Вход на сайт

CAPTCHA
Этот вопрос задается для проверки того, не является ли обратная сторона программой-роботом (для предотвращения попыток автоматической регистрации).

Языки

Содержание

Последние комментарии

Счётчики

Рейтинг@Mail.ru

Вы здесь

СТАЛИНИЗМ И СТАЛИНЩИНА

Русский
Друзья «Альтернатив»: 
Разделы: 

В.Г.Бушуев

Глава из книги «Свет и тени: от Ленина до Путина.

Заметки о развилках и персонах российской истории».

М., «Культурная революция», 2006.

 

1.

 

Итак, с нэпом покончено. Он был, скорее всего, обречен — и по субъективным, и по объективным причинам. Нельзя не согласиться с мнением тех историков, которые считают, что целый ряд серьезных обстоятельств неизбежно содействовал его свертыванию. Во-первых, не была до конца изжита идеология «военного коммунизма». Партия, осуществлявшая под давлением Ленина переход к нэпу, все еще руководствовалась Программой, принятой в военном 1919 году, когда общество виделось только бесклассовым, безгосударственным, безнациональным, бестоварным и только с одной формой собственности. Во-вторых, нэп проводился в жизнь – часто против их воли и убеждений – теми самыми людьми, которые утверждали политику «военного коммунизма» и которым она была несравнимо более понятной и казалась более эффективной. В-третьих, нэп пытались претворять в жизнь в условиях торжества идеологии острой классовой борьбы и сохранявшегося, вопреки всему, ожидания мировой революции. Поэтому правы те, кто говорят: нэп стал не фактически завоеванным рубежом, а лишь направлением движения, ложившимся на стратегическую карту не жирной красной чертой, а скорее пунктиром.

К тому же у набравшей к концу 20-х годов вес группы руководителей партийно-хозяйственных органов появились иллюзии, что овладение политической властью открывает перед ними неограниченные возможности, что им по плечу любые высоты, и только они имеют правильное представление о том, в чем нуждаются народ и общество. Именно поэтому Сталин прервал развитие нэпа и все связанные с ним принципы хозрасчета. Использованию экономических методов соревнования с капиталистическими элементами был положен конец волевыми усилиями формировавшейся сталинской административно-командной системы.

Шаг за шагом создавался жесткий централизованный хозяйственный механизм. Политическая и экономическая власть была монополизирована, подкреплена всей мощью государственного аппарата, освящена идеологией, стала абсолютной. На сцену истории в социалистическом облачении вышла авторитарно-иерархическая организация. Рассуждениями о диктатуре пролетариата Сталин отныне прикрывал собственную единовластную бюрократическую диктатуру.

Все ленинские идеи о мирном пути, эволюционном развитии в направлении социализма были отброшены. Какие уж тут мирные пути? Для Сталина вообще была неприемлема, органически чужда спокойная, нормальная обстановка в стране и в партии. Мир чрезвычайщины, аппаратных интриг, заговоров, стравливания друг с другом отдельных лиц и целых групп — вот его атмосфера, идеальная для него среда деятельности.

Из всего того, что известно о Сталине, можно заключить, что он принадлежал к числу тех политических деятелей, чей несомненный организаторский талант, как и диктуемое логикой борьбы за власть изощренное мастерство жестокого интригана, могли в полной мере проявиться и приносить плоды лишь во вполне определенной обстановке. В обстановке искусственного разжигания конфликтов, столкновений между собой различных группировок и отдельных лиц, в насаждавшейся им атмосфере всеобщей подозрительности, гонений и сведения счетов, то есть в условиях своего рода перманентного осадного положения.

Нормальная же, естественная обстановка гражданского мира, партийного товарищества, взаимного доверия и конструктивного коллегиального сотрудничества, при которой господствовал бы дух свободы, демократии и гуманизма, уважалось бы достоинство человеческой личности, была ему совершенно чужда. Подобная подлинно социалистическая атмосфера, складывавшаяся в партии и в стране в целом благодаря усилиям Ленина и его сподвижников, оказалась несовместимой со сталинским пониманием законов и методов политической борьбы, отношений между вождем и массами.Она была несовместимой с присущими Сталину извращенными представлениями о социалистическом обществе, с его верой в собственную непогрешимость и непоколебимой убежденностью в том, что любые общественные проблемы можно решить только с помощью административных, силовых методов, террора, закулисного манипулирования и интриганства. Сталинизм стал квинтэссенцией ненавистного Ленину «фельдфебельства», особенно нетерпимого, по его словам, «при недостаточно солидной научной подготовке».А какая могла быть «солидная научная подготовка» у Сталина при его незаконченном семинарском образовании, неизбежно, даже против его воли, вбившем в него дух нетерпимости, потребность в постоянном поиске врагов-еретиков, преклонение перед шаблоном, ритуалом, перед зазубренной раз и навсегда догмой, неоспоримым каноном. По мнению многих исследователей, на базе незавершенного семинарского образования, не пройдя в молодости даже обычного для сподвижников Ленина библиотечного самообразования в российских или европейских столицах, Сталин был способен усвоить лишь азы марксизма, да и то, если использовать меткое определение Энгельса, лишь как «сумму догм» и в качестве «символа веры» (это уже в зрелые годы, ближе к старости, он стал очень много читать, словно стараясь наверстать упущенные возможности самообразования). Вот почему после смерти Ленина, как верно замечает известный российский ученый В. Иноземцев, «”учение победившего пролетариата” окончательно отказалось от претензий на то, чтобы быть живым и развивающимся, застыв в наборе легко усваиваемых формулировок, бесконечно далеких от реальностей жизни… Превратившись из восторженно воспринимавшейся социал-демократами концепции в застывшую догму, на протяжении семидесяти лет влиявшую на глобальные мировые процессы, она [марксистская теория] полностью утратила свои научные черты, как это случается с любым учением, ставшим идеологией» (Иноземцев В. За пределами экономического роста. М., 1998).

Сущность сталинской натуры, методов его деятельности и всего последующего политического курса, как мне кажется, поразительно точно выражена в его приказе советским философам, который он сформулировал в декабре 1935 года на встрече с членами бюро партячейки Института красной профессуры: «Бить – главная проблема. Бить по всем направлениям, и там, где не били».

 

 

2.

 

 

Еще в середине 20-х годов перед большевиками встал серьезнейший вопрос — одновременно и теоретический, и практический. Его пришлось решать сразу после смерти Ленина, когда надо было определиться, что теперь делать с нэпом, куда стране двигаться дальше. Вопрос этот непосредственно затрагивал саму возможность (или принципиальную невозможность) строительства социализма в одной стране и связанные с этим методы первоначального социалистического накопления. Г. Преображенский и Г. Пятаков, например, предлагали прибегнуть к военно-феодальным методам эксплуатации крестьянства, за счет которого, по их мнению, только и можно выкачать необходимые средства для строительства в кратчайшие сроки индустриально развитой страны.

Теория строительства социализма в одной, отдельно взятой стране вступала в противоречие с некоторыми постулатами марксистской теории. А донельзя примитивизированный, адаптированный к уровню полуграмотных масс марксизм в то время был абсолютно непререкаемой истиной, как для христиан все то, что содержится в Новом Завете. Теория четко и ясно говорила, что построить социализм в одной стране, в окружении враждебного капиталистического мира, невозможно. Отсюда проистекала сила идей Троцкого. Как, ставил он вопрос, можно построить социализм в отсталой, крестьянской, нищей стране, пока не произошли пролетарские революции в развитых странах Европы, которые только и способны вытянуть Россию? Надо, полагал Троцкий, удерживая Советскую власть, всеми силами помогать при этом европейскому, прежде всего германскому, пролетариату скорее взять власть в свои руки. И только потом сообща приступать к строительству социалистического общества.

Это противоречие оказывало колоссальное воздействие на умы молодых большевиков, которые никак не могли прийти к единому знаменателю: ведь мы первыми совершили пролетарскую революцию – значит, нам и надо первыми построить новое общество; а с другой стороны, строить вроде бы невозможно, поскольку Россия — отсталая страна. Следом возникали другие, уже чисто практические проблемы: с чего начинать? Промышленность развалена, крестьянство составляет подавляющее большинство населения, и неизвестно, как с ним справиться, как забрать у него те средства, за счет которых только и можно добиться чего-то путного в стране? Потому что получить займы из-за границы невозможно, никакой экономической помощи извне нет и быть не может.

Довольно скоро эти «школы» внутри партии четко размежевались. С одной стороны оказались «левые» — Троцкий, Преображенский, Пятаков и прочие, с другой «правые» — Рыков, Бухарин, Дзержинский, Томский. Они представляли собой два разных подхода, видения путей развития страны, две разных модели общества.

Уничтожив сначала «левую» (руками «правых»), а затем и «правую» оппозицию, Сталин фактически взял на вооружение и воплотил на практике именно те идеи, которые выдвигали «левые», естественно, выдав их за свои собственные. Отброшены были лишь троцкистские сомнения относительно возможности построения социализма в одной, отдельно взятой стране. Я согласен с теми нашими исследователями, которые придерживаются мнения, что Сталин был воплощением доминировавшей на определенном этапе – и имевшей массу сторонников — тенденции не столько годами и десятилетиями терпеливо строитьвидевшееся Ленину лишь в далекой перспективе социалистическое общество, сколько как можно быстрее установить(а еще лучше ввести декретом) в стране «самое справедливое общество» (Е. Зубкова). А ведь многообразие путей к социализму вполне допускало и вариант, когда нэп продолжался бы и после 1929 года, то есть так, как и предполагал Ленин – «всерьез и надолго».

Многие считают, что такая дорога вела бы в тупик, что мы были бы в этом случае обречены на прогрессирующее отставание от развитых стран, на обнищание и т.д. Авторы одного из самых лучших и наиболее аргументированных исследований социально-экономических преобразований в СССР в сталинскую эпоху Л. Гордон и Э. Клопов «Что это было? Размышления о предпосылках и итогах того, что случилось с нами в 30-40-е годы (М., 1989) убедительно показали необоснованность, надуманность подобных представлений. Последующие события, по их мнению, позволяют усомниться в том, что форсирование развития по-сталински есть единственный способ обеспечить быструю индустриализацию. Во второй половине ХХ века применение приемов регулирования экономики с помощью методов, использующих рыночный механизм (в том числе, кстати, и в некоторых бывших социалистических странах), не раз обеспечивало быстрые темпы народнохозяйственного роста. Нельзя исключить, пишут эти авторы – социолог и историк, что сохранение преимущественно экономических форм управления, то есть нефорсированное развитие, и у нас повело бы к бурному подъему и позволило бы добиться результатов, во всяком случае, не уступающих тем, что получилось в итоге перехода к административно-командной систем форсирования индустриализации.

«…Если бы даже, — пишут Л. Гордон и Э. Клопов, — нефорсированное индустриальное развитие оказалось менее быстрым, все же и оно дало бы возможность создать промышленную основу, достаточную для ведения войны. Ведь реальной базой военной экономики явилось не производство 1940 г., а та его часть, которая находилась в распоряжении советского общества после потерь сорок первого года, когда у нас оставалось лишь ⅔ основных производственных фондов довоенного времени (68% в 1942 г.). Образно говоря, страна воевала не 18 млн. т стали, полученными в 1940 г., но 8-10 млн. т, выплавлявшимися в 1942-1944 гг. Для достижения такого уровня не нужно было бы вводить командно-директивную систему управления, и потому, скорее всего, не произошло бы трагедии уничтожения лучших хозяйственных и военных специалистов накануне вражеского нашествия. Меньший промышленный потенциал “работал” бы тогда с большей эффективностью, а действие многих субъективных факторов победы – народной преданности советскому строю, сознательной дисциплины масс, инициативности и профессионализма руководящих работников – ощущалось бы с особой силой».

Экономисты В. Попов и Н. Шмелев попытались, основываясь на данных хозяйственного развития того времени и экстраполируя их на будущее, представить в общих чертах возможные результаты нашего более длительного развития по пути нэпа (см. «Осмыслить культ Сталина». М., 1989). И вот к каким неожиданным выводам они пришли. Если реально в 1939 году СССР в два раза отставал от Германии по объему промышленного производства, то при сохранении средних темпов нэпа советская индустрия росла бы в 2-3 раза быстрее, чем в действительности, а к концу 30-х годов как минимум превзошла бы немецкую по объему производства, в том числе военного. Еще более впечатляющие результаты могли бы быть достигнуты благодаря социалистической рыночной экономикев послевоенные годы. Народное хозяйство СССР, не обремененное чудовищными деформациями и издержками сталинского управления, обеспечило бы, по мнению этих экономистов, благосостояние граждан, расцвет демократии, прекращение «холодной войны» еще в 50-е годы. По основным экономическим показателям СССР к началу 90-х годов вполне мог бы в 1,5-2 раза опережать США.

Сталинскаяточка зрения стала реализовываться не сразу. Вначале, по крайней мере, формально, еще происходило какое-то столкновение мнений. В открытой форме – вплоть до 1928 года — проходили дискуссии экономистов, философов. Потом все прекратилось, а «дискуссии» с теми, кто позволил себе не разделять «генеральную линию» партии, продолжались главным образом в кабинетах следователей на Лубянке.

Партийцы знаменитых «ленинских призывов» были уже представителями нового поколения, выросшего за десятилетие после революции, воспитанного на совершенно иных принципах, нежели старые большевики с дореволюционным партстажем. Они успели впитать в себя уверенность в своей неоспоримой правоте, были фанатично (как и полагается неофитам) убеждены в единственной верности того пути, по которому страна шла в годы «военного коммунизма». Переполненные ненавистью и презрением к классовым врагам, которые виделись им в любом, кто не разделял их непримиримых, максималистских позиций, эти люди воодушевлялись абсолютной верой в то, что не сегодня — завтра, переломив хребет супостатам, «мы наш, мы новый мир построим».

 

3.

 

Как отмечают авторы одной из наиболее серьезных исторических работ последнего времени, «осенью 1929 г. Сталин делает крутой поворот в сторону резкого увеличения установленных планом темпов индустриализации и коллективизации, полностью отказываясь от принципов нэпа и перходя к чрезвычайным мерам руководства обществом. Приверженцев нэпа обвинили в «правом уклоне» от «генеральной линии партии», Бухарина и его сторонников исключили из состава Политбюро… Сталин становится единственным лидером в партии. Это создает ему условия для реализации своей концепции индустриализации и установления для этого авторитарной политичес кой системы» (см.«Курс отечественной истории IX-XXвеков. Под ред. профессора Л.И. Ольштынского. М., 2005).

Победа над «правыми», однако, не была полной и окончательной. В 1930 году последовали новые атаки против них. Одновременно были сфабрикованы дела о террористических антисталинских организациях, развернута целая кампания против «вредителей», проведены аресты крупных специалистов из центральных хозяйственных ведомств. В их числе были такие широко известные ученые и эксперты, сыгравшие огромную роль в годы нэпа, как Н. Кондратьев, А. Чаянов, Н. Макаров, Л. Юровский, П. Садырин, В. Громан, В. Базаров и др. С благословения и под непосредственным руководством Сталина ОГПУ сфабриковало материалы, которые должны были доказать существование мифических «Трудовой крестьянской партии» и «Промпартии» и обосновать репрессии против них. Была организована расправа над председателем Совнаркома РСФСР С. Сырцовым, доведен до самоубийства бывший первый секретарь Заккрайкома ВКП(б) Л. Ломинадзе, усилилась травля Н. Бухарина. Был смещен с поста председателя СНК и СТО СССР и выведен из состава Политбюро А. Рыков – последний из руководителей «правого уклона».

Расправы над ленинцами вызвали глухой ропот в партийных рядах. Однако открыто проявить недовольство решились лишь единицы. Среди них была и сестра Ленина М. Ульянова. Еще в апреле 1929 года она обратилась с письмом на имя Объединенного Пленума ЦК и ЦКК ВКП(б), протестуя против только еще вынашивавшихся в тот момент планов исключения «правых» из Политбюро. «Я считаю, — писала она, — заслугой т.т. Рыкова, Томского и Бухарина, что они ставят перед партией… большие вопросы, а не замалчивают их. Я считаю, что иная точка зрения, замалчивающая или затушевывающая трудности и опасности, а также чрезмерные восторги перед достижениями будут проявлением ограниченного самодовольства и комчванства. Поэтому, протестуя против самой постановки вопроса о выводе троих товарищей из Политбюро и против недопустимой и вредней для партии дискредитации их, я прошу довести до сведения Пленума, что я голосую против вывода этих троих товарищей или кого-либо из них порознь из Политбюро, против их осуждения и дискредитации».

Неприятие сталинского курса со стороны значительной части старых большевиков подвигло на разрыв с ним разных людей, избравших самые различные пути методы разоблачения сталинизма и борьбы с ним. Среди них были такие люди, как старейший член партии А. Смирнов, питерский рабочий и революционер В. Каюров, наркомснаб РСФСР Н. Эйсмонт, один из организаторов Коминтерна И. Пятницкий, активный борец за социалистическую кооперацию Г. Каминский, разведчик В. Кривицкий, революционер и дипломат Ф. Раскольников, сотни других людей, чьи имена сейчас уже мало кто помнит. Одним из наиболее яростных и последовательных борцов против сталинских извращений социалистических идей стал крупный партийный работник и публицист, старый большевик М. Рютин, снятый в 1928 году как сторонник взглядов Бухарина и Рыкова с поста секретаря Краснопресненского райкома партии Москвы. Созданный им в самом начале 30-х годов подпольный «Союз марксистов-ленинцев» выступил с четкой программой борьбы против отступления сталинистов от ленинского кооперативного плана, фактического разгрома крестьянства и сверхиндустриализации, против зажима внутрипартийной демократии и неограниченной власти зарвавшегося и совершенно нетерпимого к критике генсека. Рютин выступил в качестве автора знаменитого труда «Сталин и кризис пролетарской диктатуры» (так называемой «платформы Рютина»). Эта работа и сегодня звучит как настоящий приговор сталинизму. Недаром сам факт его существования старательно обходится молчанием всеми нынешними поклонниками Иосифа Виссарионовича – крыть-то здесь нечем. Ведь под категорию изменников, троцкистов, контрреволюционеров такие люди, как Рютин или Каюров, никак не подходят. Вот и приходится сталинистам прикусывать язык и молчать. Особенно неприятно для них напоминание о том, что в сентябре 1932 года в ЦК для внутрипартийного обсуждения было передано обращение «Ко всем членам ВКП(б)», принятое на совещании группы Рютина в подмосковной деревне Головино. В нем среди прочего говорилось:

«Партия и пролетарская диктатура Сталиным и его кликой заведены в невиданный тупик и переживают смертельно опасный кризис. С помощью обмана и клеветы и одурачивания партийных лиц, с помощью невероятных насилий и террора… Сталин за последние пять лет отсек и устранил от руководства все самые лучшие, подлинно большевистские кадры партии, установил в ВКП(б) и всей стране свою личную диктатуру…

Авантюристические темпы индустриализации, влекущие за собой колоссальное снижение реальной заработной платы рабочих и служащих, непосильные открытые и замаскированные налоги, инфляция, рост цен и падение стоимости червонца; авантюристическая коллективизация с помощью невероятных насилий, террора… привели всю страну к глубочайшему кризису, чудовищному обнищанию масс и голоду как в деревне, так и городах… Ни один самый смелый и гениальный провокатор для гибели пролетарской диктатуры, для дискредитации ленинизма не мог бы придумать ничего лучшего, чем руководство Сталина и его клики…»

Характерно, что после ареста, допросов и пыток Рютина долго не решались расстрелять. Есть сведения, что вопрос о его судьбе решался в Политбюро, так как ГПУ (конечно, по указанию Сталина) высказалось за смертную казнь, а Рютин принадлежал к старым и заслуженным партийным деятелям, в отношении которых по еще действовавшему завету Ленина не разрешалось применение казней. По некоторым данным, за него заступился С. Киров, чем, если это правда, вполне мог навлечь на себя затаенный гнев Сталина, который, как известно, никогда ничего не забывал и никому не прощал. Во всяком случае, жизнь Рютина тогда была спасена, его отправили на несколько лет в один из наиболее строгих изоляторов. Казнили Рютина только в январе 1937-го.

