Вход на сайт

CAPTCHA
Этот вопрос задается для проверки того, не является ли обратная сторона программой-роботом (для предотвращения попыток автоматической регистрации).

Языки

Содержание

Последние комментарии

Счётчики

Рейтинг@Mail.ru

Вы здесь

Социально-политическая модель брежневского режима 1964-1982): потенциал и векторы модификации

Русский
Авторы: 
Разделы: 

Л.Г.Истягин, доктор исторических наук,

главный научный сотрудник,

действительный член

Академии политической науки

ИМЭМО РАН

Социально-политическая модель брежневского режима 1964-1982): потенциал и векторы модификации

(Выступление на международной научной конференции.

«Застой»: преддверие краха или апогей развития Советской «империи»

5-6 ноября, 2008 г.)

1. В аспекте идентификации

Интерес к брежневской, «постоттепельной» эпохе среди российской, да и международной общественности весьма велик, и он даже в отдаленной степени пока что не удовлетворяется содержанием научной, в том числе историографической науки. Первый вопрос, который здесь сразу же встает, — конечно, вопрос идентификации. Чем была эта ни много ни мало почти двадцатилетняя полоса бытия страны? Термин «застой» заведомо ущербен. Он явно субъективно полемичен; презумпция обвинительности в нем очевидна, как и ее происхождение из среды «инакомыслящих». Между тем объективность побуждает с исходных позиций признать, что развитие в ту эпоху, причем различное в различные ее периоды, фазы очень даже имело место, другое дело – и это-то с сегодняшней точки зрения главное – какой направленности, какого содержания и какой динамики. Это-то как раз и составляет научный и практический интерес: политическая транзитология – изучение способов средств и методов выхода из тоталитарных, «диктаторских» политических устройств в нашим дни становится все более актуальным, в том числе и, возможно, особенно, в условиях намечающегося «левого поворота», предметом.

Используемая в отечественных учебниках квалификация «полутоталитарный» и «консервативно-охранительный» однопартийный применительно к режиму, установившемуся после верхушечного переворота в октябре 1964 г.1, обладает определенной обоснованностью. Но она тем не менее нуждается в прояснении и конкретизации. Что значите в данном случае приставка «полу»? Сохранились ли в такой модели и в какой степени сталинистские методологии и конструкции. Можно ли применительно к ним говорить в политологическом плане о каких-то начальных компонентах демократизма, хотя бы о тенденциях к его зарождению в социуме, в формировавшихся элитах, в политических институтах? И куда в этом случае идет (если идет) движение – все же от сталинщины или обратно к ней, то есть не к демократическому социализму, а к мутирующей структуре неофеодального или иного сорта? Все это желательно было бы обозначить уже в самом определении режима. Иначе он останется неидентифицируемым в категориях современной политологической науки, включая ту же транзитологию как ее часть.

Возможно, более точно и более корректно было бы определить брежневское правление и сам исторический период, запечатленный им, как форму стадию (одну из) замедленного , эволюционного движения от посттоталитаризма к демократии с сохранением рудиментов авторитаристского («волюнтаристского») строя к авторитаристско- консультативному с элементами начальной, фрагментарной, ограниченной демократии. Но тогда необходимо опять-таки исходное прояснение ряда качественных характеристик «застойного» режима, к чему пока что едва ли готова исследовательская мысль. Представляется, что в какой- то мере могло бы оказаться полезным сопоставление «октябристского» 1964 г. переворота в России, учитывая специфическую функцию в нем, а также роль силовых структур в самом его осуществлении и последующем функционировании, с каудилизмом латиноамериканского образца, тем более что подобные правления могли в некоторых случаях, сменяя предшествующие им диктатуры, осуществлять ряд позитивных мер, поддерживать разрядку во внешней политике и т.п. 2 Понятно, что при этом должно быть учтено и своеобразие условий, характер внутренних социальных и политических порядков , как и специфика внешнего воздействия.

В любом случае анализ упирается в возможно более полное знание и точное раскрытие характера сменяемого строя и, соответственно, приходящих ему на смену систем политических мероприятий. применительно к генезису брежневизма на самом его старте, речь должна, видимо, вестись о тех особенностях позднехрущевской модели, которая подверглась смене с попытками частичной реставрации дооттепельных порядков, структур, методов отправления власти, вплоть до взаимоотношений последней с сетями общественных организаций , конечно, в рамках наличествовавшей однопартийной структуры.

2. На пике общественного согласия

Оттепельная модель преодоления тоталитаризма, будучи верной в стратегическом отношении (за что ей справедливо и воздается честь в литературе), имела по крайней мере два уязвимых момента, весьма болезненно воспринимавшихся населением страны, а также населением большинства государств-членов соцсодружества. Первый из них касался чрезмерно высоких темпов преобразований, не сопровождавшихся должной материальной и политико–психологической подготовкой, особенно по части развенчания «культа личности» и иных сталинистских идеологий. В сущности вся хрущевская перетряска экономики, культуры и общественного быта была совершена в 5-6 лет. И, конечно, она не могла за этот срок стать вполне органичной частью политического быта общественного сознания. Более того, по ряду положений она напоролась на настоящее сопротивление масс, что пока еще к сожалению также по – настоящему не изучено.

