Вход на сайт

CAPTCHA
Этот вопрос задается для проверки того, не является ли обратная сторона программой-роботом (для предотвращения попыток автоматической регистрации).

Языки

Содержание

Последние комментарии

Счётчики

Рейтинг@Mail.ru

Вы здесь

ПОСЛЕСТАЛИНСКИЕ РАЗВИЛКИ

Русский
Друзья «Альтернатив»: 
Разделы: 

В.Г.Бушуев

Глава из книги «Свет и тени: от Ленина до Путина.

Заметки о развилках и персонах российской истории».

М., «Культурная революция», 2006.

1.

 

В атмосфере победной эйфории 1945 года в Советском Союзе резко возросли надежды многих людей на то, что Сталин за четыре страшных года войны хоть что-то понял, признал в душе прежние ошибки, оценил героизм и самопожертвование своих соотечественников, и пойдет теперь на облегчение условий жизни народа, а может быть, даже на восстановление прежних прав крестьянства. Кое-кто верил, что и нэп вернется, и вообще отныне вся жизнь опять будет замечательной — «как в мирное время». На бытовом уровне массы людей действительно ждали такого поворота. Вместо этого последовало новое «завинчивание гаек», дальнейшие догматизация и окостенение всей общественной, духовной и идеологической жизни.

О том, что после войны в воздухе витал дух приближавшихся, но так и не состоявшихся перемен, смутно ощущалось приближение возможной, но так и не ставшей реальностью развилки, косвенно свидетельствует знаменитое «ленинградское дело». Его жертвами стала большая группа перспективных советских руководителей, имевших шанс в недалеком будущем повести страну по новому, не исключено — альтернативному сталинскому, пути.

На одном из заседаний Политбюро в 1947 году Сталин как будто невзначай обмолвился: «Время идет, мы стареем. На своем месте вижу Алексея Кузнецова…» Речь шла о руководителе блокадного Ленинграда, завоевавшем к тому времени большой авторитет в партии своим мужеством и организаторским талантом. Одновременно Сталин дал понять, что своим преемником на посту главы правительства он видит члена Политбюро и председателя Госплана Н. Вознесенского. Это сталинское высказывание вызвало настоящий переполох в том осином гнезде, которое представляло собой окружение вождя. В нем шла непрерывная, смертельная схватка за «доступ к телу» Сталина и захват ключевых постов в верхних эшелонах власти. Появление конкурентов крайне встревожило прежде всего тех, кто сам претендовал на особую близость к «трону» — Л. Берия, до 1945 года руководившего госбезопасностью, и Г. Маленкова, отвечавшего в Политбюро за подбор и расстановку кадров. Их беспокойство особенно усилилось, когда Сталин поручил переехавшему в Москву Кузнецову кураторство над одним из важнейших участков государственной и партийной работы – органами внутренних дел и госбезопасности.

В начале 1948 года в результате интриг Берия и Маленкова у сверхподозрительного Сталина стали зарождаться сомнения в отношении лояльности Кузнецова, Вознесенского и других ленинградцев, которые к этому времени заняли важные посты в партийно-государственном руководстве и пользовались поддержкой второго тогда лица в стране – тоже ленинградца А. Жданова. Умело разжигая недоверие и гнев Сталина, Берия и Маленков докладывали ему, что ряд связанных с группой «ленинградцев» граждан, заранее узнав о предстоявшей денежной реформе, успели вложить деньги на подставных лиц в сберкассы. А денежную реформу проводил Вознесенский. Затем на столе Сталина появились доносы о том, что «ленинградцы», не спросив разрешения ЦК, проводят в своем городе оптовую ярмарку всероссийского масштаба, куда съезжаются представители союзных республик. За этим последовала информация, будто члены этой группы вынашивают планы переноса столицы РСФСР в Ленинград и обсуждают между собой планы устранения из высшего руководства партии «инородцев».