Все развитие страны могло пойти иным путем, если бы не проведение коллективизации по-сталински. С ее помощью Сталин решал в первую очередь политическую проблему — выживания самого себя во главе большевистской партии и выживания своей группировки в партии во враждебном крестьянском окружении. Вполне можно допустить, что, если бы сталинская группировка не пошла на это, уровень сопротивления крестьян оказался бы очень велик. А потому этот массовый резервуар недовольства, эту Вандею нужно было уничтожить. Иначе только-только начавший складываться сталинский режим был бы обречен. Возможно, уже в начале 30-х годов Сталин оказался бы выброшен с политической арены. Не случайно большая часть делегатов ХVIIсъезда ВКП(б), состоявшегося в 1934 году, была расстреляна Сталиным. Это свидетельствует о том, до какой степени было разлито полускрытое сопротивление сталинизму и навязыванию стране «сталинской модели».

Политика насильственной коллективизации и ускоренной индустриализации, то ли в насмешку, то ли по недоразумению названная «великим переломом», действительно ввергла страну в такой тяжелый экономический и социальный кризис, что правящей верхушке приходилось считаться с еще более серьезными последствиями, чем появление внутрипартийных «платформ» и «обращений». В деревне фактически вспыхнула тогда новая гражданская война. Как установили российские исследователи В. Данилов и Н. Иваницкий, только в 1929 году в стране было зарегистрировано более 1300 мятежей. В начале 1930-го количество массовых выступлений крестьянства достигло нескольких тысяч, а число их участников превысило миллион человек. Видимо, именно это заставило Сталина несколько протрезветь и, по его неизменной привычке, тут же приступить к поиску и наказанию виновников тех ошибок и преступлений, которые совершались по его собственной воле. 2 марта 1930 года он опубликовал статью «Головокружение от успехов», в которой переложил всю ответственность за «перегибы» при проведении коллективизации на местных руководителей.

Но дело не исчерпывалось обострением кризиса в деревне. Крайне плачевными были общие результаты авантюристической политики «великого перелома». Как пишет в книге «Политбюро: механизмы политической власти в 1930-е годы» (М., 1996) один из наиболее серьезных и информированных исследователей этого периода О. Хлевнюк, в то время как «коллективизация разрушила производительные силы деревни и завершилась массовым голодом», «форсированная индустриализация оказалась разорительной и малоэффективной. В результате бездумной траты средств многие сотни миллионов рублей оказались вложенными в незавершенное строительство, не давали отдачи. Действующие же предприятия, особенно те, что обслуживали потребности населения, сокращали производство из-за нехватки оборудования и сырья. Летом 1930 г. индустриальные отрасли экономики также охватил кризис. Одним из его проявлений было разрушение денежной системы и полное разорение бюджета. Огромный дефицит бюджета латали за счет повышения цен, введения обязательной подписки на займы, а главное – эмиссии».

Принявший катастрофические масштабы голод (в 1932-1933 годах от него умерли, по подсчетам ученых, от 4 до 5 миллионов человек, широкое распространение получили людоедство и эпидемии различных болезней), кризис в промышленности, вызванный непомерным наращиванием капиталовложений в тяжелую индустрию, игнорированием экономических рычагов управления и массовыми репрессиями против специалистов, — все это заставило сталинское руководство откорректировать свой курс. Словно очнувшись ото сна, власть попыталась активизировать экономические стимулы развития производства, осудила теорию скорого отмирания товарно-денежных отношений и введения прямого «социалистического продуктообмена». Были несколько ограничены возможности ОГПУ проводить массовые репрессии. То есть десятилетие спустя после введения нэпа Сталин, до этого разорив своими непродуманными действииями страну, фактически оказался вынужден отказаться от столь дорогих его сердцу методов «военного коммунизма». И в этот оказавшийся, увы, кратким период, впоследствии названный «сталинским неонэпом», возникла перспектива новой развилки в развитии страны.

Частичный отказ от насилия, обещанное Сталиным на январском Пленуме ЦК 1933 года прекращение «подхлестывания страны», значительное снижение темпов промышленного строительства, некоторое ограничение репрессивного нажима на деревню – все это привело к определенной стабилизации положения в СССР и даже к экономическому оздоровлению. Уже осенью 1933-го был собран неплохой урожай, голод отступил. Людям было чему радоваться и чем гордиться: ценой колоссального напряжения народных сил, используя еще живой революционный энтузиазм масс, удалось построить целый ряд важных для экономики страны промышленных предприятий, включая такие гиганты, как Днепрогэс, Уралмаш, Магнитогорский металлургический комбинат, Челябинский тракторный завод и другие.

Уже упоминавшийся ХVIIсъезд партии (февраль 1934 года) не только закрепил относительно сбалансированную экономическую политику, но и признал необходимость приоритетного развития отраслей группы «Б» (производство товаров широкого потребления). На съезде, казалось, произошло и перемирие с восстановленными в партии оппозиционерами (Каменевым, Зиновьевым, Преображенским, Ломинадзе, Томским, Рыковым), которые согласились покаяться и продемонстрировать признание за Сталиным – как единственным законным наследником Ленина – неоспоримого лидерства в партии. Правда, Н. Бухарин все же позволил себе оспорить некоторые положения внешнеполитической части доклада генсека: Сталин говорил на съезде о предательстве социал-демократии, угрозе СССР со стороны всего капиталистического мира и относительной слабости фашизма в Германии, а Бухарин предупреждал – и оказался в этом абсолютно прав, — что Советскому Союзу следует опасаться прежде всего Гитлера.

Многим тогда казалось, что «съезд победителей», как именовался ХVIIпартсъезд в советской пропаганде, действительно подвел черту под мрачным и кровавым периодом развития страны, что теперь начинается новая, по-настоящему счастливая жизнь. Недаром С. Киров завершил свое выступление на съезде весьма примечательными словами: «…основные трудности уже остались позади».

Сама жизнь как будто подтверждала этот вывод. В ноябре 1934 года было принято решение об отмене с нового года карточек на хлеб. Цитировавшийся выше О. Хлевнюк расценивает это как «значительную переориентацию экономической политики от преимущественно административно-репрессивного к смешанному административно-“квазирыночному” регулированию экономики». Одновременно было решено ликвидировать чрезвычайные органы административно-репрессивного управления в деревне – политотделы МТС. Пропаганда, отказавшись от проповеди аскетизма и жертвенности, стала сосредоточивать внимание на значимости личного интереса, материальных стимулов к труду, идеалов «культурной и зажиточной жизни». Как и во времена хрущевской «оттепели» двадцать лет спустя и горбачевской «перестройки» еще через тридцать лет, было «дозволено» проникновение в жизнь советского общества западного искусства и музыки, ранее подвергавшихся всяческому поношению за «буржуазность».

Но прав был мудрейший наш историософ Гефтер, когда говорил, что «съезд победителей» правильнее было бы назвать «съездом самоубийц». Меня лично не покидает ощущение, что Сталин фактически предвосхитил в дни своего краткого «неонэпа» ту циничную политику, которую много лет спустя Мао Дзэдун проводил в Китае в виде краткосрочной кампании под лозунгом «Пусть расцветают сто цветов». И у нас, и в КНР игра в либерализм в конечном итоге завершилась кровавой бойней.

Когда-то Ленин, навсегда, как ему думалось, закрывая страшную главу первых, полных крови и людских страданий, послереволюционных лет, предупреждал адептов террора и насилия: «Кто не понимает смены лозунга “гражданской войны” лозунгом “гражданского мира”, тот смешон, если не больше». Обуреваемый жаждой мщения своим явным и мнимым недругам и верящий в одну только силу массового террора, Сталин был вовсе не смешон, а крайне опасен для народа, для судеб социализма в доверившейся ему стране. Ради защиты и укрепления своей личной диктатуры он был полон решимости, невзирая ни на какие жертвы, фактически развязать новую гражданскую войну, причем тогда, когда никто внутри страны не представлял реальной угрозы для Советской власти.

1 декабря 1934 года, непосредственно в день убийства Кирова, Президиум ЦИК СССР принимает два документа, создающие правовую базу для самого необузданного и ничем не ограниченного террора (что само по себе не может не вызывать вопросов: ведь такие документы обычно за несколько часов не готовятся…). Следственным органам было разрешено вести дела обвиняемых ускоренным порядком, судебным органам – не задерживать исполнение приговоров о высшей мере наказания, органам НКВД – приводить в исполнение приговоры о высшей мере наказания немедленно по вынесении судебных приговоров. При этом следствие вменялось в обязанность заканчивать в срок не более десяти дней, дела слушать без участия сторон, кассационного обжалования приговоров и подачи ходатайств о помиловании не допускать.

Историки давно пришли к заключению, что толчком для столь резкого перехода от краткосрочного умеренно-примиренческого курса к массовым репрессиям, скорее всего, послужил тот самый «съезд победителей», на котором его делегаты пели дифирамбы «великому вождю и учителю». Как законченный циник и прагматик, Сталин, конечно, прекрасно понимал истинную цену того потока восхвалений в свой адрес, которыми изобиловало буквально каждое выступление на съезде. Шок у него вызвали так никогда и не обнародованные результаты голосования по выборам ЦК. То, что не менее четверти делегатов съезда проголосовало против его кандидатуры, по-видимому, окончательно убедило его в том, что ленинские соратники в душе никогда не будут считать «товарища Сталина» гениальным продолжателем «дела Ленина», как бы ни прославляли они его публично. По всей вероятности, именно тогда у него окончательно созрело давно вынашивавшееся решение с помощью детально разработанной репрессивной акции раз и навсегда покончить с ненавистной ему «ленинской гвардией», чтобы исключить на будущее любую исходящую от нее угрозу.

Напомню цифры, ставшие известными лишь много лет спустя. При выборах членов ЦК из 1225 делегатов съезда с решающим голосом 292 вычеркнули в бюллетенях имя Сталина. Когда тому доложили об этом, он приказал сжечь 289 бюллетеней, оставив только 3. Такая внушительная цифра отдавших голоса против «любимого вождя», говорила о том, что даже среди тщательно отобранных сталинским аппаратом делегатов почти четверть составляли скрытые противники генсека.

Кто реально выступил тогда против Сталина? Участник тех событий Н. Хрущев в своих «Воспоминаниях» — и здесь, думаю, ему можно верить – следующим образом характеризует ситуацию: «Это могли быть только ленинские кадры. Нельзя было даже предположить, что Хрущев или подобные ему молодые люди, которые выдвинулись при Сталине, могут проголосовать против него. А вот старые партийцы, которые общались с Лениным, работали под его руководством, хорошо знали Ленина и чье завещание всегда оставалось в их памяти, конечно, не могли мириться с тем, что Сталин после смерти Ленина набрал к ХVIIсъезду партии такую силу и перестал считаться с ними, стал вовсю проявлять те черты своего характера, на которые указывал Владимир Ильич. Вот они-то, видимо, и решили поговорить с Кировым и проголосовать против Сталина. Сталин понял, что старые кадры, которые находятся в руководстве, недовольны им и хотели бы его заменить, если это удастся. Эти люди могли повлиять на делегатов очередного партсъезда и добиться изменений в руководстве».

О том, как давно в мозгу генсека созревала идея расправы над не сломленными до конца за предшествующее десятилетие ленинцами, убедительно свидетельствуют содержание и особенно даты знаменитой телеграммы Сталина и Жданова, отправленной из Сочи Кагановичу 25 сентября 1936 года. В ней говорилось: «Считаем абсолютно необходимым и срочным делом назначение т. Ежова на пост наркомвнудела. Ягода явным образом оказался не на высоте своей задачи в деле разоблачения троцкистско-зиновьевского блока. ОГПУ опоздал в этом деле на 4 года.Об этом говорят все партработники и большинство областных представителей НКВД» (курсив мой. – В.Б.).

Совершенно очевидно, что крупномасштабная расправа над непокорными силами как внутри, так и вне партии казалась Сталину необходимой еще в 1932 году – в период ожесточенного сопротивления его политике «коренного перелома», крестьянских мятежей, активизации оппозиционеров типа группы Рютина. Мы никогда не узнаем, был ли сам Сталин непосредственно замешан в инициировании покушения на Кирова или только использовал его убийство для реализации и оправдания своих темных замыслов. У юристов, профессионально занимавшихся этим делом, возникает очень много вопросов. Непонятно, как, например, убийца (Николаев) мог оказаться в Смольном, если его уже ранее задерживали в обкоме. Почему его отпустили, вернули оружие и у него вновь оказался пропуск на вход в это здание? Если мы поставим вопрос, который ставили при рассмотрении дел еще юристы в Древнем Риме: кому выгодно? – то мы получим однозначный ответ: убийство С.М. Кирова было выгодно Сталину, — считает видный российский правовед В. Курицын. – Старые большевики, очевидцы событий тех лет, вспоминают, что уже перед XVIIсъездом ВКП(б) у многих коммунистов вызывала тревогу и недовольство обстановка, складывавшаяся в связи с культом Сталина. Делегат XVIIсъезда Л. Шаумян пишет, что у ряда делегатов, хорошо помнивших ленинское завещание, назревала мысль о том, что пришло время переместить Сталина с поста генсека на другую работу. Это не могло не дойти до Сталина. Он знал, что для дальнейшего укрепления своего положения, для сосредоточения в своих руках еще большей единоличной власти решающей помехой будут старые ленинские кадры партии…

Группа старых членов партии – делегатов съезда, отмечал в своих воспоминаниях А. Микоян, обратилась к Кирову с предложением стать генсеком. Киров отказался и сообщил об этом предложении Сталину. Внешне отношения Сталина с Кировым остались вроде бы хорошими, однако в «Правде» вдруг появился фельетон с личными выпадами в адрес Кирова. Хотя его фамилия в фельетоне и не была названа, однако он был написан так, чтобы все узнали руководителя ленинградской парторганизации… Киров в глазах Сталина оказался соперником.

Известный ученый-юрист Ю. Орлов, также проведший всестороннее исследование всех обстоятельств, связанных с этим убийством, пришел к двум однозначным выводам: «Первый – в убийстве в убийстве Кирова был заинтересован только Сталин. Никаким другим политическим силам оно не сулило ничего, кроме скорой и суровой расправы. И второй – максимальную пользу, наибольшие политические дивиденды из него получил тоже один Сталин. Таким образом, Сталин становится не только главным, но и единственнымподозреваемым».

Интересно отметить, что Н. Бухарин, опубликовавший тогда в «Известиях» три статьи, посвященные памяти Кирова, в последней из них, помещенной в номере за 22 декабря 1934 года, писал, что целью убийства было сорвать начавшиеся в стране реформы(!), сорвать «внутренний курс». А заканчивал статью неосторожным (а может быть, намеренным) вопросом: «кому на пользу» это преступление? Известный американский историк, знаток жизни и деятельности Бухарина Ст. Коэн, ссылаясь на мемуары Н. Мандельштам, высказывает мнение, что «возможно, Бухарин узнал истинную подоплеку преступления от главы органов госбезопасности Ягоды, который был одним из немногих, знавших правду, и с которым Бухарин был, по всей видимости, еще дружен» (Коэн Ст. Бухарин. Политическая биография. 1888-1938. М., 1989).

Как бы то ни было, несколько подрастерявшие во время короткого периода «неонэпа» бдительность и осторожность советские люди всерьез поверили в возможность смягчения сталинской политики – и расслабились, не сознавая, что коварный генсек затеял нечто вроде крупномасштабной игры кошки с мышками. И дело было не только в намерении устранить скрытую оппозицию в партийной верхушке. В канун явно надвигавшихся тяжелых испытаний внутри страны и приближавшейся новой мировой войны Сталин стремился выявить любых потенциально неустойчивых элементов и путем мощнейшей карательной операции уничтожить максимально возможное число не только вероятных изменников, но и просто колеблющихся людей, не проявляющих достаточной преданности «генеральной линии». Не важно, что из десяти репрессированных девять на самом деле были ни в чем не виновны: главное — покончить с тем одним, кто мог бы при определенных обстоятельствах оказаться «врагом народа».

Удивительно, но именно этот мотив тщательно и давно подготавливавшейся Сталиным кровавой мясорубки охотно признают его фанатичные сторонники и поклонники. Один из главных сталинских сподручных В. Молотов следующим образом оправдывал массовый террор в опубликованных в 1991 году беседах с писателем Ф. Чуевым: «1937 год был необходим… Мы обязаны 37-му году тем, что у нас во время войны не было пятой колонны. Ведь даже среди большевиков были и есть такие, которые хороши и преданны когда все хорошо, когда стране и партии не грозит опасность. Но, если начнется что-нибудь, они дрогнут, переметнутся. Я не считаю, что реабилитация многих военных, репрессированных в 37-м, была правильной… Вряд ли эти люди были шпионами, но с разведками связаны были, а самое главное, что в решающий момент на них надежды не было… И пострадали не только ярые какие-то правые или, не говоря уже, троцкисты, пострадали и многие колебавшиеся, которые нетвердо вели линию и в которых не было уверенности, что в трудную минуту они не выдадут, не пойдут, так сказать, на попятную… Сталин, по-моему, вел очень правильную линию: пускай лишняя голова слетит, но не будет колебаний во время войны и после войны». Такая вот чисто людоедская логика людей, всерьез причислявших себя к сторонникам социализма, для которых «линия» была в миллион раз важнее безвинных человеческих жизней…

Точно так же рассуждали воспитанные на этой логике рядовые сталинисты. Покойная ныне сотрудница московского Музея Маркса и Энгельса Р. Конюшая (вдова В. Мочалова, одного из составителей печально знаменитой «Краткой биографии» Сталина), до последних дней жизни искренне исповедовавшая буквально религиозный культ Иосифа Виссарионовича, так писала на эту тему в газете «Единство» в январе 1995 года (ее статья впоследствии вошла в 16-й том Сочинений И. Сталина (М., 1997): «…имевшие место в период строительства социализма репрессии были оборонительной мерой, вызваны яростными, вначале и массовыми, действиями врагов внутренних и внешних, стремившихся свергнуть Советскую власть, покончить с социализмом, применяя всякое оружие, создавая осиные гнезда контрреволюционного подполья. Они хотели создать у нас “пятую колонну”, которая выступила бы в момент нападения извне. Нужно постоянно напоминать, что именно благодаря бдительности руководства и масс, благодаря принятым мерам у нас в момент немецко-фашистского нападения не оказалось “пятой колонны”». Правда, в прежние годы сталинисты утверждали, что никаких репрессий вообще не было в помине, а если «что-то такое» и происходило, то об этом, конечно, ничего не знал «великий Сталин», которого просто ввели в заблуждение и гнусно обманули его недостойные соратники вроде Ежова и Берия.