Вторым ее и еще более прискорбным недостатком было несовершенство, а частично и прямая контродуктивность средств и форм, использованных часто по причинам политического бескультурья лидера и его окружения. Различные предпринятые или только намеченные, провозглашенные Н.С. Хрущевым шаги, так или иначе задели влиятельные слои и группы, а в целом вызвали раздражение едва ли не всего общества.

Следовавшие дурной чередой друг за другом попытки «кукурузизации», «химизации», «догона» Америки, «освоения целинные и залежных земель», неподготовленного и нецелесообразного перевода сельхозтехники из МТС в колхозы, даже введения, совнархозов с разделением партийных и советских органов на «промышленные» и «сельскохозяйственные» — все это порождало в общем-то вполне оправданное недовольство управленческих структур, что, кстати, наряду с кадровыми передрягами, явилось одной из причин первого – неудачного — заговора против Н.С.Хрущева в июне 1957 г. Но косвенно все эти импровизиции, как правило, негативно задевали и рядовых граждан. Однако у последних были и собственные, причем глубокие, причины для недовольства. Жители села фактически ничего не получили от экспериментов в аграрной сфере. Зато они реально пострадали от урезания приусадебных участков, от запрета на содержание скота в личной собственности жителей городских и рабочих поселков, от «закупок» тракторов и комбайнов и иных сумасбродств. Рабочие и их семьи пострадали от пересмотров норм выработки в сторону их необоснованного повышения, а также от других форм наступления на зарплату, следствием чего, в частности, явилось настоящее восстание в Новочеркасске, жесточайше подавленное войсками с сотнями убитых, раненых и осужденных (семерых к расстрелу).3

Досталось также и интеллигенции, первоначально шедшей в авангарде прохрущевских сил и питавшей (и распространявшей), возможно, наибольшие иллюзии насчет «нашего Никиты Сергеевича». Отец «оттепели» обрушился на людей искусства за их новации, подверг разносной критике Академию наук, упорно пытался навязать ученым — аграрникам рецептуру лысенковщины, прижимал журналистов, писателей за обнаруженный ими чрезмерно либеральный образ мыслей. Даже многострадальная при советской власти православная церковь вновь подверглась нападкам —  в 1961 г. была проведена жесткая компания по ограничению ее деятельности , закрытию большинства храмов. Аналогичные действия осуществили по российскому примеру, и часто с перебором, власти ряда союзных республик, возобновившие борьбу с национализмом и «уклонами».

В таких условиях новому режиму было достаточно приостановить хрущевские импровизации, чтобы приобрести популярность. Он так и поступил. А по ряду направлений пошел в первые годы и дальше. Прекращение раздвоения в управлении хозяйством и восстановление ведомственных структур позволило улучшить общее руководство. Снижение закупок зерна, повышение закупочных цен, увеличение материального стимулирования за сверхплановое производство (в первую очередь зерна, надбавки составили до 50%) существенно изменили климат на селе, где правление «Никиты», пожалуй, раздражало людей еще больше, чем в городе. В итоге 8-ая пятилетка (1965-1970 гг.) оказалась одной из самых успешных в истории советского народного хозяйства.

Принципиально важной, причем как в экономическом, так и в социально-политическом отношении, оказалась косыгинская инициатива, объявленная на сентябрьском 1965 г. пленуме ЦК КПСС, с целью «улучшения управления промышленностью». Тут впервые всерьез ставился вопрос об использовании, наряду с планом и совершенствованием его (в докладе А.М.Косыгина специально акцентировалась необходимость «расширения сферы низового планирования»), рыночных рычагов, указывалось на первостепенное значение прибыли, эффективности капиталовложений и иных экономических категорий, до сих пор отодвигавших на задний план директивами командного характера. Косыгинская реформа, как и следовало ожидать далеко не шагнула. После первых успехов в течение 2-3 лет ее дальнейшее движение затормозилось, причем, опять-таки не полностью выяснено почему.4 По-видимому главной причиной явились резкие нестыковки в ценообразовании, в свою очередь ставшие следствием политической заласканности ряда отраслей машиностроения, входивших в ВПК или подпиравших его. Так что основным уроком который можно было вынести из конечной неудачи косыгинского начинания для будущего (в том числе для нашей современности), вероятно, является первостепенная важность предварительной, перед любой мерой крупного регулятивного характера в экономике, предпосылки в виде демонтажа наростов милитаризма, лучше всего в форме конверсии соответствующих отраслей на производство мирной продукции.

