Таким умом и чувством обладала советская интеллигенция, что бы о ней сегодня ни говорили. Сказать о ней можно многое и разное – и хорошее, и плохое. Она была очень разноликой, разношерстной и противоречивой, но она не страдала  — ни подвластная, ни критически настроенная — равнодушием и безразличием, каким заражена и болеет интеллигенция нашего времени. Как же надо было «постараться», осрамиться и потерять свое лицо, чтобы такого тонкого и деликатного человека, каким был при жизни Сергей Сергеевич Аверинцев, подвести к столь беспощадному выводу, что СЧЕТ ПОШЕЛ НА ЕДИНИЦЫ?!

P. S. Странное, противоречивое впечатление производит этот сборник. Люди моего стажа жизни обращались к нему не однажды, и каждый раз возникало какое-то особое впечатление и чувство. Странное потому, что все размышления, укоризны, предостережения и обращения его авторов к интеллигенции ничего нового в себе не содержали, собственные ожидания веховцев не подтвердились, не оправдались, но на каждом историческом разломе и этапе эту книгу снова вспоминают, перечитывают, сопоставляя и сверять написанные столетие назад строки с реальностью, и встреча-общение с книгой оказывается полезной. Чем это объяснить?