Основываясь на огромном массиве архивных документов, российские историки давно уже установили, что «чистка» 1937-1938 годов была целенаправленной операцией, спланированной и осуществленной в масштабах государства. Проводилась эта операция под непосредственным контролем и по инициативе высшего руководства СССР, прежде всего самого Сталина. Весь вопрос состоит лишь в том, кто выиграл и кто проиграл в результате этой трагической для народа операции? И что, по большому счету, было утрачено в итоге вроде бы замаячившей к середине 30-х годов на горизонте, но так и не состоявшейся развилки?

Мне кажется, что лучше всех на эти вопросы ответил в присущей ему своеобразной форме М. Гефтер. Рассуждая о судьбе тех, кто не сумел реализовать шанс на развилку, упустил в 1934 году выбор, перед которым на короткий промежуток времени оказалась страна, он говорил в одной из бесед, включенных в сборник «Из тех и этих лет» (М., 1991): «Задумаемся: в чем же он состоял тогда? Позади – коллективизация, голод, гекатомбы, люди, вырванные с корнем из земли. И стройки. И обретаемая сила. И рвущееся вперед молодое поколение. И перемены, чуть не сказал: перестройка… Один благородный человек, талантливый историк, прошедший все круги недантова ада, говорил мне с улыбкой, вспоминая и 1934-й и 1935-й: “Это была весна”. Весна писательского съезда и отмены карточек, ликвидации “политотделов” и передачи земли в “вечное пользование” колхозам, снижения темпов индустриализации и упора на благосостояние, весна воскрешения забытых историков вместе с реабилитацией избранных эпох и фигур из “проклятого прошлого”, весна готовящейся новой конституции и упразднения жестких классовых барьеров. Самокритика была в разгаре. От партийных и беспартийных (совместные активы!) доставалось и наркомам. А там, за кордоном, нацизм. Там – консолидация левых, всех, кто вступал в схватку не без надежды и с верой, что решит эту схватку прямое вступление в борьбу Советской державы. Литвиновское: мир неделим. И VIIконгресс Коминтерна. И Испания, Испания!.. Так в чем же состоял выбор? В очеловечивании, в антифашистской демократизации сталинского результата, вводимого в строгие, недвусмысленные конституционные рамки? Или еще дальше: в осознании того, что главный выбор уже “по ту сторону” несовместимости капитализма и социализма? … Не сделавшие выбора отдали его в руки Сталину. И тому надо было решить: остаться ли в лидерах начавшейся нормализации, стать хозяином новой гласности? Либо верх взяли и не могли не взять верх страх утерять нужность (без “чрезвычайного” удержится ли абсолют необходимости?), позыв сделать демократизацию заранее застрахованной от опасностей, адресуемых ею ему– даже если эта переадресовка еще не приходила в голову большинству сподвижников и тем более большинству “сталиноподобных’ функционеров. Он и осуществил эту “демократизацию” на свой лад – выровняв смертью…»

Выбор был сделан не народом, не полностью подмятой под себя вождем партией, а самим Сталиным. Выбор – в пользу новой «чрезвычайщины», новых, еще более масштабных репрессий, завинчивания всех гаек, укрепления прежней мобилизационной модели «казарменного социализма». Возможность развилки была трагически упущена.

 

4.

 

Вряд ли стоит подробно останавливаться на всех перипетиях «большого террора» 1937-1938 годов. Об этой страшной трагедии нашего нарда написаны горы литературы. Хочу лишь заметить, что московские процессы второй половины 30-х годов буквально ошеломили подавляющее большинство советских людей, да, пожалуй, образованную, мыслящую часть населения всего мира. Еще бы! Ведь советские юстиция и пропаганда объявили всему человечеству не больше, не меньше о том, что практически все руководство партии и государства, едва ли не все герои Октября и Гражданской войны, все ближайшее окружение Ленина (кроме, естественно, самого Сталина и его прихлебателей) были платными агентами разведок и контрразведок самых разнообразных, порой совершенно экзотических стран мира. Прав был Г. Федотов, подметивший специфическую черту сталинского характера: «В преследовании прямой, ближайшей цели он забывает обо всем на свете». Увлеченный уничтожением своих былых, потенциальных или всего лишь воображаемых соперников и противников, Сталин, кажется, и в самом деле даже не представлял себе последствий своих преступных действий. А ведь в итоге этих действий, вопреки сталинским расчетам, «государство, — как отмечал тот же Федотов, — публично, перед всем светом, само себя секло на радость врагам».

Как замечал Энгельс в письме Марксу 4 сентября 1870 года, «террор – это большей частью бесполезные жестокости, совершаемые ради собственного успокоения людьми, которые сами испытывают страх». Именно такой страх испытывал Сталин – страх перед собственным народом, перед возможностью того, что люди узнают правду о его прошлом, подлинном, а не фальсифицированном пропагандой лице «вождя народов», о неприглядной роли, которую он играл в деле разрушения ленинской партии и формирования собственной диктатуры под вывеской строительства социализма. А эта правда вполне могла быть раскрыта народу еще остававшимися в живых сподвижниками Ленина.

Приходится ли удивляться тому, что в жизненно важный для судеб Родины период, к концу 30-х, после всей этой кровавой вакханалии, начавшейся еще с коллективизации, Сталин не был в состоянии найти в демократических странах Европы ни одного уважающего себя руководителя, который согласился бы доверять ему и налаживать с ним сотрудничество в борьбе с надвигавшейся военной опасностью. Только Гитлер к августу 1939 года вдруг нашел с ним общий язык, пошел на беспрецедентное сближение и совместные акции. А Сталин, сам упорно искавший еще с 1933 года путей налаживания такого сотрудничества, в очередной раз опозорил идеи и дело социализма, принеся в жертву и престиж своей страны, и жизни множества немецких антифашистов, которых он согласился передавать в руки гестапо. В конечном счете, он создал смертельную угрозу самому существованию русского и других народов СССР, когда, разделив с Гитлером оккупированную территорию Польши, фактически своими руками вывел германские войска непосредственно на границы Советского Союза.

Урон, который Сталин в 30-е годы нанес социализму, страшные, невосполнимые потери, которые по его вине понесли партия, вооруженные силы, крестьянство, вообще все слои населения страны, вызвали злорадство у злейших врагов СССР, в ультраправых кругах Европы. «Не стал ли Сталин тайным фашистом в связи с катастрофой ленинской стратегии», — иронизировала газета «Пополо д`Италиа», официальный орган фашистской партии. Увидел в Сталине родственную душу и сам дуче — Муссолини, который заявлял, что «никто до сих пор не наносил идее коммунизма таких ударов и не истреблял коммунистов с таким ожесточением, как Сталин». Это восхищение Сталиным со стороны фашистов разных мастей сохраняется поныне. Приведу в качестве примера высказывание скандально известного итальянского журналиста И. Монтанелли, убежденного антикоммуниста и приверженца идей Гитлера и Муссолини. Вдова лидера Итальянской компартии П. Тольятти, оказавшись как-то в кабинете Монтанелли, была поражена, увидев, что его письменный стол украшает статуэтка Сталина и, естественно, спросила его о причине такого странного для него выбора. «А разве вы не знаете, — ответил он ей, — что я давний поклонник Сталина? Никто не уничтожил столько коммунистов, сколько он».

Такова грустная судьба политической составляющей созданной Сталиным общественной модели.Что касается экономической составляющей, то характерной ее особенностью вплоть до начала 1950-х годов было одновременное наличие едва ли не всех элементов классической «пятичленки». Фактическое рабовладение(бесплатный подневольный труд миллионов заключенных в разветвленной системе ГУЛАГа) сочеталось с разновидностью феодализмав деревне (закрепощение колхозного крестьянства). А то и другое соседствовало с какой-то причудливой смесью трансформированного на советский лад государственного капитализмаи командно-бюрократическогосоциализмадля рабочих и служащих, а также с коммунизмомдля верхушки партийно-государственной номенклатуры (двух десятков членов, кандидатов в члены Политбюро и секретарей ЦК партии).

Существует мнение, что эта модель со всеми ее достижениями и успехами начального периода — правда, в большинстве случаев сильно преувеличенными пропагандой — исчерпала себя уже к концу 30-х годов, а где-то к 1940-му перестала приносить те плоды, которые худо-бедно имелись ранее. Если это так, то фактически сталинскую модель спасла война. Необходимость мобилизационной экономики возросла тогда тысячекратно.

По убеждению многих, «сталинская модель» в немалой мере помогла стране избежать поражения. Но если бы не война, эта модель могла бы рухнуть гораздо раньше 1953 года, когда она начала быстро умирать в связи со смертью своего создателя, или потребовала бы глубоких реформ уже в начале 40-х. Послевоенная реконструкция народного хозяйства, естественно, нуждалась в мобилизационной экономике, и та опять принесла плоды, позволив поднять массы людей на решение срочных задач по ликвидации последствий войны. Преодолевая лишения и трудности, порождавшиеся безраздельным господством сталинской системы, советский народ совершил настоящий подвиг, в рекордные сроки подняв страну из руин. Но ценой стал отказ от назревших перемен, которых в душе ожидало большинство советских людей.

И кто знает, быть может, если бы не сталинская репрессивно-террористическая политика 30-х годов, оттолкнувшая от СССР миллионы людей во всем мире, прежде всего в Европе, не одержал бы верх фашизм в ряде европейских стран и не была развязана страшная по своим последствиям Вторая мировая война. Впрочем, это уже из области исторической фантастики…

 

5.

 

Уверен: без емкой оценки всего сталинского этапа нашего развития, сталинской общественно-экономической модели мы не в состоянии в достаточной мере разобраться ни в хрущевской «оттепели», ни в брежневском «развитом социализме», ни в предпосылках и причинах провала горбачевской перестройки, ни в особенностях и превратностях формирования нынешней либеральной (а на деле – бюрократическо-олигархической) модели российского общества. Потому что, нравится это кому-то или нет, но следует признать, что и сегодня, более чем полвека спустя после смерти Сталина, мы, зачастую даже не сознавая этого, все еще преодолеваем в себе самих и во всех общественных структурах пережитки сталинского периода нашей истории, капля за каплей выдавливаем из себя наследие сталинщины. Здесь к месту вспомнить слова Н. Карамзина, который следующим образом описал страшные последствия правления любимого сталинского героя русской истории — Ивана Грозного: «Иоанн губительной рукою касался будущих времен: ибо туча голодоносных насекомых, исчезнув, оставила целое семя в народе».

И в обыденной, и в общественной жизни всегда главное — это фундамент. Каким его заложили, таким неизбежно будет и все здание. Как мне представляется, на протяжении минувшего столетия российские правители несколько раз закладывали под наше государственное и экономическое здание «кривой» фундамент. Поначалу он вроде бы стоял, «работал», выдерживая нагрузки. Но потом всякий раз срочно требовались ремонты и перестройки. А в ряде случаев просто наступал крах, фундамент не выдерживал — и все приходилось начинать сызнова.

То, что происходило в стране во второй половине 80-х годов, не возникло само по себе, из ничего. Более чем наивно предполагать, что судьба гигантской державы могла быть решена волей одного человека или группы людей — даже оказавшихся в результате стечения обстоятельств у вершин почти ничем не ограниченной власти. Крайне противоречивые, драматические события того времени явились закономерным следствием развивавшихся в обществе глубинных процессов. Здесь и широчайшее распространение в брежневский период психологии социального иждивенчества, нахлебничества, презрения к физическому труду, падение морали, отсутствие у людей реальных стимулов к труду, а у государства — рычагов для обновления, обеспечения научно-технического прогресса. Здесь и общественная атмосфера, начисто лишенная реальных признаков общественной жизни, предельная заорганизованность снизу доверху, без малейшего проявления инициативы самого общества, отдельного человека. Здесь и лицемерие, ханжество разжиревшей, оторвавшейся от коренных интересов и нужд народа власти. И господство одной единственной идеологии, одного непререкаемого толкования теории и практики социализма. И монополия стоявшей у власти партии на истину в конечной инстанции, игнорирование правящей верхушкой общественного мнения. И расправа с любой критикой утвердившейся несколько десятилетий назад общественной модели, диктатура догмы и упертых, замшелых догматиков сусловского толка.

Но все это, по моему глубокому убеждению — не что иное, как наследие сталинского извращения основополагающих идей социализма, результат расправ в конце 20-х — 30-х годах над живой, творческой марксистской мыслью и ее носителями из числа большевиков-ленинцев. Это итог создания чисто сталинской партии вместо уничтоженной в чистках и репрессиях большевистской, партии, лишь продолжавшей действовать под старым названием, но предназначенной быть всего лишь набором «винтиков», беспрекословно выполняющих очередные «гениальные» указания вождя.

Глубоко прав профессор В. Миронов, когда пишет, что после краха СССР и «народных демократий» любой непредвзятый и честный обществовед просто обязан признать очевидное: марксистский социализм имеет такое же отношение к построенному Сталиным и его преемниками «реальному социализму», как современный автомобиль к крестьянской телеге. Общества, которое возникли в 30-е – 50-е годы в ряде стран Европы и Азии, отмечает он, были «не социализмом, а особой формацией, где общественные отношения структурировались по оси власти. В этих обществах государство в лице бюрократии монопольно владело всеми средствами производства, власти и культуры, тогда как подавляющая масса населения была низведена до уровня обслуживающего придатка этих средств. Эти общества по сути однотипны деспотиям Месопотамии, Древнего Египта и других стран Востока, которые сам Маркс называл “азиатским способом производства”. Отличия лишь в более высокой технологической основе и в более изощренном характере господства бюрократии. Поэтому общественный строй в “соцлагере” можно определить как особую бюрократическую формацию, ничего общего с Марксовым социализмом не имеющую» (Миронов В.Н. Марксизм в разломе эпох. – Маркс К., Энгельс Ф. Манифест Коммунистической партии. М., 1999).

В какой-то мере все это оправдывало себя в чрезвычайных обстоятельствах, которыми изобиловала наша история первой половины ХХ века. Но стало непреодолимым тормозом в условиях, когда окружающий мир претерпел колоссальные перемены, а страна и народ наши вполне созрели для того, чтобы сбросить с себя псевдосоциалистические оковы сталинизма, выйти на путь действительно гуманного, демократического, самоуправляющегося социализма, определяя свою судьбу без диктата сверху и чиновничьего произвола.

Хорошо это или плохо, но я был и остаюсь представителем того поколения, которое иногда именуют «детьми ХХ съезда». Как историк, обществовед я сложился в убеждении, что сталинизм — это величайшая измена марксизму, светлым социалистическим идеалам, предполагающим, прежде всего, свободу, демократию, гуманизм, социальное равенство и справедливость. Ничего этого не было и в помине в сталинской модели общественного устройства, хотя она и провозглашалась высшим достижением социализма.

Сталинизм, его практическое воплощение — сталинщина пытались заставить всех людей, не принимая в расчет их различий и наклонностей, идти к «счастью» тем путем, который «вождь и учитель» счел единственно правильным и неоспоримым. Это как если бы кто-то сначала, своевольно, невзирая на рвы, колдобины и болота, проложил прямо по ним дорожку, отгородил ее забором, а потом жестоко карал тех, кто отказывался идти этой дорожкой, норовя пойти более коротким и удобным для людей путем.

У меня всегда вызывали возмущение те, кто с расчетом или по невежеству ставили (да и сейчас ставят) знак равенства между Лениным и Сталиным. Такие люди представляются мне либо провокаторами, стремящимися любой ценой скомпрометировать, облить грязью социалистическую идею, либо неучами, не удосужившимися серьезно задумываться над важнейшими мировоззренческими вопросами, анализировать ход исторического развития или просто внимательно, вдумчиво читать богатейшую литературу по проблемам социализма. Как когда-то говорил по сходному поводу Ленин, перефразируя слова одного великого мыслителя, лучше бы нас поменьше почитали, но побольше читали.

Есть, правда, и третий тип людей, ставящих знак равенства между Лениным и Сталиным, — это наивные фанатики, искренне верующие в те мифы, которые насаждались в сталинские времена (типа «Сталин – это Ленин сегодня») и над которыми, очевидно, усмехался в усы сам их сочинитель. Этих людей можно только от всей души пожалеть. Увы, им ничто не поможет. Никакие аргументы на них никогда не подействуют. Их вера сродни хронической болезни психики — они сойдут в могилу с глубокой убежденностью в том, что Сталин и в самом деле был именно таким, каким его приучила видеть и воспринимать всепроникающая сталинистская пропаганда, или таким, каким вождь представал с плакатов и портретов, со страниц своих статей и книг. К этим несчастным жертвам тотального промывания мозгов никогда не придет осознание того, что в жизни Сталин был ничуть не похож на свои портреты. Что буквально ни к одному слову в его 16-томных Сочинениях нельзя относиться с излишней доверчивостью. Что он был на протяжении всей своей жизни невероятно лицемерен и беспринципен, лишен элементарных нравственных устоев. Но при этом оставался гениальным актером, сумевшим блестяще обмануть или, по меньшей мере, ввести в заблуждение миллионы не только простодушных, но и весьма изощренных в политике людей, включая умнейших представителей своего времени.

Иногда приходится слышать: а как же восторженные отзывы о Сталине таких тонких знатоков человеческих душ, как, например, Лион Фейхтвангер, Бернард Шоу, Ромен Роллан? Неужели Сталину удалось и их ввести в заблуждение своим показным радушием и улыбчивостью? Неужели, посещая СССР в 30-е годы, такие люди не замечали всего фарисейства официальных деклараций «великого вождя» и фальши организуемых спецслужбами поездок по стране и встреч с «простыми советскими трудящимися»? Уверен: всё они видели и всё прекрасно понимали. Обмануть таких людей было трудно, если вообще возможно. Но имелось одно исключительно важное обстоятельство, которое заставляло их скрепя сердце принимать преподносимую кремлевским хозяином неправду за действительность и делать вид, что они верят его словам и всему тому, что им демонстрировали в ходе поездок. Такие люди, как Фейхтвангер, отлично понимали, что с надвигающейся угрозой новой мировой войны, с чумой гитлеризма способен справиться только Советский Союз, а не дряблые западные демократии, что единый антифашистский фронт по силам сформировать лишь такому человеку, как Сталин – несмотря на все его малопривлекательные для западной интеллигенции дела. И они были совершенно правы, из двух зол выбирая меньшее – да и 1939 год с советско-германским пактом был еще впереди, и никому в голову не могла прийти сама возможность его заключения. Такой выбор и заставлял Фейхтвангера и некоторых других представителей либеральной западной интеллигенции закрывать глаза на реальности сталинской внутренней политики, публично провозглашать СССР оплотом сил мира, демократии и прогресса, а Сталина – великим и честным политиком. Пожалуй, единственным, кто не покривил тогда душой, оказался лишь Андре Жид, набравшийся мужества написать правду о том, что он увидел и о чем догадался, находясьв сталинском Советском Союзе.