Вместе с тем косыгинский эксперимент сыграл роль толкача, который серьезно двинул вперед экономическое развитие на том этапе. Его значение и в том, что он положил начало формированию слоя руководителей экономики, владеющих рыночными методами и стремящихся их внедрить в народно-хозяйственный процесс . Кадров этого типа не так уж много, и при их подготовке, особенно в остро кризисных условиях совсем не грех обратиться к опыту полуплановой – полурыночной экономики тех косыгинских лет, когда хозяйство в основном рассматривалось как социалистическое. При этом в лице групп управленцев, формировавшихся в составе и вокруг косыгинских ведомств, возникал механизм, нацеленный на сочетание тех начал, которые до того считались несовместимыми друг с другом. Тут был для того времени своего рода революционный поворот. Во всяком случае имело место новаторство, в том числе и структурно-организационное, дотоле невиданное и даже не очень-то предполагавшееся осуществимым.

Весьма важным инструментом укрепления социально-политической опоры раннее брежневской системы оказалась и внешняя политика во всяком случае ряд ее ключевых акций и начинаний. В отличие от хрущевских угроз «закопать капитализм» и, особенно, спровоцированного им опаснейшего Карибского кризиса осенью 1962 г., новые руководители, при всей ревнивой опеки советской сферы влияния («доктрина Брежнева»), в целом в первые годы вполне последовательно стремились к ослаблению международной напряженности, что и привело после длительных переговоров к заключении на рубеже 60-70-х гг. комплекса договоров об ограничении вооружений и в середине 70-х гг. — известного Хельсинкского соглашения о безопасности в Европе. Возникшая разрядка помимо позитивных международных результатов дала важный политический эффект в виде укрепления доверия к курсу государственного руководства и его действий по упрочению политической безопасности в мире. В итоге, по мнению ряда исследователей, в середине 60-х гг. удалось достигнуть максимального уровня взаимного доверия политической власти и социума.5 В этот период в значительной степени были действительно остановлены либо, во всяком случае существенно ослаблены кризисные тенденции. Разумеется, критическое восприятие обществом авторитаристских поползновений имело место, но оно сочеталось, как правило, с приверженностью к основным ценностям социализма, стремлением к утверждению и осуществлению их. Знаменитое «шестидесятничество» индентифицировало себя в целом как движение за совершенствование социалистической модели на основе творческого марксизма, с очищением социализма как строя от чуждых ему тоталитарых извращений. И если правомерна постановка вопроса о возможности трансформации брежневских социально-политических порядков в более или менее полноценную демократию и действительно гуманный социализм, иначе говоря, в устройство социал-демократического характера, то об этом может идти речь применительно именно к данной исторической полосе. Впрочем, она оказалась очень короткой, продержавшись всего 3-4 года и уступив место тенденциям, в большинстве своем негативного свойства, касательно указанной перспективы.

Причин неблагоприятного поворота немало и совокупность их еще ждет своего изучения. Но одна из них представляется уже теперь несомненной: это обострившееся органическое противоречие между возникшими протодемократическими факторами и ригидной бюрократической однопартийной системы.

3. Заторможенный протодемократизм

Рубежом отхода от линии на демократическую модернизацию обычно считаются события осени 1968 г. в Чехословакии. Как подчеркивает в своей недавней книге историк и публицист, непосредственный наблюдатель пражского процесса В.Г.Бушуев, «брежневские танки не только раздавили традиционную дружбу чехов к нам, но и одновременно … была задушена в колыбели, вероятно, первая подлинно мирная демократическая социалистическая революция, шедшая снизу а не сверху или извне».6 В связи с годовщиной чехословацких событий лета 1968г. в части российской печати указывалось и на влияние западных политических и информационных центров, что, конечно, тоже полностью исключать не приходится. Но из песни слов не выкинешь: главной причиной падения авторитета реального социализма была все-таки его самодискредитация в результате примененного Варшавским пактом вооруженного насилия для подавления ростков «иного», чем «реальный» социализма. 7

Следует, однако, учитывать, что «танковой» аргументации несомненно предшествовало назревание определенных внутренних мотиваций в самом тогдашнем Советском Союзе и в странах – его соцпартнерах. Одной из самых существенных обстоятельств выразилось в том, что в Советском Союзе как это ни показалось бы странным, но в действительности было вполне закономерно в сложившейся обстановке, почти сразу же по достижению упомянутого взаимосогласия властей и общественности на антихрущевской платформе, начали созревать и выходить на поверхность весьма разнообразные коллизии.

Основной антагонизм развертывался между инертной партийно-бюрократической надстройкой и появившимися и относительно быстро обретавшими почву фрагментами гражданского общества. Социальную базу последнего стал составлять своеобразный аналог западного среднего класса, который по некоторым оценкам достигал до 20 % населения и включал в себя большую часть интеллигенции, служащих, квалифицированных рабочих, более или менее состоятельных (имевших обеспеченное жилье и занятость) городских и поселковых жителей, поправивших свой быт селян, конфессиональных и этнокультурных групп, особенно в союзных республиках.

Аспирации и надежды этих слоев, в том числе самой мощной и влиятельной среди них – вольнодумствующей интеллигенции, практиковавшей «кухонную», то есть в своеобразной форме – сетевую, — методику общений и обсуждений, в конечном счете сводились к набору лозунгов типично демократических свобод, которых граждане страны были полностью лишены в условиях сталинщины и которые они получили от обоих «пост» режимов, хрущевского и брежневского, лишь в условном, урезанном виде, в нарочито нечетких, мало определенных и необязательных для соблюдение партийными верхами обещаний. Понятная слабость таких «вынужденно сетевых» течений, помимо прочего, состояла в их институциональной недовыраженности, псевдонимизме, деятельности посредством энтризма – внедрения в какие-то структуры партии, «руководящая роль» которой должна была публично признаваться и даже превозносится.

Эти течения и группы не имели, и частично не понимали, зачем надо иметь, соответствующих политических образований, программных платформ, обеспеченных выходов со своими требованиями в инстанции и власти, кроме – и это было недавним завоеванием – писем, в том числе коллективных, в органы власти и прессу, а также литературы намеков, которая зато быстро развивалась, складываясь вокруг «крамольных» изданий, наращивавших (иногда полулегально) тиражи, а также начавшего функционировать самиздата.

В несколько более благоприятном положении оказывались многие органы местных советов, начинавшие понемногу стихийно вспоминать былые времена своего небольшевизированного существования. Связанные с низовыми советами неформальные группы ухитрялись ставить иной раз серьезные вопросы социального и даже природозащитного характера. Показательно в связи с этим, что оба символических лидера инакомыслия А.Д.Сахаров и А.И.Солженицина предполагали в будущих комбинациях в той или иной мере опираться на советы (Солженицын с оговоркой о приемлемости советской власти «в ее ранних формах». 8 Определенную эффективность получали также активисты профсоюзно-контрольных групп. Роль общественных трибун в некоторых случаях стали играть некоторые звенья «приводных ремней» партийного руководства, в том числе комсомола, тех же советских, студенческих, ветеранских, женских и иных массовых организаций. Все большую активность наращивали, косвенно политизируясь, творческие союзы, просвещенческие объединения (вечерние школы, учительские конференции, лекторские центры, библиотеки, музеи) и даже бытовые организации типа кооперативов.

В этих условиях кремлевская правящая когорта по своему логично стала приходить к выводу о принятии специальных мер, нацеленных на блокирование намечавшегося прорыва общественности к подлинному демократизму. Недопустимыми по-прежнему считались «псевдопарламентаризм» малейшие намеки на многопартийность, ослабление цензуры, введение явочным порядком гласности и т.д. Ответов на обнаружившиеся угрозы у правящей хунты сыскалось два. Первый – кнут, подавление. Эта рецептура выразилась в возвращении к инструменту терроризирования, но теперь уже дозированного, в виде «точечных» ударов. Пошли в ход задержания, суды, помещения в психушки, высылки, цензурные зажатия, партийные и административные взыскания. Проработки и т.п. Очень характерно все же приверженцы максимальной жесткости, формировавшиеся вокруг «железного Шурика» – председателя КГБ А.Н.Шелепина, слишком далеко в плане репрессий идти не решались. Второй метод – пряник, приручение и перевоспитания бунтарей. Метод этот принял обличие поощрения интеллигенции, развернутой системы фаворитизирования лояльных писателей и журналистов, временами даже заигрывание с либерализмом в широком плане. По последней категории следует упомянуть, что режим сам, а отнюдь не только под внешним или общественным нажимом, согласился одобрить правозащитничество, подписав в 1975 г. Хельсинкский акт с его знаменитой «третьей корзиной».

4. Преодолевая искушение

Брежневский режим умел иной раз идти, хотя и только в определенных пределах, на ограничение собственных порывов по «охранительной части». Наступал, что называется, на горло собственной песне. Показателен в этом плане пример с его тягой к ресталинизации . Отношение верхушки номенклатуры к феномену сталинизма лучше всего выражает формула «и хочется и колется». Сама привязка, во многих случая личностная, карьерная, к властвованию под великим кормчим, как и потребность в дисциплинизации, наведении порядка, диктовали деятелям верхушечной группы стремление к снятию «излишеств», как выражались в их среде, в развенчании «культа личности», к каковому прибегнул, утратив осмотрительность и зато свергнутый, Хрущев. Но, с другой стороны, считаться приходилось и с возможными возражениями интеллигенции, да кое в чем и с интересами самой элиты: считалось забавным, когда новый шеф тешился титулами и побрякушками, но в высших ступенях иерархии мало кто желал бы допустить, чтобы наверху воцарился всамделишний гегемон, по сталинскому образцу. Поворот в эту плоскость, в сущности, оказался заблокированным навсегда.