Надо сказать, что всегда существовала и будет существовать категория людей, которым приятнее и комфортнее жить в мире иллюзий и мифов, нежели смотреть в глаза реальным фактам и видеть действительность такой, какая она есть. Таких людей было много при Сталине, их осталось немало и полвека спустя после его смерти. Значительное их число столь же искренне верило образу и обещаниям «великого демократа и реформатора» Ельцина и продолжает питать иллюзии в отношении возможности позитивных перемен и при его преемнике. И ничего тут не поделаешь. Верят же граждане КНДР в то, что их «любимый руководитель» Ким Чен Ир обладает способностью разгонять тучи и останавливать дождь. А жители штата Джорджия вполне цивилизованных Соединенных Штатов, требующие наложить запрет на преподавание в школах теории эволюции Дарвина, столь же глубоко верят в истинность тех методов создания Богом жизни на Земле, который описан в Ветхом Завете, и потому настаивают на их включении в школьные программы. И верят же, наконец, тысячи наивных людей, в то, что бывший глава МММ С. Мавроди вернет им их последние денежные сбережения, которые они отдали ему в надежде быстренько получить 500 процентов годовых, а подольская мошенница «Властилина» рано или поздно обязательно продаст им по обещанной низкой цене добротные автомашины. Так почему бы доверчивой, легковерной части наших граждан не верить в то, что Сталин на самом деле был коммунистом, верным учеником и продолжателем «дела Ленина», «великим вождем и полководцем», «корифеем всех наук»? Бог им судья…

Мне со студенческой скамьи казались, по крайней мере, странными попытки сталинистов выдать своего кумира за наследника титанов мировой социалистической мысли. Только потом мне стало ясно, что это тот классический случай, когда этикетка, если использовать ироничное замечание Маркса, обманывает не только покупателя, но и продавца. Еще в 30-е годы людям, знакомым с теорией марксизма, был совершенно очевиден разрыв Сталина с этой теорией, формально продолжавшей провозглашаться в качестве государственной идеологии. Так, русский философ Г. Федотов, считая разрыв с марксизмом давно свершившимся фактом, задавал вопрос, почему же в сталинском СССР «на каждом шагу изменяя марксизму и даже издеваясь над ним, ханжески бормочут старые формулы?» Причину этого ученый усматривал в том, что всякая власть, особенно деспотическая, тираническая, нуждается в идеологии, освящающей ее господство. Однако для Сталина и полуграмотных исполнителей его воли не по плечу было «создать заново идеологию, соответствующую новому строю… Марксизм для них вещь слишком мудреная, в сущности, почти неизвестная. Но открытая критика его представляется вредной, ибо она подрывала бы авторитет Ленина и партии, с именем которой неразрывно связана Октябрьская революция. Отрекаться от собственной революционной генеалогии — было бы безрассудно».

Следует напомнить, однако, некоторые факты, свидетельствующие, что Сталин в привычном для него иезуитском стиле попытался все-таки если не отречься, то подчинить своим непосредственным политическим целям теоретическое наследие того, кого он лицемерно всю свою жизнь именовал «великим учителем и другом». Полностью подтвердилось предвидение Ленина, который еще в 1917-м в «Государстве и революции», словно предчувствуя собственную судьбу, замечал, что после смерти великих революционеров «делаются попытки превратить их в безвредные иконы, так сказать, канонизировать их, представить известную славу их имени для “утешения” угнетенных классов и для одурачения их…» Сразу после смерти Ленина (а, скорее всего, еще в период обострения его болезни и вынужденного отхода от активного участия в политической жизни) Сталин, судя по всему, поставил целью препарировать на свой лад, предельно сузив, а фактически кастрировав, богатейшее теоретическое наследие Ленина, которое, очевидно, казалось ему слишком усложненным и трудно поддающимся догматизации. Задача состояла в том, чтобы в духе религиозной схоластики свести это наследие к ряду бесспорных аксиом, формулируемых самим Сталиным в виде набора непререкаемых и окончательных истин. Принцип извлечений из ленинского наследия (вот она — семинарская выучка Сосо Джугашвили) лишь тех трудов и тех цитат, которые отвечали конкретным политическим замыслам генсека, был апробирован Сталиным еще в работах «Об основах ленинизма» (1924) и «К вопросам ленинизма» (1926).

В 1929 году была предпринята попытка выпустить в свет предельно усеченное издание избранных произведений Ленина, причем подобранных по тематическому принципу (например, «Общие вопросы марксизма», «Диктатура пролетариата», «Советское государство» и т.п.) — эдакую предтечу «Цитатника Председателя Мао» времен «культурной революции» в Китае. Подобный подход, начисто лишавший наследие Ленина главного — его творческого духа, присущей ему живой работы мысли, свободных от догматики теоретических исканий, — встретило в руководстве партии осуждение со стороны тех, кто не желал превращения Ленина в мертвый источник цитат на потребу политической конъюнктуре. Вдова Ленина Н. Крупская, например, с возмущением писала, что «такой отбор сочинений таит в себе известную опасность фальсификации Ленина. Все живое из учения Ленина выброшено, оно берется вне времени и пространства, превращается в мертвую догму». Такое издание «явится тем колом, который будет вбит в учение Ленина». Но к тому времени остановить задуманное Сталиным оказалось уже почти невозможным делом: с начала 30-х годов, когда он узурпировал право на монопольное толкование ленинских трудов, догматический подход к марксистской теории, к истории революции стал уже каноническим. Этот подход нашел свое окончательное воплощение в «Кратком курсе» истории ВКП(б), возведенном уже в ранг почти религиозной святыни, не подлежащей ни малейшему сомнению или неверной интерпретации.

Обожествление Сталина, провозглашение его непогрешимым, поклонение каждому его слову, движению, намеку, стало, благодаря его собственным стараниям, далеко не проявлением авторитета руководителя, как хотели бы представить дело сталинисты. Это был чисто религиозный культ, что само по себе представляет собой полнейшее отрицание духа и буквы марксизма, демократической сути социализма, как его понимали и основоположники революционной теории, и организаторы Октября. Напомню: присоединение Энгельса к коммунистам, по словам Маркса (письмо В. Блоосу 10 ноября 1887 года), «произошло под тем условием, что из устава будет выброшено все, что содействует суеверному преклонению перед авторитетами».

Для меня Ленин и Сталин — это свет и тень революции, великое и низменное, благородство гения и подлость Иуды. Когда-то поэт И. Сельвинский, посетив Мавзолей, где еще рядышком лежали тела Ленина и Сталина, написал незабываемые строчки:

 

В двух саркофагах сны революции,

Греза ее и ее кошмар.

 

И дальше:

Ты затонула, как Атлантида,

Республика Ленина, юность моя.

Другая взошла, и стоит на сваях,

Всех заверяя, будто всё та ж…

 

Лучше, очевидно, не скажешь.

«В условиях единовластия, названного “культом личности”, и боязни высказывать свою точку зрения всякое исходящее от Сталина дело, подобно снежному кому, вырастало и принимало в конце концов уродливое, неправильное решение…». Эти слова принадлежат адмиралу Н. Кузнецову, который на собственном опыте хорошо познал, что такое сталинщина.

Характерны и другие оценки тех, кто имел возможность наблюдать за Сталиным с близкого расстояния. Ф. Раскольников, например, писал о нем так: «На фоне других, более выдающихся современников, он никогда не блистал умом. Можно сказать, что весь его ум ушел в хитрость, которая у всех ограниченных людей вообще заменяет ум. В искусстве “перехитрить” никто не может соревноваться со Сталиным». А автор биографии Сталина Л. Троцкий замечал, что «при исключительном, поистине дьявольском честолюбии и столь же исключительной воле он отличался общей посредственностью умственных качеств. Из этого основного противоречия… выросла осторожность, вкрадчивость, хитрость, получившие в свою очередь сверхъестественное развитие. Мы имеем здесь ту сверхкомпенсацию, которая нередко в биологическом мире заполняет органическую слабость. Отсюда же, из этого противоречия, которое через всю его жизнь проходило, взялась и зависть — внутренняя, незаживающая рана — и ее молочная сестра — мстительность». Троцкий усматривал причины успехов борьбы Сталина со своими противниками в том, что «такие свойства интеллекта, как хитрость, вероломство, способность играть на низших свойствах человеческой натуры, развиты у Сталина необычайно и, при сильном характере, представляют могущественные орудия в борьбе».

Несомненно, считает уже упоминавшийся мною американский историк М. Малиа, «ни Ленин, ни Троцкий (оба жесткие большевики, тоже вполне способные избрать в 1929 г. насильственный курс) не стали бы намеренно морить голодом крестьян или убивать своих товарищей-революционеров. Именно личная паранойя и индивидуальный садизм, свойственные Сталину-человеку, и обусловили тот решающий элемент его царствования, из-за которого оно стало напоминать, по метафорическому выражению Бухарина, возвращение Чингисхана» (Малиа М. Советская трагедия: История социализма в России. 1917-1991. М., 2002).

Подобного мнения придерживался и покойный писатель А. Рыбаков, которого трудно заподозрить в симпатиях к деятелям советской эпохи. «Я, — говорил он в одном интервью, — не оправдываю Ленина, это фигура противоречивая, он был идейно зашорен, ограничен партийными интересами, но он не был людоедом, не упивался кровью, как Сталин, который шел к власти по трупам своих товарищей. Ленин возглавил революцию. Революция кровава. А что вы хотите? В 1989 году я был во Франции, когда страна праздновала 200-летие своей революции. Какие реки крови лились там 200 лет назад. А все-таки праздник, и «Марсельеза» — государственный гимн Франции…» («Московские новости», 1994, №36).

Я не принадлежу к числу тех, кто торопится приписать Сталину психическое заболевание вроде паранойи. Ведь это было бы слишком простым объяснением всего того, что он сделал со страной, народом, революцией, партией, социализмом. Более того, это снимало бы с него немалую долю вину за его злодеяния. На самом деле все обстоит, конечно, значительно сложнее. Хотя человеческий фактор, безусловно, играл здесь огромную роль. Черты сталинского характера, на которые обращали внимание близко знавшие его люди, самым зловещим образом отражались на судьбах не только тех, кто соприкасался с ним по работе и в личной жизни, но и буквально каждого гражданина страны, даже если тот и не подозревал об этом. Мне кажется, очень точно эти черты определил долгие годы водивший дружбу со Сталиным и в итоге поплатившийся за нее головой Н. Бухарин, которого все же не зря называли «любимцем партии» и «наиболее выдающимся теоретиком большевизма». Он следующими словами характеризовал эти основные, с годами усиливавшиеся черты характера генсека: «Сталин не может жить, если у него нет чего-либо, что есть у другого. Он этого не терпит»; у него «непримиримая ревность к тем, кто знает или умеет больше, чем он». Сталин, по словам Бухарина, являлся «беспринципным интриганом, подчиняющим все заботе о сохранении собственной власти».

Как замечал уже не раз цитировавшийся мной историк и философ Г. Федотов, отношение Сталина к народу очень напоминало отношение «самодержавного царя… Колхозницы, плачущие от восторга после посещения самого Сталина в Кремле, повторяют мотив крестьянского обожания царя. Сталин и есть “красный царь”, каким не был Ленин. Его режим вполне заслуживает названия монархии, хотя бы эта монархия не была наследственной и не нашла еще подходящего титула».

Сохранилось немало свидетельств, доказывающих правоту этих строк. Родственница Сталина М. Сванидзе (жена его шурина по первому браку) записала в своем дневнике 29 апреля 1935 года такое его высказывание: «Народу нужен царь, т.е. человек, которому они могут поклоняться и во имя которого жить и работать». Видимо, эта мысль не покидала Иосифа Виссарионовича, потому что, как далее явствует из дневниковой записи той же М. Сванидзе, десять дней спустя он опять высказался о «фетишизации народной психики, о стремлении иметь царя». А Хрущев приводил еще более выразительные сталинские слова: «Сталин говорил, что народ — навоз, бесформенная масса, которая идет за сильным». Еще одну характерную черту «вождя народов» отмечает его племянница К. Аллилуева: о чем бы ни шла речь «он всегда считал себя правым в любом вопросе» («МК», 3 сентября 2004 года).

Сталин, очевидно, даже не допускал возможности иного решения судьбы переставшего устраивать его или вызвавшего подозрение человека, кроме ареста, ссылки или расстрела. Один слишком долго болел, другой перестал справляться со своими обязанностями, третий показался связанным или просто отдаленно знакомым с кем-то из оппозиционеров, четвертый завершил возложенную на него миссию и перестал быть нужным Сталину. Кто-то просто ненароком перешел в прошлом дорогу генсеку, осмелился не поддержать его задумок и планов или где-то в разговоре на кухне поставил под сомнение правильность «генеральной линии». В любом случае одни из этих людей попадали в опалу, другие – должны были быть готовы распрощаться со свободой и жизнью.

При этом сам Сталин всегда старался представлять самого себя «жертвой» интриг оппозиционеров справа и слева, умудренным опытом руководителем, стоящим «над схваткой». И предпочитал опираться в своих действиях, прежде всего, на людей, имевших «пятна» в политической биографии — бывшего меньшевика А. Вышинского, бывшего кадета С. Кирова, подозревавшегося в связях с мусаватистской разведкой Л. Берия, будто бы таинственно спасшегося 27-го бакинского комиссара А. Микояна. Активно применялись им и другие способы подчинить себе людей. Он, например, годами держал своих товарищей по партийно-государственному руководству в «подвешенном» состоянии (аресты брата Л. Кагановича, жен В. Молотова, М. Калинина и А. Андреева, сыновей А. Микояна, ближайших родственников, друзей и помощников большинства других членов Политбюро). Или стравливал «стариков» (представителей старшего поколения членов ЦК, Секретариата и Политбюро) с новыми, молодыми – хотя, конечно, и очень разными — выдвиженцами (Л. Берия, Г. Маленковым, Н. Хрущевым, Н. Вознесенским). При этом, по словам директора Института российской истории РАН А. Сахарова, год от года уровень сталинского окружения постепенно все более снижался, выдвигались «люди либо вообще без образования, либо с начальным, в лучшем случае с неоконченным средним» («Литературная газета», 2003, №22). Людей образованных, интеллектуально превосходивших его, Сталин ненавидел и инстинктивно боялся. Даже привлекая их к решению тех или иных вопросов, рано или поздно он обязательно избавлялся от них.

Трудно сказать, насколько верны утверждения многих авторов о наличии в 1937 году у маршала М. Тухачевского и его товарищей папки с документами, изобличающими Сталина как давнего агента царской охранки, и их намерении свергнуть сталинский режим, разоблачив его перед народом с помощью этих документов. Во всяком случае, я слышал подобные разговоры еще задолго до появления публикаций на эту тему в период перестройки. Впервые эта тема запечатлелась в моей памяти потому, что мне довелось статьслучайным беседы моего отца с его друзьями, возвращавшимися из лагерей, кажется, в 1955 году. Естественно, я еще не мог тогда ни оценить подобные разговоры, ни задать какие-то вопросы. Но сама тема запомнилась. В конце 50-х годов она проскальзывала и во время довольно редких застольных разговоров отца и матери с их близкими друзьями и родственниками.

В студенческие годы вопрос о связях Сталина с охранкой и о подготовке его свержения группировкой Тухачевского всплывали постоянно и даже осторожно затрагивались в ходе семинарских занятий на истфаке МГУ. А впоследствии появилась и возможность прочесть немалое число зарубежных публикаций на эту тему. В перестроечные годы наиболее серьезно и глубоко проблему связей Сталина с Охраной разрабатывали наши историки Е. Плимак и В. Антонов1. Колоссальный фактический материал по той же теме собран исследователем-эмигрантом Р. Бракманом в книге «Секретная папка Сталина. Скрытая жизнь» (М., 2004). Но я бы поостерегся принимать на веру все утверждения автора: уж больно много в этой книге неточностей, искажений, а то и просто фантазий.

Никаких прямых и убедительных доказательств того, что Сталин был агентом Охраны сегодня нет. Косвенных – сколько угодно. Ясно, что за годы своего владычества Сталин имел возможность уничтожить все документы, проливавшие свет на его причастность к провокаторской деятельности внутри большевистской партии, и всех свидетелей. По всей видимости, эта тема надолго (если не навсегда) останется одной из нераскрытых загадок истории. Но полностью исключать возможность сотрудничества Сталина с охранкой я бы не стал: провокаторство, интриганство составляли саму сущность этой страшной особи в человеческом облике.

Даже убежденные противники социалистического мировоззрения вынуждены признавать коренные различия в идеях и практической деятельности Ленина и Сталина. Автор изданной у нас почти с 40-летним опозданием биографии Ленина англичанин Р. Пейн, несмотря на весь свой нескрываемый антикоммунизм, описывает руководителя пролетарской революции в России как «невероятно щедро одаренного природой человека, единственного в своем роде, которого без колебаний можно назвать политическим гением». «Пожалуй, — замечает Пейн, — ни одному смертному до него не удавалось настолько преобразить облик России, как, впрочем, и всего мира… Его фантастическая воля была тем рычагом, с помощью которого он намеревался вывести Землю на новую орбиту, облюбованную и заданную ими самим, и он рванул рычаг с такой силой, что до сих пор содрогаются земные недра». «Он мечтал, — продолжает далее Пейн, — построить идеальное общество – нет ни малейшего сомнения в том, что помыслы его были чисты и страсть возвышенна… И то, что его преемником сделался не кто иной, как Сталин, можно объяснить лишь жуткой иронией судьбы. Неотесанный, грубый тиран, параноик и деспот, он не только был начисто лишен интеллектуальных способностей, какими обладал Ленин, он не мог путем связать на бумаге нескольких слов, чтобы получилась грамотная фраза, — так безобразно он коверкал русский язык. При нем коммунизм превратился в безграничную деспотическую власть, какую доселе не знала мировая история. Ленин с его блестящим умом и интеллектом, при всем его эгоцентризме, феноменальной энергии и воле, направленной на свершение деяний весьма сомнительного свойства, со всеми его заблуждениями был, если присмотреться внимательнее, человеком. Сталин же был чудовищем… Новая экономическая политика по сути дела означала признание ошибочности избранного им [Лениным] пути. Сталин, не будучи, в отличие от Ленина, человеком большого ума, был неспособен объективно и трезво оценивать свои поступки и никогда не признавал своих ошибок. Насаждая собственный культ, он убивал, убивал и убивал, словно так называемый “научный марксизм” только для того и возник и был развит, чтобы утолить неуемную жажду Сталина к власти. Ленин тоже был крайне охоч до власти, но у него хватало нормального благоразумия и простой человеческой скромности, чтобы не потворствовать раздуванию его культа; подобные попытки вызывали у него отвращение» (Пейн Р. Ленин. М., 2002).