Кампании с позитивными упоминаниями Сталина в речах и статьях периодически повторялись. Но почти всегда они заканчивались откатами, при боязливой оглядке на все больше «диссиденствовавшуюся» общественность. Вершины это своеобразное перетягивание каната достигло летом 1996 г., когда по курсировавшим слухам (их так и не удалось проверить), в «инстанциях» было решено принять на предстоявшем ХХШ партийном съезде некое постановление или формулировочное определение относительно необходимости «восстановления доброго имени И. В. Сталина». Против этой намеченной, возможно, даже только предположенной меры, четко организованно поднялась московская интеллигенция. От ее имени в адрес «генсекретаря ЦК КПСС тов. Брежнева Л.И. было направлено специальное обращение в виде знаменитого, сразу же получившего очень широкую огласку «Письма 25-ти». Его инициатором и составителем явился видный публицист Эрнст Генри (Семен Николаевич Ростовский), а подписантами согласились стать крупнейшие фигуры «сетей»: физики А.Д.Сахаров, И.Е.Тамм, П.Л.Капица, писатели К.Г.Паустовский , В.Ф.Тендряков, В.П.Некрасов, К.И.Чуковский, режиссеры М.И.Ромм, О.Н.Ефремов, М.М.Хуциев, балерина М.М.Плисецкая и другие культурные и научные величины мирового масштаба, неуязвимые для клещей КГБ. Авторы письма предостерегали, что «народ не поймет и не примет отхода, хотя бы частичного от решений о культе личности». Высказывалось также убеждение в том, что «реабилитация Сталина вызвала бы большое волнение среди интеллигенции и серьезно осложнила бы настроение среди нашей молодежи». Указывалось также и на возможные минусовые последствия в международном плане.9 Адресат внял. «Доброе имя» диктатора было оставлено в покое. Сама же кампания с «Письмом 25-ти», с обсуждением его содержания и дискуссиями по этому поводу, уже чем-то походила на зрелую институцию гражданского общества специфически российского типа.

В известной мере окончательную точку над i в своих противоречивых реставрационистских исканиях брежневский режим вынужден был поставить в декабре 1969 г. Тогда, по случаю 90-летию вождя, в секретариате ЦК была подготовлена крупноформатная статья на эту тему, будто бы взвешенная но с явным перевесом в пользу правого крыла партруководства. Однако уже на предварительном обсуждении на Политбюро этот «утверждающий» манифест провалился. Против, причем вполне категорично, из членов ПБ высказался Н.В.Подгорный. Не менее резко, со ссылкой на опасность ее использования «нашими противниками», возразил А.П.Кириленко. Засомневался и Я.А. Пельше, предложивший ограничиться краткой заметкой . Осторожность (что означало фактически воздержание от публикации) рекомендовал секретарь ЦК и глава международного отдела Б.Н.Пономарев . И хотя большинство высказалось в принципе «за», Л.И.Брежнев предпочел среднюю линию – он рекомендовал публикацию, но «в спокойном тоне». Получилась, по существу, именно невзрачная «заметка» и в сложившихся условиях чуть ли не отписка. 10 В совокупности с бюстом, который вскоре поставили на могиле И.В.Сталина, – это явилось чем-то вроде сдачи в архив дела, «почисленного решенным», — очень типичная позиция для брежневского стиля. При данном раскладе сил, это было, пожалуй, неплохим, хотя и временным, «дипломатичным» выходом из положения. Все-таки сталинская карта оказалась битой. Теперь ясно — навсегда. За это можно сказать спасибо отнюдь не во всем безупречной «застойной» колоде лидеров.

5. Противоречивое наследство

Среди исследователей и компетентных наблюдателей и современников близко причастных к рычагам функционирования брежневской системы, безраздельно преобладает мнение согласно которому партийная верхушка полностью общественное доверие самое позднее к началу 70-х гг. 11 Тут как представляется возможны уточнения. По каким то вопросам и в каких-то слоях общественности доверие к руководству сохранялось и позже. в чем-то , вероятно, до негативных результатов с операцией «ограниченного контингента» в Афганистане, начатой в декабре 1979 г. Но в целом указанное положение достаточно верно отражает реальность. Авторитет руководящей бюрократической группы и ее благодушного лидера после выхода на вершины национального рейтинга покатился вниз.

В принципе в этом не было ничего необычного. Подобного рода автократизированые режимы вообще быстро изнашиваются после первоначальных взлетов. В данном же случае дополнительно усугубившим кризис системы моментом послужило общее изменение обстановки в стране и в мире на рубеже 70-х гг.-80-х гг. Режим, и методом и структурой ориентированный на политическое «подмораживание», почувствовал себя как рыба выброшенная на песчаный берег, когда возникла необходимость не «подмораживаний», а , наоборот, быстрых и крутых перемен по линии демократизации управления, расковки общественного сознания, подлинного перехода – причем сразу на больших пространствах – к внедрению рыночных и демократических подходов. Между тем устроившая в Кремле сонная «команда» все еще не располагала даже легитимным механизмом внутренней смены, не говоря уже о других, более убедительных в демократическом плане институтах, способах, средствах. Не идти же было на новый верхушечный переворот после только что произведенного, когда для этого не было наготове ни подходящей фигуры, ни концепции, ни программы, ни лозунгов, ни даже силовых рычагов (имевшиеся тянули только на точечное употребление).

В итоге брежневизм под свой занавес все больше топтался на месте, занимался очковтирательством, (в том числе и сам себя), стагнировал, прилюдно погружался в маразм. И все же, как представляется, и в наихудший, для себя последний период геронтократического межеумья конца 70-х начала 80–х гг. «охранительная модель» выполняла и какую-то позитивную функцию. Дело, помимо прочего, в том, что и оппозиционный лагерь демонстрировал в то же время – или, во всяком случае на протяжении большей его части — и в большинстве регионов (может быть, за балтийским исключением), полную и, что парадоксально, в основном, как правило, возраставшую неспособность сменить кремлевских старцев у власти. Боле того, начался кризис и пошли – один за другим — расколы в самом диссидентском движении и в сочувствовавших ему социальных группах. Если ранее «бунтари» , пережив пражский шок, все же стали вновь признавать необходимость сохранить в основе социализм, очистив его от скверны извращений, то, с развертыванием правозащитного движения, социализм , а в месте с ним марксизм стали вовсе отбрасываться как таковые. За этим последовало отбрасывание советского системы как таковой , безотносительно к ее формам и видам. Дальше наступило членение и самих неофитов антисоветизма на тех, кто (отъезжал) отвергая и проклиная уже не просто коммунизм и даже советскую власть, но и саму «эту страну», трактуемую как исчадие ада и (по подсказке) «империю зла», и на тех, кто, не имея возможности к выезду, оставался по тем или иным причинам на месте, но проникался столь пылким вожделение свободы и рынка, что во всем теперь уповал на западный неолиберализм и только от Америки и НАТО ждал спасения. Надо сказать, что ретивость чемоданников, добивавшихся выдвижения в самом ранжировании прав человека приоритета именно на право выезда, натолкнулась тогда на резкие возражения других инакомыслящих, включая одного из «пророков» – А.И.Солженицына.

С другой стороны, и нацеленные на забугорный вариант и автохтонные западники натолкнулись не только на противодействие аппарата, но и на инертность, а то и на антипатию значительной части населения. Далеко не всегда и не все сочувствовали им и в среде самих инакомыслящих. Своих потолков достигли к тому времени и националистические движения. Добившись успехов в мобилизации национального сознания, они в большинстве случаев стали входить в трения с нетитульными национальностями , а, главное, с российской интеллигенцией, в том числе и либерального покроя. Что касается демократических и тем более социалистических мотивов то они стали в этом спектре вообще отступать перед натиском национализма, а то и вовсе исчезать из набора целевых установок.

Если к этому добавить общую дисперсность, структурную и организационную рыхлость и гетерогенность большинства диссидентских течений, то, вообще-то говоря, напрашивается вывод, что эта среда, частично с самыми незрелыми представлениями о будущих преобразованиях, была элементарно не готова к управлению страной, как и к формированию демократических институтов. Получалось, что по сравнению с ней брежневская иерархия для задач управления оказывалась все же более пригодной, во всяком случае на том этапе.

Вместе с тем, в общей довольно безотрадной мешанине групп и течений оппозиционного свойства под занавес «застойного» фазиса появились, при чем в ряде случаев при невольном или косвенном его (или каких –то его оргветвей) допущении, некоторые и более серьезные и здоровые в политическом отношении феномены. В частности, это может быть отнесено к группам и институтам научной, просветительской и культурной общественности.1210 Своеобразную роль в этом плане во второй половине 70-х гг. стали играть научные, исследовательские, экспертные центры и организации. Такие мыслительные «корпорации» распространены за рубежом повсеместно и очень возможно, что советские центры, вроде, например, наших ИМЭМО, ИСКАН, ИМРД, институтов Востоковедения, Африки, Латинской Америки, Дальнего Востока и т.п. и создавались или перестраивались с ориентацией на советнические функции. Но по мере развития консультационного обслуживания верхов научные «штабы» получили довольно широкие возможности влиять и на публику, на общественность, превращаться в сущности в систему клубов (прежде всего через академические сферы, через структуры общества «Знание», сети партучебы — партийной, молодежной профсоюзной, включая также религиоведческие структуры, переставшие заниматься предписанным атеизмом и взявшиеся временами с большим энтузиазмом за изучение и распространение религиозной проблематики). Научная продукция сочеталась с получавшими подлинно массовый резонанс выступлениями писателей и художников. Причем следует отметить, что это происходило в целом с марксистских позиций , с позитивной трактовкой роли И.В.Ленина («уберите Ленина с денег») и основных событий советской истории (и «комиссары в пыльных шлемах), и прославляемая целина, и «Братская ГЭС», и «коммунисты вперед»). Можно сказать, что в этот период в указанной среде последовал некоторый подъем, хотя и скромный, позитивного восприятия социалистических ценностей.