Одно из самых, как мне кажется, удачных и верных определений того, кем на самом деле был Сталин, дал академик П. Волобуев. Прослеживая путь разрыва Сталина с теорией и практикой марксизма и его перехода на позиции мелкобуржуазного революционаризма, Волобуев убедительно доказал, что после смерти Ленина «Сталин возродил и взял на вооружение идейно разгромленную марксистами еще в 80-90-х годах ХIХ века народническую субъективную социологию. В эклектической системе его взглядов она была несущей основой».

В статье, включенной в сборник «Сталинизм и история» (М., 1991), Волобуев подчеркивал, что Сталин «исходил из жесткого детерминизма, однолинейности и предопределенности общественного развития, освободил себя и нашу общественную мысль от необходимости анализа различных альтернатив, которыми так богата всякая действительность. Ему вообще был чужд ленинский подход к поиску и выбору наиболее безболезненных для народа методов и путей общественных преобразований, то есть он начисто игнорировал проблему их социальной цены, соответствия целей и средств их достижения. Создается впечатление, что он, напротив, искал и находил пути, сопряженные с наибольшими материальными и людскими жертвами. Поиск истины как высочайшая задача любого познания был не только предан забвению, но и стал политически и юридически наказуем».

Адепты сталинизма приводят в качестве свидетельства превозносимой ими скромности Сталина отсутствие у него стремления к сохранению власти в своих руках и неоднократно высказывавшееся им желание уйти со своего поста. Это напоминает «скромность» типичного «маленького Сталина» С. Ниязова — «любимого Сердара Сапармурата Туркменбаши — единственного и бессмертного, избранного Богом». Бывший первый секретарь ЦК Компартии Туркмении долго «отказывался» от предложений стать пожизненным президентом, но потом все же позволил «уговорить» себя посланникам народа — депутатам местного подобия парламента. Один известный газетный насмешник привел по этому поводу выдержку из великого пушкинского творения — о том, как упирался Борис Годунов, показывая нежелание быть царем, и как цинично это обсуждали бояре.

 

Воротынский

Как думаешь, чем кончится тревога?

Шуйский

Чем кончится? Узнать не мудрено:

Народ еще повоет да поплачет,

Борис еще поморщится немного,

Что пьяница пред чаркою вина,

И наконец по милости своей

Принять венец смиренно согласится;

А там — а там он будет нами править

По-прежнему.

 

Поистине, нет ничего нового под Луной. Правда, Сталину в отличие от его туркменского последователя все же хватило здравого смысла не переименовывать в свою честь названия месяцев и дней недели, как это сделал «скромняга» Туркменбаши…

В «сталинской модели» социализма в полной мере дала себя знать та уже упоминавшаяся выше азиатчина, которой всегда так опасался Ленин – по всему своему воспитанию и строю мышления истинный «европеец». До сих пор остается малоизвестной формула социализма, с помощью которой Ленин призывал строителей нового общества в России воспринимать и брать на вооружение все прогрессивное и общечеловеческое, что дал миру западный капитализм. В одном из набросков работы «Очередные задачи Советской власти» он писал: «Черпать обеими руками хорошее из-за границы: Советская власть + прусский порядок железных дорог + американская техника и организация трестов + американское народное образование… = социализм». Формула эта не то чтобы скрывалась, но сознательно не афишировалась в сталинском и постсталинском СССР, поскольку тогда культивировалось пренебрежительное отношение к Западу и его достижениям.

В наши дни сталинская модель в ее законченном, доведенном до абсурда, до какого-то полукафкианского-полуоруэлловского состояния, существует в КНДР. Замкнутая в себе, изолированная от воздействия внешнего мира, полагающаяся на собственные силы и крайне воинственная, северокорейская система стопроцентного «казарменного социализма» выглядит полнейшим анахронизмом в условиях современного глобализирующегося мира, продвигающегося к постиндустриальной стадии развития. Будущего у нее, конечно, нет, как не было его и у сталинистского и неосталинистского, нереформированного Советского Союза. Но вреда принести она еще может немало, в том числе и для дискредитации социализма…

Следует отдать должное Иосифу Виссарионовичу: в быту он был действительно скромен, непритязателен. Но что это в принципе доказывает? Итальянский фашистский диктатор Б. Муссолини тоже, как и Сталин, по воспоминаниям современников, «не оставил семье ни единой лиры и почти никакого имущества, кроме старой мебели и кучи ношеного белья. Не оставил не потому, что отобрали партизаны, а потому, что не нажил… Деньги он ни во что не ставил и не понимал их значения. “Деньги не главное, когда есть идея”» («МК», 13 сентября 2004 года). Сталину ни деньги, ни предметы роскоши были совершенно не нужны. Три десятилетия он находился на полном обеспечении государства, уходить никуда всерьез не собирался, а вот во что обходились казне его содержание и все его деяния, мы, вероятно, никогда не узнаем.

В чем Сталина действительно никак нельзя упрекнуть, так это в личном стяжательстве, присвоении государственного имущества и прочих грехах. И это резко отличает его от таких «непримиримых» борцов с социалистическими «пережитками» и привилегиями, как Ельцин, вся его «семья», окружение и наследники.

Поклонники Сталина вроде Н. Андреевой и В. Анпилова, авторы апологетических двухтомников о «великом вожде и учителе» типа В. Карпова («Генералиссимус». Калининград, 2002) и Ю. Емельянова («Сталин: путь к власти» и «Сталин: на вершине власти»; М., 2002) любят к месту и не к месту вспоминать восторженное высказывание Черчилля в адрес советского генералиссимуса, трактуют его как признание величайших сталинских талантов. Но, во-первых, как выяснили исследователи, никаких следов этого высказывания в творческом наследии Черчилля никто до сих пор не обнаружил, и, скорее всего, его придумали сами сталинисты. А, во-вторых, даже если его обнаружат в каком-нибудь документе, само по себе оно ничего не доказывает и не объясняет. Тот же Черчилль, например, буквально заваливал накануне войны хвалебными письмами Муссолини. Из истории известно, что другой, не менее крупный политический деятель Британии, ее экс-премьер в годы Первой мировой войны Д. Ллойд Джордж, проведя всего один час с Гитлером, оценил его как «величайшего живущего немца… Я хотел бы, — заявлял он, — видеть во главе нашей страны человека таких же выдающихся качеств». Даже великий британский историк А. Тойнби был «убежден в искренности Гитлера, в его желании сохранить мир в Европе и крепкую дружбу с Англией». А один из самых, казалось бы, проницательных американских журналистов У. Липпман, прослушав одно из выступлений Гитлера по радио в 1933 году, назвал его «голосом подлинно цивилизованного народа». По его словам, преследование гитлеровцами евреев служит «удовлетворению желания немцев кого-нибудь победить», это «своего рода громоотвод, который защищает Европу». Как ни невероятно это звучит, но таковы реальные факты. На их фоне и высказывание Черчилля в адрес Сталина, коль скоро кто-нибудь докажет его достоверность, не должно было бы вызывать особого удивления.

 

6.

 

В начале этих заметок уже упоминалось о применении философом Г. Федотовым по отношению к России на разных этапах ее исторического развития термина «тоталитарная культура». Думается, он вкладывал в это понятие совсем иное содержание, нежели Ханна Арендт и Теодор Адорно, когда ими был введен в научный оборот термин «тоталитаризм» применительно к ряду идейно-политических явлений межвоенной Европы. У меня всегда вызывали внутренний протест и несогласие попытки наших политиков, публицистов и некоторых обществоведов, ссылаясь на характерные особенности долго господствовавшей у нас политической системы, приложить ко всей 74-летней советской действительности теорию тоталитаризма, активно используемую в отношении СССР в западной политологии и особенно в пропаганде. И это несмотря на то, что многие западные ученые сами давно отказались от использования этой теории применительно к Советскому Союзу. Особенно это касается послесталинского периода советской истории, поскольку теория тоталитаризма здесь вообще мало что объясняет, в большинстве случаев лишь затуманивая мозги тех, кто исследует эту историю.

Да и что, собственно, исчерпывается этим понятием, разработанным для объяснения исключительно европейских феноменов 1920-1930-х годов?Искусственно вычленяются, например, какие-то внешне сходные элементы сталинского режима и фашизма в Италии и нацизма в Германии. И на этом основании утверждается их тождественность и однородность. А то, что социальные условия, идеология, сама история этих режимов имеют между собой мало общего, в расчет не принимается. Тем не менее, не только в электронных и печатных СМИ, но и во вполне серьезных изданиях научного характера термин этот в последние полтора десятилетия постоянно навязывается нашему народу как некая данность, как чуть ли не общепризнанное понятие, объясняющее все, что с нами происходило напротяжении семи с лишним десятилетий.

Между тем, уже начиная с организованной профессором Принстонского университета Р. Такером конференции политологов и историков-славистов в Беладжио в 1975 году (то есть еще три десятилетия назад) чрезвычайно расплывчатый термин «тоталитаризм» в работах авторитетных западных ученых стал вытесняться термином «сталинизм». Такие американские специалисты по истории России, как Ш. Фитцпатрик, Ст. Коэн, Р. Дэниэлс и др., отвергая или, по меньшей мере, сводя к минимуму использование термина «тоталитаризм», понятия «тоталитарная модель» применительно к СССР, считают их ничем иным, как пропагандистским сверхупрощением советской реальности. Тот же Дэниэлс видит даже в сталинской диктатуре лишь высшую степень авторитарного управления, проникновения власти во все сферы общественной жизни. Такой подход свойственен и многим отечественным исследователям, отказывающимся некритически следовать за адептами теории «тоталитаризма». Он нашел, в частности, отражение в очень емкой, не стареющей со временем работе Г. Бордюгова и В. Козлова «История и конъюнктура» (М., 1991). Увы, в ряде других трудов, например, в целом очень содержательной коллективной монографии «Тоталитаризм в Европе ХХ века» (М., 1996) некоторые авторы, увлеченные идеей упрощенного, незамысловатого объяснения сложнейших общественных явлений и процессов, готовы зачислить в разряд тоталитарных даже режимы, правившие в разные годы в Испании, Португалии, Греции, странах Восточной и Центральной Европы.

Я вполне готов допустить, что почти тридцатилетнему сталинскому режиму действительно были присущи некоторые черты тоталитаризма, хотя его основное, классовое содержание имело мало общего с фашизмом и нацизмом. Но совершенно несерьезно и необоснованно, на мой взгляд, относить к числу тоталитарных режимы Н. Хрущева, Л. Брежнева и, особенно, М. Горбачева. Тоталитаризм в том виде, в каком он описан теми же Арендт или Адорно, отличался прежде всего безграничной верой народа в своего вождя, его фактическим обожествлением, присущей ему харизмой, равно как и всеобщим едва ли не религиозным преклонением перед господствующей, почти мессианской идеологической доктриной. Да, Сталина и в самом деле почти обожествляли, а к созданной им в своих целях доктрине «марксизма-ленинизма» относились как к не подлежащей сомнению святыне. Но над Брежневым и Хрущевым, а особенно над поздним Горбачевым, откровенно смеялись, они были героями бесчисленных анекдотов, чего невозможно представить себе в условиях действительно тоталитарного режима. Да и следование господствующей идеологии с конца 50-х годов – и особенно отчетливо в 70-80-е годы — рассматривалось подавляющим большинством населения скорее как досадная необходимость, как вынужденное соблюдение заведенного властью ритуала, а отнюдь не как объединяющая массы людей и сознательно разделяемая ими доктрина.

Между прочим, далеко не случайно сама основоположница тоталитаристской концепции Х. Арендт подчеркивала в книге «Истоки тоталитаризма»: «Есть все основания для того, чтобы использовать слово “тоталитарный” осторожно и благоразумно». Отмечая, что фактическим канонизатором термина явился Б. Муссолини (Италия, заявлял он, — это «страна, создающая унитарное, авторитарное, тоталитарное, то есть фашистское государство»), российский исследователь С. Земляной делает совершенно верный, с моей точки зрения, вывод о том, что исторические реальности фашистской Италии, нацистской Германии и сталинистского СССР не совпадают. Даже методы захвата власти были совсем разными в каждой из этих трех стран: революция, направленная против существовавшего государства в России; натиск на власть и ее бескровный переход в руки фашистского движения в Италии и завоевание нацистами в результате противоборства с коммунистами и социал-демократами относительного парламентского большинства нацистами в Германии. В экономическом плане в СССР господствовала планово-директивная система; в Германии и Италии сохранялись рыночные механизмы. Если в Италии действительно господствовала тоталитарная система власти, то в Германии она оставалась рейховой, то есть имперской, а в СССР, по словам того же Земляного, была «модернизированной патриархальщиной с “красным” царем-генсеком и террористическим уклоном». Так что, приходит он к заключению, «в лучшем случае это параллельные явления, но отнюдь не разновидности одного тоталитарного рода».

На фундаментальное различие и даже противоположность между нацистской Германией и сталинским СССР, несмотря на сходство некоторых проявлений их политики, указывает и немецкий историк Э. Нольте в книге «Европейская гражданская война (1917-1945). Национал-социализм и большевизм» (М., 2003). Дело прежде всего в том, что Германия оставалась, несмотря на все нововведения Гитлера, в рамках парадигмы позднекапиталистического модерна и была обществом «продуктивных различий», в то время как СССР реализовывал радикальный антибуржуазный проект и унифицировал свою социальную структуру путем уничтожения целых социальных классов и групп.

Серьезный, глубокий анализ феномена «сталинизм» и его соотношения с такими крупными явлениями ХХ века, как «фашизм», «нацизм», «тоталитаризм» содержится в изданной в середине 90-х годов небольшим тиражом и потому оставшейся малоизвестной и почти забытой уже работе историков А. Мерцалова и Л. Мерцаловой «Сталинизм и война. Из непрочитанных страниц истории. 1930-1990-е» (М., 1994). Поскольку она, на мой взгляд, вносит гораздо большую ясность в дискуссию о «тоталитаризме», чем иные труды мастистых авторов, хотел бы подробнее ознакомить читателей с выводами этих двух исследователей.

Отвергая попытки ряда зарубежных и отечественных ученых поставить знак равенства между социализмом и фашизмом, сталинизмом и гитлеризмом, авторы книги называют такие попытки в научном отношении бесплодными, сковывающими мысль исследователя, побуждая его следовать заданной линии. А главное, адепты этой доктрины оказались не в состоянии выяснить многие проблемы двух разновидностей авторитаризма ХХ века и не смогли доказать необходимости отнесения указанных систем к «тоталитаризму». Им никогда не удавалось убедительно и внятно объяснить, например, почему, несмотря на их объявляемое родство, «конфликт между правым экстремизмом и коммунизмом относится к наиболее острым противоречиям новейшей истории» (Л. Люкс, историк из ФРГ). Или – почему выбор старых германских элит в 1933 году выпал на нацистов, если между фашистами и коммунистами будто бы не было никакой разницы (Р. Кюнль, историк из ФРГ).

В качестве примера беспомощности приверженцев доктрины тоталитаризма, заимствования основных ее положений из западной политологии полувековой давности А. Мерцалов и Л. Мерцалова ссылаются на изданный Философским обществом СССР в 1989 году сборник материалов «Тоталитаризм как исторический феномен». Суть этого феномена одни авторы сборника усматривают в основном в подавлении парламентской демократии, использовании террористических методов, идеологизации общества. Другие считают тоталитаризм всего лишь одним из крайних проявлений власти, третьи определяют его как «как специфическое понятие ХХ века, характеризующее особый тип взаимодействия массы с харизматическим лидером».

С полным основанием отвергая доктрину тоталитаризма, Мерцалов и Мерцалова не отрицают определенных внешних черт сходства сталинизма и гитлеризма. Несомненно, пишут они, что Сталин и Гитлер дали имена наиболее антигуманным деспотиям в истории человечества. «Избегать новых гитлеров и сталиных» — главный урок ХХ века, приводят они слова американского историка Р. Конквеста. «…Надо пользоваться всяким случаем, чтобы убивать сталинизм. Это сейчас первейший долг человека, главная мера человека», — подчеркивал покойный писатель Ф. Абрамов. Но чем исчерпываются эти внешние черты сходства двух деспотий?

В некоторой мере сходны условия их возникновения. В России и Германии в 1914 году и в последующие годы произошли наиболее жестокие в их истории социальные потрясения, общества двух стран не смогли воспользоваться мировым опытом борьбы против угрозы самовластья, административно-репрессивной системы, новый социальный строй к моменту контрреволюционных переворотов Сталина и Гитлера не успел в них окрепнуть. Однако на этом сходство и заканчивается. В то время как сталинизм сформировался в условиях разрушения капиталистических отношений, гитлеризм утвердился на базе их укрепления. «Сталин, разрушив по существу все классы общества, опирался в первую очередь на сформированные им партийный аппарат и карательные органы. Гитлер же и другие “фюреры” НСДАП вступили в сделку с наиболее реакционными и агрессивными кругами промышленности, гражданского и военного чиновничества. Основные массы населения им удалось привлечь с помощью активной социальной политики, демагогии и террора. В создании систем сыграли роль сами “вожди”. Многие их черты характера совпали (мании величия и преследования, презрение к людям, жестокость и лицемерие, низкая культура, некомпетентность и догматическое мышление и др.). Однако Сталин добился абсолютной власти, власть же Гитлера была ограничена старой и новой элитой. Рядом с ним были другие реальные лидеры – Розенберг, Геббельс (идеология), Геринг, Шпеер (экономика), Нейрат, Риббентроп (дипломатия), Рэм, Гиммлер (СА, СС), Гесс, Борман (НСДАП), влиятельный генералитет».

Но самое главное, на что указывают многие честные, неангажированные исследователи этой проблематики, заключается в том, что при внешних чертах сходства политической и идеологической систем сталинизм и гитлеризм развивались на разных социально-экономических основах. В СССР – на базе вновь созданной государственной собственности, в то время как в Германии сохранялись самые разные формы собственности – крупная, средняя и мелкая частнокапиталистическая, акционерная, государственная. В СССР были практически сведены на нет крестьянство как класс, старая интеллигенция, подвергся моральному и политическому разложению рабочий класс. В Германии же прежняя социальная структура общества была сохранена. В обеих странах процветали «хозяйство и труд под принуждением», но эта формула в Германии в полной мере справедлива лишь относительно иностранных рабочих. Сталинизм, по мнению авторов книги, в экономике воспроизводил своеобразный «феодальный капитализм». Она находилась в руках чиновников, методы хозяйствования носили патриархальный характер, формы труда, как правило, были примитивны. Сталинизм хищнически эксплуатировал огромные людские и материальные ресурсы собственной страны, гитлеризм же поставил себе на службу ресурсы почти всей захваченной им континентальной Европы.

Разоблачения сталинизма, ставшие результатом перестройки и постсоветского развития страны, не внесли никаких изменений в принципиально важный вывод: именно фашизм был главным виновником войны и именно СССР стал жертвой его неспровоцированной агрессии. Это германский фашизм, а не сталинизм, стремился не просто к территориальным завоеваниям, но и к порабощению и истреблению целых народов, в том числе славян, евреев, цыган. Это гитлеровская Германия повинна в гибели десятков миллионов ни в чем не повинных людей, колоссальных материальных потерях, установлении на оккупированных землях поистине средневековых порядков. И это советская система, вынесшая на своих плечах основную тяжесть войны, в одиночку перемоловшая военную машину гитлеризма, ценой героизма и самопожертвования своих солдат нанесшая главный урон живой силе вермахта (три четверти его потерь пришлись на Восточный фронт), спасла народы Европы и всего мира от «коричневой чумы», от грозившего человечеству порабощения фашизмом.