Ведущей идеей большинства составлявшихся тогда экономистами , социологами, философами и политологами «записок для инстанций, (но получавших неконтролируемое распространение на манер специфического самиздата) была сумма концепций, нацеленных в общем направлении на какой-то вид социального государства, с правовыми устройствами, действительным разделением властей, с демократизацией и гуманизацией политической культуры и быта. В своей совокупности это в сущности и был демократический социализм, с частичным учетом появившихся тогда и получивших достаточно широкую, хотя и полузакрытую, аудиторию теорий еврокоммунизма. Практически это был вектор своеобразного социал-демократизма едва ли случайно, что В.Брандт вошел в это время в большую честь чуть ли не у всех «советчиков», «консультантов», да и не у малого числа консультируемых.

Бывали случаи, когда приверженцев реформаторства из сословия научной интеллигенции поддерживали сотрудники или даже влиятельные персоналии в самом партийном аппарате. Сторожилы моего ИМЭМО помнят случай, когда Л.И.Брежнев, уже больной и слабый, буквально спас институт от грозившего ему погрома со стороны ультраконсервативной группировки секретаря ЦК М.В.Зимянина летом 1982 г.1311 При этом вина наша была тяжкая: два способных молодых сотрудника оказались уличены в попытке образовать что-то вроде параллельной социалистической партии. Но в целом верхи оставались неподвижными, и практического хода предложения экспертного сообщества не получали. В лучшем случае они отражались по–прежнему в неких намеках и упоминаниях (или в воздержании от них – например, от позитивного преподнесения И.В.Сталина). Модель так и не нашла путей к собственной модификации, закончив бытие вполне рутинно – ушла с исторической сцены с исчерпанием физических сил и сроков центральной фигуры. Хорошо хоть так.

И все же сегодня, после опыта «перестроек» и «реформ», брежневская модель обнаруживает, помимо преобладающих негативных, и некоторые иные преломления, заслуживающие быть учтенными, а в чем-то и творчески, что называется, с умом использованными. К числу последних следовало бы, как кажется, отнести достигавшуюся в большинстве случаев сбалансировку социально-политических сил и институций, пусть на неприемлемой в целом номенклатурно-бюрократической основе. В конце концов в те годы не расстреливали из танков парламенты, не разгоняли избранных народом органов власти, не избивали манифестантов (и даже не пускали в ход саперных лопаток). Политические органы разных уровней в целом достаточно эффективно обеспечивали социальную защиту населения, усматривая в этом главную свою задачу. Определенный баланс до поры до времени наблюдался и в национальном вопросе. Процесс передачи полномочий сверху вниз, из центра на национальные периферии проходил, конечно, заторможено заниженными темпами, часто искаженно, и это могло вызывать неудовлетворенность некоторых (в основном западных) регионов. Но тот же темп, по-видимому, вполне отвечал более медленному вызреванию национальных аспираций в других, (в основном восточных) республиках и областях. В итоге осуществлялся некоторый системный баланс, отвечающий характеру и масштабам огромной евроазиатской страны.

Командно-бюрократическая система определенно двигалась к рубежу отхода с господствующих позиций. Это было ясно. Но делала она это в относительно смягченных формах, так, что даже А.И.Солженицын в своем обращении «К вождям» (осень 1973г.), удивив многих отечественных сторонников , прямо рекомендовал «вождям» сохранить авторитаристские методологии в интересах избежания общественного хаоса. В самом деле, в те годы и преступность и аморализм, и молодежный как и иной деструктивизм оставались маргинальными явлениями. С ними достаточно успешно справлялись даже не столько официальные силовые органы, сколько воспитательные, мониторинговые, просветительные и иные общественные организации и группы, находившиеся под попечением уже не столько партийных, сколько советских, профсоюзных, студенческих, спортивных кое-где даже церковных инстанций («дозоры», «дружины», «отряды», посты», «комитеты» и т.п.). Конечно, тут много могло быть сомнительного. Но в наши-то дни мы столкнулись с минусами обратного порядка — от абсолютизации избежания использования общественных организаций для дисциплинирующего влияния на социума.

Так или иначе, как правило, с большим трудом и в основе за счет все того же «подмораживания», системе, до своих последних месяцев удавалось обеспечивать равновесие между централизацией и автономизацией, инициированием и дисциплинированием, планом и напиравшим рынком. Перемены в политических механизмах управления шли в целом в направлении расширения пространства для рыночных подходов, а в управленческих звеньях в направлении, хотя и весьма дозированной, но все же демократизации, открывавшей постепенную дорогу к развертыванию более массовых социальных движений нового типа (характерно, в частности возникновение экологического движения в форме выступлений в защиту Байкала, против поворота северных рек, в защиту лесов, за очищение воды и воздуха и т.п.) Тут тоже получался баланс, хотя и на уязвимой базе общей задержки в развитии.

Все эти особенности, составные части брежневской модели с трудом поддаются однозначной оценке. Но в целом, думается, ее, при всех ее уязвимых местах, правомерно рассматривать как определенное, исторически и геополитически обусловленное, звено в общем процессе транзита к демократии, к преодолению тоталитарной и посттоталитарной стадии в реализации социалистических принципов. По–видимому какое-то «замораживание», отказ от взрывных и революционных, в смысле – насильственных – методологий в пользу постепенновских, эволюционных (минимизирующих насилие) был на какое-то время и для такой страны с ее конкретной историей и в сложившихся геополитических и социально-психологических условиях попросту неизбежен. Кое в чем и прежде всего в умении смягчать противоречия, уходить насколько возможно от взрывных, бифуркационных форм их разрешения, у брежневской модели следовало бы и поучиться, очень критически, безусловно, к ним относясь. В постсоветской России дикий перехлест стихийной рыночности, вовлек страну в жесточайший экономический кризис , выход из которого еще не виден. Кризис, конечно, не вечен. Но его уроки должны быть учтены. Один из них — соблюдение в будущем разумного, рационального равновесия рыночного начала и регулирования, демократизации и управляемости, общественного творчества и структурно–политической гармонизации. Отнюдь не все, но кое-что из арсенала советского прошлого может и в будущем пригодится . Главное тут ориентация на ответственное общество социальной справедливости, на тот строй, где осуществляются в адекватных формах и адекватными темпами идеал социализма – творческое развитие каждого как гарантия развития всех.


1 История России (- ХХ): Учебное пособие / Отв. ред. Я.А Перехов. – М.: «Гардарики». 1999, с.548-549

2 См. в частности. Перехов О.А. Шереметьев И.К. «Левый поворот» в Латинской Америке: Аналитический обзор РАН ИНИОН. Отв. ред. Яковлев П.П. – М. – ИНИОН., 2008, c.53-54

3 См. подробно Бочарова Т.П. Новочеркасск. Кровавый полдень. — Ростов на Дону: Изд-во Ростовского университета, 1980 г., – 256 с.

4 Автор книги о Л.И.Брежневе М.Млечин считает, что одной из серьезных причин срыва в деятельности А.Н.Косыгина в осуществлении своих же планов явилась безвременная кончина его супруги, талантливой, умной и волевой женщины Клавдии Андреевны. –Млечин Л.М. Брежнев. –М., Молодая гвардия, 2008 , с.492.

5 См. в частности : «Иная история России»  — М.: «Время», 2008, с.300. Как полагает известный исследователь российской политической культуры И.И.Глебова, «в эпоху брежневского («застойного») порядка появились возможности для заключения нового «договора» власти и общества, способного предотвратить социальный взрыв, обеспечить эволюционное развитие». – Глебова И.И. Политическая культура России. Образы прошлого и современность/Отв. Ю.С.Пивоваров. – М.: ИНИОН РАН, Изд-во Наука, 2006, с.206.

6 Бушуев В.Г. Свет и тени : от Ленина до Путина. – М.: «Культурная революция, 2006, с.281.

7 «…Вторжение в Чехословакию, — пишет, например, участница и исследовательница правозащитной сцены Л.Алексеева, —  разрушило надежды на смягчение советского режима и способствовало массовому пересмотру прежними сторонниками партийно-демократического направления (в движении «инакомыслящих» — Л.И.) советской системы как системы социалистической – одни перестали считать ее таковой, другие перестали вкладывать положительный смысл в само понятие социализм». – Алексеева Л.М. История инакомыслия в СССР. Новейший период . Худож. илл. Е.Герчук . – Вильнюс-Москва: Весть, 1992, с.304.

8 Жорес Медведев, Рой Медведев. Солженицын и Сахаров. Два пророка. — М.: «Время», 2004, с.76,335.

9 Эрнст Генри. Письмо в ЦК КПСС (Письмо 25-ти)// Генри Эрнст. К вопросу о внешней политике Сталина (записка). Прометей. Перев. с англ. – М.: «Русский раритет», 2007, с.447-449.

10 Л.Млечин. Цит Соч., с.303-309

11 Как утвердждает Л.Млечин «… к концу 60-х гг. аппарат утратил контроль над духовной жизнью общества». – Л.Млечин. Там же, с.275.

 

 

 

12

12.«Застойный период» оказался в целом довольно плодотворным для развития науки. В 70-е гг. ассигнования на науку (конечно, поощрялись прежде всего отрасли оборонного профиля, но через распределительные каналы Академии наук и ведомств сносное обеспечение получали и иные дисциплины, в том числе и гуманитарные) достигали 5-7% национального дохода, опережая многие капстраны (средний уровень около 3%). В наши дни в постсоветской России этот показатель упал до 0.4%. — Наумова Т.В. Научная интеллигенция России. –М.: Ин-т Фил. РАН , 2008, с.15-16

13

13.Арбатов Г.А. Невостребованный потенциал// Николай Иноземцев: личность и время. Воспоминания. Сост. и отв.ред. М.М.Максимова. – М.: Экономистъ, 2004, с.25.