«Сталинизм, повинный в депортации целых народов, открыто не проповедовал расовую и национальную нетерпимость. Дружба и равноправие были официальными лозунгами и по большой мере были осуществлены реально. Эти ценности были восприняты многими, что позволяло режиму скрывать свою сущность. Альфой и омегой гитлеризма был расизм. Он повинен в геноциде. И сталинизм, и гитлеризм в высшей степени аморальны и противоправны. Там и там массовые политические убийства, концлагеря. Но преступления первого были направлены против “собственного” народа, второго – против лиц не немецкой национальности. По политическим мотивам первый уничтожил многие миллионы советских граждан, второй – несколько десятков тысяч немцев. Сталин и его окружение, как правило, стремились соблюсти общепринятые нормы содержания чужих военнопленных, но подвергали преследованиям своих. Гитлеровцы сознательно истребили миллионы пленных красноармейцев, к возвратившимся же из плена немцам относились терпимо».

Даже такой жесткий и непримиримый критик сталинизма, как Б. Соколов, признает: «Сталин не собирался уничтожать всех или даже большинство немцев, а только особо зловредных, тесно связанных с гитлеровским режимом и представлявших “эксплуататорские классы”. Кроме того, он не собирался лишать Германию и занятые в ходе войны страны государственности, предпочитая иметь там марионеточные режимы, тогда как Гитлер намеревался полностью уничтожить евреев и цыган, уменьшить численность и депортировать ряд славянских народов и лишить государственности оккупированные страны» («Свободная мысль», 2005, №5).

Как отмечают авторы книги «Сталинизм и война», германская и советская разновидности авторитаризма отличались исключительной лживостью, выступали под чужим революционным флагом, в их пропаганде большое место занимали образ врага, психология осажденной крепости. Совпадали многие приемы идеологической деятельности (запреты, публичное и тайное уничтожение книг, волюнтаристское вмешательство в культуру и искусство). Однако культ «вождя» в Германии все же не приобрел таких размаха, глубины иуродливых форм, как в СССР. Общей является формула крайней исключительности: при Гитлере – расовой, при Сталине – классовой. Фашистский принцип «народной общности», хотя и во имя сугубо несправедливых целей, способствовал сплочению немцев. Основу же внешней и внутренней политики Сталина составлял пагубный, разобщавший народ тезис о непрерывном и прогрессирующем обострении классовой борьбы.

Неверно полагать, что обе системы одинаково отрицали прошлое, семью, религию, искусство, культуру, науку. Фашисты проводили сравнительно осторожную политику. В защиту «немецкой семьи», например, они приняли даже законодательные меры. Их эклектичная идеология, привлекая различные слои населения – от безработных до владельцев монополий, — апеллировала и к патриархальным традициям, и к обновлению. Вообще, гитлеризм оказался несравненно более прагматичным, чем сталинизм, стремясь утилизировать все то, что могло оказаться полезным для достижения целей его завоевательной программы. Он широко использовал, например, патриотизм зарубежных немцев. Сталинизм же объявил вне закона не только все российское зарубежье, но и тех советских граждан, которые имели родственников за границей. Черной меткой были отмечены и находившиеся в плену, и проживавшие на временно оккупированных немцами территориях. Весьма различным было отношение Гитлера и Сталина к церкви. В отличие от сталинизма, гитлеризм осуществлял более гибкую внутреннюю политику. Учитывая непопулярность войны и опасаясь новой революции (синдром Ноября 1918 года), власти шли на определенные уступки трудящимся, допускали немыслимые в условиях СССР забастовки, привлекали к ответственности отдельных предпринимателей за отступление от кодекса «народной общности». Хотя права трудящихся и были урезаны, их уровень жизни оставался сравнительно высоким и до, и во время войны.

«Констатируя некоторые общие черты сталинизма и гитлеризма, — пишут А. Мерцалов и Л. Мерцалова, — мы не можем говорить о совпадении этих систем. Их различия настолько значительны, что о “тоталитаризме” может идти речь лишь как о ложном идеологическом построении, но не о реальном явлении. Созданная антикоммунистами сугубо спекулятивная схема рассыпается при конкретно-историческом исследовании. За семь десятилетий существования доктрины ее создатели и их преемники не сумели выделить ни одного признака “тоталитаризма”, который не был бы опровергнут. То, что предлагалось в качестве родовых признаков, на поверку оказывалось присущим многим другим социальным явлениям. Перенесенная в СССР-РФ доктрина отнюдь не усилит политические и тем более научные позиции ее новых приверженцев. Она лишь на время прикроет тот непреложный факт, что наиболее опасные последствия сталинизма в стране сохранились не только и, очевидно, не столько в так называемых “красных” и “коричневых” движениях».

Отождествлять Сталина и Гитлера на основании одного лишь внешнего сходства отдельных методов проведения политики столь же нелепо, как и ставить между ними знак равенства потому только, что оба носили усы, полувоенную форму и сапоги. В силу своей социально-экономической и идейно-политической специфики сталинизм, как мне представляется, — это все же особая система, не подпадающая под унифицирующее определение «тоталитаризма».

И уж совсем немыслимым, на мой взгляд, представляется возникновение при любой разновидности тоталитаризма «оттепелей» и «перестроек». Я уж не говорю о полной невозможности при каком бы то ни было тоталитарном режиме проведения свободных и демократических выборов, существования даже зачатков многопартийной системы, свободы печати и собраний. А ведь неопровержимый исторический факт заключается в том, что первые и последние по-настоящему честные и свободные выборы проводились вовсе не при Ельцине, который якобы покончил с тоталитарным режимом, а при Горбачеве в 1989-м и 1990 годах.И именно в те годы, а вовсе не в ельцинский период действительно получила полную свободу пресса.Тогда просто не было еще и в помине ни пускаемых в ход на всех последующих выборах огромных денежных средств толстосумов, ни грязных политтехнологий и черного пиара, ни фальсифицируемых подсчетов голосов, ни олигархических группировок, прибравших сегодня к рукам основную массу СМИ. Все это появилось у нас лишь впоследствии, после августовской катастрофы 1991-го и трагических событий октября 1993 года, которые теперь провозглашаются как будто бы положившие конец тоталитаризму.

 

7.

 

Всякий раз, когда речь заходит временах Сталина, современная публицистика выносит на первый план, прежде всего, вопрос о терроре. Тут я должен сделать одну оговорку. Противники Ленина и Октября — причем как из лагеря либералов-западников, так и из числа национал-патриотов, — предавая проклятьям репрессивную политику сталинского режима, как правило, не выходят за рамки осуждения масштабовтеррора. При этом ими порой приводятся совершенно фантастические цифры жертв Сталина.

Ну, с такого автора, как А. Солженицын, какой может быть спрос: он писатель, а не историк, а потому имеет право на любые фантазии. Его методология исследования прошлого ярко проявилась в недавней книге «Двести лет вместе»: как правило, он просто сваливает в одну кучу все оказывающиеся в его распоряжении факты и выдумки, документы, газетные публикации и устные свидетельства. Понятие критического разбора используемых источников, которому с первого курса обучают студентов истфака, ему, очевидно, вообще оставалось неведомо. В результате такого подхода к истории в его работах и возникают совершенно немыслимые цифры жертв репрессий – он утверждает, например, что с 1917 по 1959 год, без учета военных потерь, только от уничтожения, голода и высокой смертности в лагерях погибли 55 миллионов человек. Еще более масштабным размах репрессий представляется художнику И. Глазунову. В его смелых фантазиях фигурирует цифра аж в 120 миллионов погибших от рук большевиков. Впрочем, ему вообще повсюду мерещатся масоны, коммунисты-сатанисты, «агенты германского генштаба», которым мужественно противостоят некие фантастические «цари-рыцари» (к ним он относит, например, Николая I, не случайно прозванного современниками «Палкиным»). Люди такого склада, видимо, даже не догадываются, что при подобных масштабах террора российская земля должна была бы совершенно опустеть уже к началу 50-х годов, на ней просто давным-давно некому было бы жить. Так что выкладки такого рода можно воспринимать не иначе, как плод либо больного, либо творческого воображения.

В конечном счете, такого рода фантазии мало чем отличаются от, казалось бы, прямо противоположных утверждений поклонников сталинской системы, уверяющих, что от репрессий пострадало «всего» несколько сот тысяч человек. Чего, мол, тут канитель разводить, такая малость погибла. Зато, сколько потенциальных врагов и вредителей удалось уничтожить, насколько сократились ряды будущей «пятой колонны»… И сталинисты пускают в ход уже приводившиеся выше лицемерные и циничные рассуждения о «двоякой, и очистительно-профилактической, и вредительски-разрушительной роли» массового террора 30-х годов.

Современные научные подсчеты подлинного числа жертв сталинских репрессий имеют мало общего с фантазиями писателей, художников и партийных деятелей типа А. Яковлева, попавших в Академию наук по цековскому блату. Реальные, а не высосанные из пальца подсчеты показывают: количество казней в 1930-е годы после достижения своей высшей точки в первый год раскулачивания (1930 год – 20.201) снизился до 1229 (1935 год) и 1118 (1936 год). Однако это количество так резко увеличилось в последующие два года, что на короткий период «большого террора» приходится около 86 процентов всех вынесенных в 1921-1953 годах смертных приговоров по политическим делам. По обобщенным данным, собранным российскими (В. Земсков, С. Юшаков, А. Стукалов, В. Самосудов, И. Чухин, А. Стромберг, В. Гришаев, В. Уйманов, О. Хлевнюк, В. Мета, В. Диденко, А. Степанов, М. Вылцан, В. Данилов, Н. Петров)и зарубежными (Э.Д. Вейц, М. Янсен, Н. Верт, Р. Тэрстон, Дж. Ретти, Дж. Риттерспорн, М. Юнге, Р. Биннер)исследователями, с августа 1937-го по ноябрь 1938 года было арестовано 1.114.110 человек, осуждено 1.102.910 человек; число казненных составило приблизительно 633.955 человек, 485.626 человек были отправлены в лагеря или тюрьмы («Свободная мысль», 2003, №9).

Как явствует из материалов Центра демографии Института социально-политических исследований РАН, основанных на ранее засекреченных документах основных архивов страны, со времени окончания Гражданской войны и вплоть до смерти Сталина, то есть за 33 года, общее число репрессированных в СССР составило 3,8 — 4 миллиона человек («Аргументы и факты», 2003, №9). Это 2 процента от численности населения Советского Союза, зафиксированной переписью 1939 года, — цифра поистине страшная. Она сама по себе делает Сталина одним из самых отъявленных душегубов в мировой истории. Такой урон могла бы нанести только масштабная война с внешним противником.

У этого вопроса есть и еще одна сторона. В ходе развязанных Сталиным чисток и «большого террора» происходило неизбежное перерождение партийного, государственного, военного, хозяйственного аппарата, устранение из него поднявшихся с Октябрем людей, способных к свободному, самостоятельному мышлению и творческим действиям. Уже говорилось о том, что сталинская политика целенаправленно заменяла их огромным количеством приспособленцев, беспринципных карьеристов, кляузников, доносчиков. Было, конечно, немало честных, искренне веривших в официальные догмы людей, отдававших все силы, а часто и жизни делу строительства нового общества. Но особым расположением власти пользовались всякого рода восторженные поклонники «великого вождя и учителя», готовые ради получения местечка в аппарате любого уровня вкупе с разного рода льготами и привилегиями продать с потрохами не только друга и брата, но порой и родную мать. Это и есть основная социальная опора сталинского режима, в определенной мере напоминающая, кстати, опору ельцинско-путинского режима. Это та номенклатурная бюрократия, которая еще в 30-е годы вступила в глубочайшее противоречие с социалистическим фундаментом советского общества, заложенным Октябрьской революцией.

Деморализация общества, насаждение атмосферы страха, недоверия людей друг к другу, всеобщей подозрительности и всеобщего ожидания в любой момент ареста привели к крайне негативным последствиям для всех сфер жизни в стране. Эти последствия были очень точно подмечены и сформулированы таким внимательным и вдумчивым исследователем советской действительности, как Троцкий, — а он был таковым, как бы к нему кто ни относился. «Всякое объективное затруднение, — писал он в «Бюллетене оппозиции» в 1937 году, — истолковывается как личное упущение. Всякое упущение приравнивается, когда нужно, к саботажу. В каждой области и в каждом районе расстрелян свой Пятаков. Инженеры плановых органов, директора трестов и заводов, мастера — все смертельно напуганы. Никто ни за что не хочет нести ответственности. Каждый боится проявить инициативу. В то же время под расстрел можно попасть за недостаток инициативы. Перенапряжение деспотизма ведет к анархии. Режим демократии нужен советскому хозяйству не меньше, чем доброкачественное сырье или смазочные материалы. Сталинская система управления — не что иное, как универсальный саботаж хозяйства».

Господствовавшая система, приведшая к руководству на всех уровнях массу некомпетентных, полуграмотных, но доказавших поистине собачью преданность «великому вождю» людей, к концу 30-х годов вела к значительному падению темпов экономического роста. Как отмечал в книге «Партия расстрелянных» (М., 1997) В. Роговин, рост промышленного производства, составлявший в 1936 году 28,8 процента, снизился до 11,1 процента в 1937-м. В 1939-1940 годах индустрия вообще топталась на одном месте — производство стали, чугуна, проката, бумаги, добыча нефти практически не увеличивались, а производство автомобилей, тракторов и других видов сельскохозяйственных машин даже упало по сравнению с 1936 годом. Сталинская модель явно стала давать сбои. Это была расплата за избранный вождем еще на рубеже 20-30-х годов курс, ставивший страну в крайне сложное положение в наиболее трудные для нее, роковые годы приближения новой войны.

К сожалению, не Ленин, а Сталин оказал решающее воздействие на весь ход советской истории — вплоть до второй половины 80-х годов. Ведь созданная в 30-е годы общественная модель все это время оставалась почти в полной сохранности.

Конечно, если говорить только об оборонном могуществе государства, то худо-бедно, но модель эта продолжала работать. Трудящиеся страны пользовались немалыми социальными завоеваниями. Сколь бы ни была порочна «сталинская модель», она несла в себе элементы социализма, заложенные Октябрьской революцией: людям были гарантированы права на труд, на образование, на бесплатное медицинское обслуживание, социальное обеспечение. Почти символической была плата за жилье — пусть в большинстве случаев и весьма плохенькое. На протяжении десятилетий низкими и практически неизменными оставались цены на предметы первой необходимости, на основные продукты питания. Отсутствовала безработица, не было в нынешнем понимании этого слова нищих, бездомных, бомжей. Как не было и кичащихся своим неправедно нажитым богатством буржуа, разгула преступности и наркомании. Никто не боялся завтрашнего дня, социальных последствий наступления старости, высоких темпов инфляции, кризисов, никто не опасался, заболев, быть выкинутым с работы с формулировкой «Фирма в ваших услугах более не нуждается».

Следует подчеркнуть еще одно обстоятельство. В последние годы много говорят и пишут о Советском Союзе как империи, а о развале Союза – как о крахе этой империи. Мне кажется эта тема искусственной, во многом надуманной. Я был и остаюсь убежденным, что, так сказать, в классическом значении этого термина никакой империей Советский Союз все же не был – ни в сталинские, ни в хрущевские, ни в брежневские, ни, тем более, в горбачевские времена. Я разделяю точку зрения тех наших исследователей, которые считают, что Советский Союз представлял собой не империю, а государственное образование принципиально нового в человеческой истории типа. Илишь за отсутствием убедительной альтернативной концептуализации приходится пользоваться термином «империя», отдавая себе при этом отчет в его метафоричности и условности (подробнее об этом см.Соловей В. Рождение нации. Исторический смысл нового русского национализма. – «Свободная мысль», 2005, №6). Если имперскость во внутренней политике Союза и проявлялась, то как-то очень своеобразно. Хороша империя, в которой народ «метрополии» десятилетиями жил хуже, чем «колониальные окраины»! Где Центр вкладывал в развитие «окраин» больше средств, чем в собственно Россию2. Где не было взаимного непонимания и отчуждения народов и людей такого уровня, с которым мы на каждом шагу сталкиваемся в нашей сегодняшней «неимперской» действительности. В советское время мне довелось немало поездить по стране, побывать во многих республиках Союза, доверительно, по-дружески общаться со множеством людей. И нигде, никогда и никто в здравом уме не произносил слово «империя», я ни разу не слышал, чтобы кто-нибудь рассуждал об угнетении со стороны России. Сам этот термин, постоянно использовавшийся лишь западными советологами, получил распространение лишь тогда, когда национальным элитам в этих республиках на рубеже 80-90-х годов понадобилось обосновать свои амбиции, свое неуемное желание заполучить абсолютную власть, обособившись от Москвы, стать единоличными собственниками тех богатств, которые десятилетиями создавали совместным трудом все народы страны.

Мне представляется заблуждением и очень распространенное утверждение, что в 1991-1993 годах было покончено с Советской властью. На самом деле с ней покончил еще в 1936 году Иосиф Виссарионович. Отражая общее перерождение тогдашнего общественного строя, господствовавшая с момента принятия «сталинской» Конституции система перестала быть в прямом, истинном смысле этого слова «советской». Произошел отказ от специфических функций и даже форм деятельности Советов, которые явились результатом революционного творчества масс России еще в 1905 году (Алапаевский завод на Урале, Ивано-Вознесенский Совет и т.д.) и были возрождены во время нового революционного подъема в 1917-м. Думаю, совершенно прав историк и политолог Л. Истягин: «С принятием “сталинской” Конституции 1936 года система уже и формально переставала быть советской. Органы управления теперь выбирались (естественно, в основном скорее подбирались) по территориальным округам, а не от коллективов, общественных организаций, профессиональных союзов. Устранялась и свойственная Советам ступенчатость выборов, упразднялись съезды Советов, как и их высшие исполнительные органы – ЦИК (с 1935 года). Тем самым совершался переход не к парламентаризму в обычном смысле, как дело выглядело по форме, а к авторитаризму и даже к полной диктатуре экстремистски-бюрократического, а затем и персоналистского (“культ личности”) типа. С нашей точки зрения, переродившийся сталинистский режим его “зрелой”, предвоенной поры ни в коем случае не следует квалифицировать как советский» («Свободная мысль», 2002, №12).

Я полностью разделяю эту оценку и считаю, что в извращенном виде сталинистская система «псевдо-Советов» просуществовала вплоть до конца 80-х годов. Заменившая ее нынешняя парламентская система западного типа еще в большей степени лишена, по моему убеждению, признаков подлинного народовластия, неэффективна, насквозь коррумпирована и в теперешнем ее виде подвергается столь же простому и легкому манипулированию со стороны верховной исполнительной власти (с помощью послушной, как ВКП(б), «Единой России»), как и «псевдо-Советы» во времена Сталина и его преемников. Уверен, что со временем, когда исчерпает себя неолиберальный режим и потерпит крах утвердившийся сейчас «дикий капитализм», на свалку истории в очередной раз будет отправлена и обслуживающая их интересы, чуждая национальным традициям парламентская система западного типа. Советы с их первоначальными функциями, разумеется, приспособленные по форме и содержанию к условиям современности — я убежден в этом, — несравнимо лучше и надежнее защитят национальные интересы страны, в том числе и прежде всего – интересы основной массы населения, людей труда. С искренней радостью прочитал как-то в одной из газет письмо читателя, мысли которого созвучны моим: «Не исключено, — писал этот читатель, кандидат технических наук Л. Куликов, — что когда-то нам придется вернуться к изначальной российской идееСоветской власти. Естественно, без разноцветных большевиков и диктатуры пролетариата. Без всего того, что превратило Советы в деталь тоталитарного механизма, но и без постоянного, самодостаточного и недееспособного депутатского корпуса, формированием которого и закончилась в России трансформация цивилизованной демократии в отечественную демократуру(«Общая газета», 2000, №50).

 

8.

 

Сегодня от некоторых политических деятелей можно слышать: мы уже осудили репрессии 30-х – начала 50-х годов, и поэтому не стоит, мол, больше ворошить прошлое, вновь и вновь напоминать о «перегибах» того времени. Но попытки ограничить историческую вину Сталина только «большим террором» – это такое же лукавство и лицемерие, какими в конце 50-х – начале 60-х годов были попытки Хрущева свести все дело к одному лишь «культу личности». На самом деле все обстоит несравнимо более серьезно и вовсе не ограничивается только репрессиями и культом, хотя уже сами по себе эти явления достаточны для того, чтобы навсегда покрыть имя Сталина величайшим позором.

Один из самых образованных марксистов, до конца дней остававшийся убежденным и несломленным приверженцем идей социализма, академик В. Афанасьев писал незадолго до смерти: «Хочу заметить, что “культ” – слишком мягкое определение. Мягкое потому, что это был не просто культ. Кстати, есть немало культов в положительном или чисто житейском смысле: тот же религиозный культ. Тогда же была жесткая диктатура, неограниченная власть в самой античеловеческой, насильственной форме, власть, попирающая все и всяческие законы, лишающая человека самых элементарных прав и свобод, обрекающая его на смерть по произволу, прихоти “вождя всех времен и народов” и своры мелких вождят… Речь нужно вести не столько о культе личности, сколько о господстве командно-бюрократической системы, централизованной без всякой меры, государственной, сверхмонополистической, породившей неслыханную концентрацию власти. А от сосредоточения власти в одних руках до безмерного злоупотребления ею – один шаг» (Афанасьев В. Четвертая власть и четыре генсека. М., 1994).

Как мне кажется, важнее всего выявить конечный результат установления режима культа личности и проведения массовых репрессий. А результат этот и, соответственно, главное преступление Сталина состоит в том, что своей почти 30-летней, в том числе и репрессивной, политикой – и последующей длительной деятельностью его идейных и политических продолжателей – он скомпрометировал великую идею социализма, отвратил миллионы людей по всему миру от стремления к социалистическому переустройству жизни, на долгие годы дискредитировал само понятие «социализм», лишив его собственно социалистического содержания.

Если построенное в сталинские годы общество действительно являлось социализмом, а не грубой пародией на него, то этих жертв после победы революции и завершения Гражданской войны, в условиях мирного строительства не должно было быть вовсе. Ни миллионов, ни сотен тысяч, ни просто сотен и десятков человеческих жизней. Потому что, не боюсь повторить еще раз, социализм – это, прежде всего, гуманизм, обеспечение прав и свобод человека на более высоком уровне, чем при капитализме. Это его родовой признак, такой же, как и достижение более высокой, чем при капитализме, производительности труда. И как идеал, и как теория, и как реальный общественный строй социализм имеет гуманистическую природу. Она и определяет не только уровень развития социализма, но и само его наличие и как идеала, и как реально существующего строя. Социализм не может быть «немножечко гуманным» и «немножечко демократичным». И уж совсем ни о каком социализме, кроме «грубого, казарменного» (К. Маркс), нельзя говорить, если человеческие жизни, в том числе жизни соратников, товарищей по революционной борьбе и партии, приносятся в жертву ради укрепления власти самозваного вождя, уверовавшего в свою непогрешимость и неподвластность суду истории.

От апологетов Сталина можно слышать признания такого рода: да, он совершал ошибки и даже преступления. Но все они перекрываются тем, что им была проведена индустриализация и под его руководством одержана победа в войне. Безусловно, необходимо отдать должное Сталину – по меньшей мере дважды на протяжении своего правления он сам и его деятельность соответствовали ожиданиям и чаяниям народа, задачам, объективно встававшим перед страной. Первый раз - в тот период, когда СССР жизненно нуждался в решении проблемы индустриализации. Другой вопрос, какими издержками и грубейшими ошибками сопровождалось форсированное решение этой проблемы по-сталински, какое экономическое невежество и волюнтаризм проявили и сам Сталин и его окружение при осуществлении первого и второго пятилетних планов, насколько фальсифицированными оказались официальные данные о выполнении и перевыполнении этих пятилеток, во что в конечном итоге обошлось все это народу, прежде всего – крестьянству, ставшему жертвой настоящей военно-феодальной эксплуатации. И тем не менее исторический факт заключается в том, что сталинскому руководству, несомненно, удалось в полной мере использовать энергию трудящихся масс, разбуженную революцией и победой в Гражданской войне, поставить на службу своей политике энтузиазм миллионов людей и их непоколебимую в ту пору веру, что Сталин продолжает дело Ленина и после нескольких лет предельного напряжения сил, неимоверных трудностей и лишений настанут всесторонний подъем страны и всеобщее процветание.

Второй разметоды политического руководства Сталина соответствовали сложившимся в стране чрезвычайным условиям в период Великой Отечественной войны. В военное лихолетье, когда под вопросом находилось само выживание нашего народа, железная воля и беспощадность Сталина сыграли, бесспорно, положительную роль, несмотря на те колоссальные жертвы, которые пришлось принести народу, расплачиваясь за предвоенные политические просчеты самого Сталина, за дикие репрессии против командного состава армии и за допущенные по его вине провалы 1941-1942 годов.

Не будучи военным по образованию и профессии, Сталин, по всей видимости, именно в ходе решающих сражений и битв, в период максимального напряжения сил страны на отпор агрессорам по-настоящему чувствовал себя в своей стихии. Только в этой обстановке ему было совершенно ясно, где именно находится и кто представляет собой реального врага, с кем надо вести борьбу, кого надо уничтожать. Страшная для страны беда состояла в том, что Сталин каждый раз оказывался не в своей стихии в мирное время, механически переносил специфику военной ситуации на мирный период развития, когда возникала потребность в совсем иных методах руководства, другом отношении к людям. Расправившись с настоящим противником, он как после Гражданской, так и по завершении Великой Отечественной войны продолжал искать и изобретать врагов, с которыми предстояло и дальше вести непримиримую борьбу, обрекая при этом народ на бессмысленные страдания и жертвы.

Как бы то ни было, в обоих перечисленных выше случаях своего соответствия стоявшим перед страной задачам Сталин проявил себя, скорее, как государственныйдеятель, чем созидатель нового, справедливого, гуманного, свободного и высоконравственного общества - социализма. В несколько измененных формах он действовал все же в более привычных для него рамках прежней царистско-державной парадигмы. Если пытаться оценивать его деятельность с этой точки зрения, то есть как продолжателя царистской политики модернизации России, защиты и расширения ее территории, то Сталин, безусловно, является выдающейся фигурой, достойным – только гораздо более жестоким и беспощадным по отношению к народу — наследником романовской династии. Прав Э. Радзинский: Сталин – «это самодержец, а не революционер. Он заботливо избавился от всех революционеров. Кроваво, по-азиатски. “Красная Россия становится розовой”, — говорили на Западе. “Нужно пролить много крови, чтобы родить российского самодержца”, — это эмигранты писали об уничтожении революционной ленинской партии» («АиФ», 2005, №34).

Но, в конечном счете, и как государственник Сталин оказался несостоятельным. Созданная им общественная модель могла успешно работать только в условиях войны, насилия, господствующих настроений «осажденной крепости». В атмосфере же мира, роста благосостояния и культурного уровня народов, выхода на первый план в качестве основной силы не кулака, а знания, в свою очередь потребовавшего свободы мысли и творчества, демократического состязания умов, эта модель начала давать сбои, стала загнивать и заражать своим гниением все поры общественной жизни. Подобно Молоху, она постоянно требовала все новых и новых жертв, нуждалась в наличии врагов внутри и вне страны, а если их не оказывалось, то должна была искусственно создавать объекты для нагнетания обстановки страха и ведения «непримиримой борьбы» с противником в любой его ипостаси. К этому надо добавить еще и специфику Советского Союза как многонациональной и многоконфессиональной страны. Свободное и демократическое решение сложнейших национальных проблем и межнационального общения подменялось на протяжении многих лет постановлениями «инстанции» об «окончательном и бесповоротном» решении этих проблем, а подлинная федерация, на создании которой настаивал перед смертью Ленин, заменена перекрашенным на сталинский лад унитарным государственным устройством. Все это, вместе взятое, делало «сталинскую модель» все менее нежизнеспособной в тех условиях коренных перемен в мире, которые обозначились вскоре после окончания Второй мировой войны и нарастали на протяжении 60-70-х годов. И вот парадокс: все, что было создано Сталиным, казалось устойчивым и вечным, его широко разрекламированные территориальные приобретения, искусственно проведенные границы между союзными и автономными республиками, расширение зоны влияния от Эльбы до Меконга – все это на деле оказалось минами замедленного действия. Они взорвались несколько десятилетий спустя после его смерти, похоронив обветшавшее, прогнившее изнутри здание сталинской государственности.

Другой вопрос: какое, в сущности, все это имеет отношение к социалистическому обществу, созидание которого официально провозглашалось Сталиным главной целью его деятельности? Ведь если не кривить душой и не уходить от определений сути социализма с помощью разглагольствований о «великой державе», «военном превосходстве», «жесткой руке» и «твердом порядке», то следует признать ряд вполне очевидных вещей.

Социализм – это не только строй без эксплуатации человека человеком (в том числе и со стороны государства), не только общество равных возможностей и социальной защищенности граждан (эти черты, несомненно, были присущи советской системе, созданной на базе завоеваний Октября). Но это еще и строй, в котором верховенствует закон, а цель – достижение такого будущего, в котором свободное развитиекаждого является условием развития всех. Понятно, что о верховенстве закона, соблюдении гражданских прав и свобод при той системе, которая была создана Сталиным и в общих чертах сохранялась его преемниками, говорить можно только весьма условно и с большой натяжкой. Это был атрибут пропаганды, рассчитанной на потребление во внешнем мире, но никак не реальность внутренней политики.

Сегодня социализм — это альтернатива сложившемуся устройству мира, принимающему все более тоталитарные формы господству транснациональных корпораций, которое ставит по угрозу само существование условий жизни на нашей планете. Качественное отличие социализма именно в том и состоит, что он призван воплощать собой по-настоящему гуманное и правовое общество, уважающее принципы свободы и равенства людей. «Социализм – это мир без предрассудков и несправедливостей», — сказал однажды великий бразильский архитектор и убежденный коммунист Оскар Нимейер. Нельзя строить социализм на костях, на безнравственной основе, на примате принуждения и страха, когда любого человека, вне зависимости от его заслуг перед обществом, могут бросить за решетку, подвергнуть пыткам и расстрелять только за то, что он думает иначе, чем вознесенный на вершину политического Олимпа вождь, или читает не те книги, которые требует читать этот вождь. Такое общество – все что угодно, но только не социализм, благородная и чистая идея которого была выстрадана миллионами борцов за лучшее будущее человечества.

Я глубоко убежден в том, что невозможно быть подлинным приверженцем идей социализма, не отринув сталинизм во всех его проявлениях. Только очистившись от мерзостей сталинистских деформаций социализма, можно повести за собой массы на действительное, а не мнимое созидание нового общества – общества свободы, равенства и справедливости.

Как писал в статье по случаю 50-летия смерти Сталина историк и публицист Н. Дедков: «Он предал идеалы. Он был предателем и преступником, и невероятный масштаб его злодеяний вряд ли может быть сочтен признаком величия. Если есть в мире Высшая справедливость, он уже получает по заслугам. Да будет вовеки проклято его имя!» («Свободная мысль», 2003, №3).

 

Кто же все-таки такой Сталин? Специфический толкователь марксизма в условиях отсталой страны и создатель собственной модели авторитарного, государственного, по сути «казарменного» коммунизма, от которого всячески предостерегал своих последователей Маркс? Или же он был всего лишь властолюбцем, воспользовавшимся оберткой социалистической идеи для создания общества, поставленного на службу его собственным интересам и амбициям?

Ясно одно: в отличие от многих своих преемников и последователей, он не был демагогом. Именно поэтому, справедливо подмечают исследователи, «за тридцать лет своей власти он так и не съездил ни в один колхоз, не посетил ни одного заводского цеха и хороводы с ребятишками не водил. Он не искал любви народных масс, да и вряд ли верил в ее существование. Ему нужна была одна только покорность – абсолютная и не рассуждающая, — и он добивался ее одним известным и доступным ему способом. Террором. Массовым и чудовищно жестоким. Он был убежден, что всеобщий страх – это и есть тот камень, на котором будет покоиться его незыблемая власть, и “врата ада не смогут одолеть ее”…» (Солонин М. 22 июня. М., 2005).

Несомненно,Сталин придал созданному им государству и обществу те черты и формы, которые наиболее соответствовали его собственным, весьма далеким от марксистского социализма, представлениям об идеальном обществе. Если кому-то поныне доставляет радость считать это общество воплощением идей социализма, — что ж, это их личное дело. Я к числу таких людей не принадлежу…

Вряд ли следует, впрочем, осуждать ту часть нашего народа, которая, вопреки правде истории и элементарному здравому смыслу, продолжает усматривать в Сталине положительные черты и искренне считает его одним из величайших деятелей российского прошлого. Нельзя забывать, что, скажем, беспощадный тиран и завоеватель Чингисхан – объект обожания и поклонения монгольского народа. Кровавый маньяк Дракула, посадивший на кол десятки тысяч людей, — высокопочитаемый герой в Румынии. А Наполеон, в ходе никому не нужных войн истребивший цвет французской нации, — персона номер один в героическом пантеоне Франции…

Вся проблема (а быть может, и трагедия) заключается в том, что мы до сих пор расхлебываем наследие не Октябрьской революции, а сталинистского перерождения советской системы и социалистического общества, к которому сознательно или инстинктивно стремились революционные марксисты. Октябрьская революция так же не виновна в появлении сталинизма, как на Иисусе Христе, на христианстве не может лежать вина за инквизицию на Западе и травлю старообрядцев на Руси. Сохранившийся на целые десятилетия импульс нашей великой народной революции действительно дал возможность развернуться жизненной, творческой силе разбуженных ею масс. Эти массы и при сталинской системе продолжали вершить великие дела. Страдая, преодолевая неимоверные трудности, они поднимали — и успешно подняли — страну. Не их вина, что, исчерпав себя, сталинская система обрекла страну на окостенение, застой и отставание, а миллионы людей – на бедность, постоянные нехватки всего и вся, на засилье бюрократии, серости и официальной лжи.

С другой стороны, меня не покидает горькая мысль: а не свидетельствует ли живучесть сталинизма о том, что созданная Сталиным система в чем-то наиболее существенном близка к идеалу, подходящему для значительной части — если не большинства — российского населения3? Я имею в виду (вот оно опять свидетельство нашей в большей мере азиатскости, чем европейскости!) неискоренимое стремление многих наших соотечественников к толкуемому по-своему жесткому порядку, имперскости, великодержавности, военному величию, склонность к черно-белому видению действительности, ксенофобии, изоляционизму, вера в особый, ни на кого не похожий путь России, в ее великую, вселенскую миссию. Все противоречащее этому идеалу рано или поздно — хотя, к счастью, и не на слишком продолжительный период времени — отвергается у нас самим российским населением. И, думается, в конечном итоге именно такая судьба постигнет и нынешнюю модель общества — внешне, поверхностно демократическую и либеральную, а в ядре своем во многом таящую сталинистско-монархические, державные, ксенофобские тенденции. Оболочка будет отброшена, а ядро на какое-то время, очевидно, сохранится. Как предупреждал В. Короленко, «прошлое имеет над душой особенную силу, и притом все в прошлом обладает этой силой, даже несомненное страдание». К тому же, как замечал старик Маркс, всякий раз «устаревшее стремится восстановиться и упрочиться в рамках вновь возникших форм». Вот в чем сегодня таится реальная угроза.

Есть серьезные основания опасаться того, что следующие поколения россиян, которые неизбежно, на мой взгляд, отвергнут западнический неолиберализм, потребительское общество, поначалу повернутся не к подлинным социалистическим ценностям, а все к той же, пусть исправленной и модернизированной, сталинистско-царистской модели общественного устройства. И в качестве образца, боюсь, на какое-то время примут не Ленина, а чудовищную, извращенную карикатуру на него — Сталина. Причиной может стать именно острота борьбы против нынешнего антигуманного, коррумпированного режима, ненависть к тем чуждым народным массам псевдоценностям, которые навязываются им неолиберальными реформаторами.

 

9.

 

Вся сложность и диалектическая противоречивость послеленинского периода развития страны в том и заключается, что импульс, данный Октябрем, оказался несравнимо сильнее любых извращений и искажений, которые в практику строительства новой жизни вносили прорвавшиеся к власти силы со своими далекими от ленинских представлениями о социализме, формах, методах и перспективах его построения и развития. Ни преступления Сталина, ни тяжелые последствия его политики ни в малейшей степени не бросают тень на поколения советских людей, своим без преувеличения героическим трудом и подвигами во время войны обеспечивших созидание и защиту нового общества в нашей стране. Невзирая на все, советский народ самоотверженно и — что кажется сегодня немыслимым — практически бескорыстно трудился, хранил верность идеалам революции, верил в торжество справедливости, зачастую совершенно искренне воспринимая сталинский режим за воплощение идей Октября.

Господствовало стойкое убеждение в том, что под руководством «великого Сталина» достигнуто социальное равенство, обеспечена социальная справедливость, покончено с «двумя Россиями» в одной стране. То есть, реализованы те задачи, которые стояли перед обществом в канун революции. И во многом это соответствовало действительности. Во всяком случае, вопиющих нарушений социального равенства и справедливости не отмечалось, а страна долгое время и в самом деле была относительно единой в социальном (и не только в социальном, но, скажем, и в столь важном для России национальном) смысле. Рядовые граждане прощали явное неравенство в доходах и всех видах материального обеспечения, которое существовало между ними и высшей партийно-правительственной верхушкой, крупными учеными и военачальниками. И обычные советские люди могли лишь догадываться, что ров неравенства уже начинает — и чем дальше, тем сильнее — отделять их от набиравшей вес номенклатурной бюрократии всех рангов. Но, конечно, ничего подобного нынешней пропасти между тончайшим слоем нуворишей и громадным большинством народа не существовало и существовать не могло. Сколь бы сильны ни были сталинские деформации социалистических идеалов и принципов, все же в основу общественного устройства были заложены основные ценностные ориентиры социализма — пусть и казарменного, недемократического, бюрократического. Полагаю, что это и явилось одной из главных причин устойчивости сталинского режима и поныне сохраняющейся у значительной массы населения ностальгии по сталинским временам.

Даже среди более или менее самостоятельно мыслящих, идейно и политически активных слоев населения длительное время царило убеждение, что социализм может быть только таким, каким его построил Сталин, и существование какой бы то ни было иной разновидности социализма исключено. Что возведенное здание общества должно оставаться в том виде, в котором его построили еще в 30-е годы. Понадобились многие годы, рост образованности, общей и политической культуры населения, чтобы началось мучительное, болезненное переосмысление опыта послеленинских десятилетий, избавление от живучих сталинистских мифов, преодоление, вероятно, величайшего в истории социального обмана масс.

Смерть Сталина, казалось бы, открывала возможность слома авторитарной системы, выхода на гуманные, сущностные позиции социализма. Однако в силу целого ряда объективных и субъективных причин, отсутствия не только в высшем партийно-государствнном руководстве, но и в широких слоях общества готовности к качественным переменам, коренного слома системы сталинизма в теории и на практике не произошло, несмотря на разоблачение наиболее уродливых ее черт на ХХ и ХХIIсъездах КПСС.

Преодоление сталинской системы катастрофически запоздало. И это главная причина нараставшего год от года кризиса «сталинской модели», сумевшей, тем не менее, пережить не только ее создателя, но и его преемников — Хрущева, Брежнева, Андропова, Черненко. В этом катастрофическом запоздании — первопричина и той трагедии, которая обрушилась на нашу страну и народ на рубеже 80-90-х годов.

Историческая практика всегда непредсказуема и нередко парадоксальна по своим последствиям. Сформировав что-то вроде «государственного социализма», искусственно форсировав бюрократическое перерождение партии и Советского государства, создав основу господства партийно-государственной бюрократии в виде ее фактической монопольной собственности на всё и вся в стране (огосударствление вместо обобществления), сталинская система в конечном счете получила в лице этой правящей бюрократии и своего будущего могильщика.

Несколько десятилетий спустя, поставив целью добиться такого преобразования форм собственности, которое в большей мере отвечало бы ее корыстным интересам, бюрократия выделила из себя новый правящий класс, который в свою очередь нашел себе новых выразителей и проводников своих идей. Оправдались слова Троцкого, который, предсказывая именно такой результат, писал что «Сталин вряд ли услышит при этом слова благодарности за совершенную работу». Дети и внуки тех, кому «великий вождь и учитель» передал бразды партийно-государственного управления, плоть от плоти размножившейся сталинской номенклатуры, конвертировали находившуюся в их руках власть и фактическуюсобственность в формальную частнуюсобственность. Горбачев, постоянно колебавшийся и никак не решавшийся на допущение этой конвертации, которой так ждали от него выкормыши сталинской системы — партийные, комсомольские, хозяйственные номенклатурщики всех ступеней, — был ими за ненадобностью выброшен на свалку истории. Ельцин, сам жаждавший власти и собственности, с удовольствием предоставил народившемуся новому классу возможность практически ничем не ограниченного и, пожалуй, самого омерзительного в отечественной истории грабежа страны и народа. И был за это вознесен на политический Олимп, провозглашен главным защитником свободы и демократии, а по существу, — первым паханом России, ныне объявленным неподсудным и неприкасаемым. Законы уголовной «зоны» с рубежа 1991-1992 годов стали едва ли не неписаным «Основным Законом страны». По-моему, это совершенно закономерный результат поэтапного развития и разложения сталинской системы, под видом строительства социализма целенаправленно превращавшей в «зону» всю нашу страну и ее обитателей.

 

10.

Есть даты в мировой истории, которые никогда не изгладятся из памяти человечества. К их числу относится и 25 октября 1917 года — день, когда в России произошла Октябрьская революция. Можно сколько угодно злопыхательствовать по поводу ее истории, характера и даже названия. Суть дела от этого не меняется. Нравится это или нет идеологической обслуге правящего ныне в России режима, в нашей стране действительно произошел тогда исторический прорыв в будущее не только самих россиян, но и народов всего мира. Именно поэтому, невзирая на все допущенные в дальнейшем просчеты и извращения, без малейших преувеличений можно сказать, что XX век прошел под знаком Октября. И дело, разумеется, не только в многолетних непрерывных пропагандистских усилиях его восторженных сторонников и кипевших ненавистью хулителей. Практически всему миру пришлось так или иначе считаться с новыми общественными реалиями, возникшими в результате победы Октября, отказываясь от многого из того, что исторически изжило себя, и осуществляя на практике — нередко даже значительно успешнее, чем в самой России, — многие из тех идей, которые были рождены в ходе российской революции и взбудоражили умы и сердца сотен миллионов людей по всей планете. В этом — и прежде всего в этом — смысле Октябрьская революция представляла собой действительно величайшую Революцию во всемирной истории.

Победа в Гражданской войне, начало — исключительно трудное, болезненное, полное промахов и страданий — строительства нового общества, воодушевлявшее на созидательный труд многомиллионные массы, позволило не только в рамках СССР восстановить страну в прежних границах, но и в поразительно короткие исторические сроки создать сверхдержаву, с мнением и позицией которой приходилось считаться всему миру. Ее руководителям на протяжении семи десятилетий не было нужды униженно стучаться в двери какой-нибудь «семерки» богатых стран или беспомощно протестовать против расширения в сторону российских границ военных блоков. К голосу Москвы прислушивались в столицах всех государств мира, и ни одно серьезное решение международных вопросов не принималось без ведома и согласия Советского Союза. Одни не без оснований опасались нашей страны, другие с полным основанием уважали ее.

Ныне положение коренным образом изменилось. Утрачены прежнее влияние на ход мировых событий и присутствие России в целых регионах планеты, катастрофически сократилась ее доля в мировой экономике и торговле. Она оказалась вытеснена со многих традиционных рынков сбыта, в том числе в сфере продажи вооружений. Не приходится удивляться подрыву былого авторитета нашей страны: по существу, кроме Белоруссии — постоянно третируемой нашими «демократами», старающимися подорвать под любым предлогом союзнические отношения наших стран, — у России нет сейчас ни единого союзника в мире. Российским лидерам остается лишь изображать из себя равноправных партнеров Запада.

Те, кто ныне объявляет «черной дырой» весь советский период истории, выбрасывая или извращая соответствующие главы школьных и вузовских учебников и поливая грязью все, что было достигнуто потом и кровью нескольких поколений наших соотечественников, сознательно закрывают глаза еще на одну «малость». Состоит она в том, что на месте отсталой, экономически зависимой, нищей страны с чрезвычайно низким образовательным уровнем населения за семь десятилетий был создан гигант с колоссальным научно-техническим, интеллектуальным и культурным потенциалом. Собственно говоря, преимущественно за счет его еще сохранившихся в ходе «неолиберальных реформ» обломков Россия и остается сегодня на плаву. Не менее, если не более важно и другое: что реально дала победа Октября, установление Советской власти трудящимся — то есть подавляющему большинству населения страны. В Советском Союзе в кратчайшие сроки было покончено с безработицей, массовой нищетой, инфляцией, наличием огромного числа бездомных семей и беспризорных детей. Благодаря стараниям сервильной журналистики наши соотечественники, кажется, уже начинают понемногу забывать (а подрастающие поколения даже не подозревают об этом!), что здравоохранение и народное образование всегда были в СССР бесплатными, а квартирная плата столь мизерной, что ее вполне можно назвать чисто символической, что проезд в метро стоил всего пять копеек, а в наземном транспорте — и того меньше. То же в полной мере касается платы за электроэнергию, газ, отопление, телефон, железнодорожный и авиационный транспорт, почтовые и телеграфные услуги, не говоря уже о ценах на газеты, журналы и книги. Для миллионов и миллионов наших сограждан было привычным и нормальным делом проводить отпуска у моря или отправлять детей в пионерские лагеря. Ни у кого не было проблем с нормальным питанием, и никто не встречал, как в наши дни, нищих стариков, роющихся в мусорных баках.

Сейчас, когда систематически из года в год повышаются тарифы на все виды услуг, когда власти проводят грабительскую жилищно-коммунальную «реформу» и монетизацию социальных льгот (на самом деле, конечно, не льгот, а гарантий), — а такое, казалось бы, простое дело, как подписка на газеты и журналы или поездки по стране стали вообще недоступной роскошью для огромного числа наших соотечественников, когда миллионы потерявших работу, престарелых и инвалидов зачастую не ведают, как, на что и где они будут жить через месяц, кто и на какие средства проводит их в последний путь, нельзя не напомнить об одном важнейшем обстоятельстве. Быть может, самое большое социальное достижение советского периода истории — это отсутствие у людей страха перед будущим, уверенность в том, что как бы ни было порой тяжело, завтрашний день все же будет лучше – во всяком случае, никак не хуже - сегодняшнего.

Когда на протяжении всех лет неолиберальных «реформ» прислуживающие власти телеведущие, демонстрируя снобизм, барское пренебрежение к людям, презрительно именуют «совками», «кухаркиными детьми», «гегемонами», «люмпенами», «охлократией» трудящиеся классы, они оскорбляют поколения своих соотечественников, на плечах которых все мы стоим и которым обязаны всем тем, что есть в нашей стране. И все, что «приватизируется», распродается и разворовывается, — создано и защищено ими. Стоит еще раз вдуматься, кто же на самом деле сейчас иждивенец. Революция подняла и раскрепостила широкие массы. Н. Бердяев, будучи честным аналитиком, отмечал в работе «Истоки и смысл русского коммунизма»: «Как и всякая большая революция, она произвела смену социальных слоев и классов. Она низвергла господствующие, командующие классы и подняла народные слои, раньше угнетенные и униженные, она глубоко взрыла почву и совершила почти геологический переворот. Революция освободила раньше скованные рабоче-крестьянские силы для исторического дела. И этим определяется исключительный актуализм и динамизм коммунизма. В русском народе обнаружилась огромная витальная сила, которой раньше не было возможности обнаружиться».

Именно эта «огромная витальная сила», разбуженная революцией и энтузиазмом строительства нового общества, а вовсе не харизма «вождя и учителя» Сталина, стала источником стойкости героизма и мужества, позволивших советскому народу выдержать суровые испытания Великой Отечественной войны и одержать победу над германским фашизмом. В ходе этой беспримерной, самой кровавой в истории войны Советская Армия спасла от порабощения и физического истребления не только двести миллионов наших соотечественников, но и народы захваченной фашизмом Центральной и Юго-Восточной Европы. Советские войска пришли туда в 1944 — 1945 годах с освободительной миссией, во имя спасения людей от «коричневой чумы». Можно, как это сейчас происходит в ряде соседних с нами стран, сносить памятники воинам-освободителям, объявлять их «оккупантами», но никому не по силам вычеркнуть этот подвиг из истории.

Трагедия Октября состоит в том, что в ходе бурных событий Семнадцатого и последовавшей Гражданской войны не удалось вовремя разработать стройную, четкую, отвечающую специфическим условиям России концепцию завершения революции и строительства нового общества без оглядки на перспективы революционного движения в Европе. Лишь в последний период своей жизни Ленин пунктирно наметил основные вехи того вектора развития страны, который можно с полным основанием считать единственно верным в то время путем России к социализму.

Трагедия Октября в том, что его светлые и благородные идеалы были грубо растоптаны деспотией Сталина и его преемников, которые, однако, сумели на протяжении десятилетий внушать массам, что являются приверженцами этих идеалов и продолжателями дела Ленина. Одержавший верх сталинизм явился продуктом старого, дореволюционного российского общества; сталинскую реакцию породила отсталость России, слабость передовых, революционных сил в преимущественно крестьянской стране.

Трагедия Октября в том, что победившая на рубеже 1920-1930-х годов партбюрократия противопоставила себя трудящимся массам, в итоге выкристаллизировавшись в особую социальную касту номенклатуры. Бюрократическое извращение едва заложенных в Октябре социалистических принципов, свертывание нэпа, сохранение на протяжении десятилетий неповоротливой, невосприимчивой к достижениям науки и техники, давно исчерпавшей себя административно-командной системы, прорастание традиционной царистской модели сквозь неокрепшую социалистическую оболочку общества – все это обрекло страну, несмотря на периоды подъема и несомненные успехи во многих сферах жизни, на длительный застой и загнивание. А шесть десятилетий спустя предопредилило крах существовавшего семь десятилетий строя, реставрацию капитализма в его самом омерзительном обличье.

 

Политиканы, в силу стечения обстоятельств заполучившие в руки власть после августовских событий 1991 года, на весь мир объявили себя триумфаторами, сокрушившими социализм. Об этом же до сих пор трубят «демократические» средства массовой информации. Но на самом деле крушение потерпел не социализм, а лишь его деформированная сталинизмом версия, процесс гниения которой затянулся на десятилетия.

Усилиями одного не отягченного излишками морали и глубиной интеллекта руководителя страны восемь десятилетий назад, после смерти Ленина, в России было сформировано крайне убогое подобие социалистического общества.Усилиями другого интеллектуально и морально ущербного руководителя после провала перестройки в нашей стране было создано еще более убогое, несправедливое и криминализированное общество – дикий, чиновничье-олигархический капитализм.В обоих случаях сильнее всего пострадал наш народ: ему так и не удалось воспользоваться многообещающими перспективами, открывавшимися перед Россией как в результате Октября и ленинского нэпа начала 1920-х годов, так и разложения сталинской системы и демократического подъема конца 1980-х.

 

Когда улягутся нынешние политические страсти, будущие поколения исследователей, возможно, придут к выводу, что Октябрьская революция в конечном счете потерпела поражение потому, что слишком опередила свое время. Что ни объективные условия тогдашней России, ни субъективный, человеческий фактор не были готовы к столь радикальному перелому хода общественного развития. Что капитализм далеко не исчерпал к началу ХХ столетия своего потенциала, возможностей адаптации к новым, еще только начинавшим складываться в мире условиям, в том числе едва забрезжившей научно-технической революции.

Все это так. Но реалистично ли было в той конкретно-исторической обстановке, которая сложилась в России к осени 1917-го, внушать революционизированным, накаленным ожиданиями завтрашнего прорыва в «светлое будущее» массам, что они зря торопятся, что время для такого прорыва еще не пришло, что надо подождать еще столетие-другое… Известно: многие тогда призывали народные массы примириться с импотентным буржуазным правительством, возложить все надежды на будущее Учредительное собрание. Известно и то, чем кончили те, кто в момент наибольшего революционного подъема в стране взывал к умеренности, послушанию и долготерпению: все они – и меньшевики, и эсеры, и энэсы, не говоря уже о кадетах, — оказались выброшены на свалку истории.

Да, сегодня легко и просто обвинять большевиков в утопизме. Их самые смелые мечты не сбылись, новое справедливое общество, за которое они боролись, не щадя ни собственные, ни чужие жизни, построено не было, а то, что удалось возвести на месте ненавистного буржуазного строя, после смерти Ленина стараниями больших и маленьких сталиных оказалось весьма далеким от первоначальных идеалов.

И все же, что бы ни говорили ненавистники социалистического обновления мира, лучше уж подвергнуться обвинениям в утопизме и «штурмовать небо» во имя раскрепощения трудящихся масс, утверждения социальной справедливости и подлинного народовластия, чем быть расчетливыми филистерами, цинично призывать народ к примирению с гнетом, нищетой и неравенством, подменяя духовные ценности поклонением золотому тельцу.Октябрь в его извращенном сталинистами и неосталинистами виде потерпел поражение. Но его опыт, его наследие останутся в памяти человечества как первая попытка прорыва человечества в неизведанные дали будущего, в мир без социального неравенства, эксплуатации и монопольного господства частной собственности, где будет на деле ликвидировано отчуждение людей от власти и собственности и утвердится демократия не для преуспевающего меньшинства, а для подавляющего большинства народа.

Чрезвычайно далекий от социалистических идеалов английский философ Б. Рассел заметил после посещения Советской России в труднейшем для страны 1920 году: «Даже при существующих условиях в России еще чувствуется влияние животворного духа коммунизма, духа созидающей надежды, поиска средств к уничтожению несправедливости, тирании, жадности – всего того, что мешает росту человеческого духа, стремлению заменить личную конкуренцию совместными действиями, отношения хозяина и раба – свободным сотрудничеством. Эта надежда помогает лучшей части коммунистов выдержать испытания суровых лет, которые переживает Россия, эта же надежда вдохновляет весь мир» (Рассел Б. Практика и теория большевизма. М., 1991).

Октябрь потерпел неудачу внутри нашей страны. Однако своей победой, практикой революционных преобразований, даже последующим трагическим опытом Октябрь заставил остальную часть мира меняться, проводить глубокие реформы, идти навстречу требованиям масс, в огромной степени социализировав прежний, «дооктябрьский» капитализм.И, как представляется, в не столь отдаленном будущем, с провалом неолиберальной парадигмы модернизации, в повестку дня еще встанет вопрос о социализации утверждающегося в мире нового – постиндустриального, информационного – общества, о преодолении им органических пороков и западного потребительского общества, и социализма советского типа при одновременной конвергенции их реальных достижений.

 

1 См. их статьи: «Тайна “заговора Тухачевского” (Невостребованное сообщение советского разведчика)». – «Отечественная история», 1998, №4; «Факты, которыми мы располагаем, внушительны. О книге “ Был ли Сталин агентом охранки?”» – «Отечественная история», 2001, №2; «1 декабря 1934 года: трагедия Кирова, трагедия Советской России». – «Отечественная Россия», 2004, №6.

2 Вот показательный пример странностей этой «империи»: как вспоминал бывшийвице-мэр Москвы В. Шанцев, в отделе машиностроения МГК КПСС в советские времена проводили оценку промышленного и научного потенциала столицы. Оказалось, что по фондовооруженности, энерговооруженности, механовооруженности Москва имеет более низкие показатели, чем Киев, Минск, Рига, Таллин.

3 По опросам общественного мнения, проводившимся в начале 2005 года, 47 процентов респондентов оценили роль Сталина как «положительную» и 43 процента – как «отрицательную». Страна, таким образом, оказалась расколота почти пополам. Но вина за это, как и за столь высокую оценку роли Сталина, лежит, на мой взгляд, в бездарной, по глубинной сути своей антисоциальной, служащей интересам крупного капитала политике ельцинского и нынешнего режима, которая довела наших соотечественников до того, что они стали усматривать «положительные» черты не только в режиме Сталина, но и в совершенно гнилом, лицемерном режиме Брежнева. Боже мой, что же надо было сотворить с народом, до какого состояния его довести, чтобы он стал давать «положительные» оценки таким правителям…

Комментарии

После этой статьи я понимаю, что практически ничего не знал о Сталине, спасибо вам.