В августе 1948 года при довольно загадочных обстоятельствах во время отдыха на Валдае внезапно скончался Жданов, считавшийся негласным покровителем «ленинградской группы». А в феврале следующего, 1949 года по обвинению в том, что она «вынашивала планы овладения руководящими постами в партии и государстве», была арестована целая «вражеская группа». По личному распоряжению Сталина в нее включили члена Политбюро ЦК ВКП(б), заместителя Председателя Совета Министров СССР Н.А. Вознесенского, члена Оргбюро, секретаря ЦК ВКП(б) А.А. Кузнецова, члена Оргбюро ЦК ВКП(б), Председателя Совета Министров РСФСР М.И. Родионова, первого секретаря Ленинградского обкома и горкома ВКП(б) П.С. Попкова, министра просвещения РСФСР А.А. Вознесенского, секретаря Куйбышевского райкома партии г. Ленинграда М.А. Вознесенскую и сотни других партийных и советских работников. Всех их подвергли жесточайшим истязаниям (Кузнецову, например, следователи перебили позвоночник и во время «суда» он не мог стоять), а в октябре 1950-го расстреляли. Перспективы назревших перемен в стране и появления развилки на пути ее развития были надолго отодвинуты…1

Развязанная Сталиным новая карательная кампания вскоре приняла внешнюю форму борьбы с западничеством, или — по терминологии тех лет — «низкопоклонством». В качестве носителей инородного начала были избраны советские евреи («безродные космополиты»), новыми «вредителями» поочередно объявлялись то генетики с кибернетиками, то «кремлевские врачи». «Однако, — как отмечает в своей книге «Общество и реформы. 1945 — 1964» (М., 1993) один из ведущих специалистов по истории послевоенной советской жизни Е. Зубкова, — «”космополитами” новый виток террора не ограничился. Репрессиям подверглись практически все категории населения, которые могли претендовать на роль потенциально оппозиционных. 1948 год — это рост потока так называемых “повторников”, т.е. людей, осужденных еще до войны, затем амнистированных или отбывших срок наказания. Среди них было много бывших фронтовиков — обстоятельство, в глазах правящего режима не только не оправдательное, но, напротив, усиливающее степень “вины” (именно среди них искали “неодекабристов”). Прошли суды над членами молодежных групп. Ужесточался режим в лагерях и на спецпоселениях».

Вообще к концу сталинского правления возникла поразительная по своему цинизму система ценностей. В массовое сознание целенаправленно внедрялась идея, что недовольными самым справедливым и почти идеальным советским обществом могут быть лишь люди, лишенные всего человеческого – всякого рода отщепенцы, безродные космополиты, потомки кулаков и предатели Родины, сотрудничавшие с гитлеровскими оккупантами.

Особого разговора заслуживает судьба фронтовиков, вынесших на своих плечах все тяготы войны и добившихся великой Победы. Академик П. Волобуев дает такую оценку их судьбы: «Сталин… боялся фронтовиков, и не только из опасения, что из их среды выйдут советские “декабристы”. Он знал, что они представляли наиболее активную часть народа, способную к тому же к объединению по законам “фронтового братства”. Не случайно их вскоре после Победы перестали жаловать, немало фронтовиков оказалось за решеткой ГУЛАГа. Обращает на себя внимание, что Сталин, равно как и его преемники, не допустили фронтовиков в высшие эшелоны власти. Именно по вине “верхов” общественно-политический потенциал фронтовиков не только не был реализован, но, по сути, задавлен господствующим режимом».

Исключительно точную оценку того, что именно и с какой целью организовывалось и проводилось Сталиным в послевоенные годы, дает Л. Вознесенский. Казалось бы, пишет он, война была позади, шел четвертый год пятилетки восстановления и развития народного хозяйства СССР. Воодушевленные Победой, с верой в начало новой, лучшей жизни люди творили чудеса, возрождая страну из руин. Режим выглядел прочным, как никогда.

«Сталин, — по словам Л. Вознесенского, — видел, однако: это были уже не те, что раньше, а другие люди. Да, они по-прежнему славят “вождя”, слепо верят ему, но в них появилось нечто новое, потенциально опасное. Теперь не только он, но и они — победители, а это значит, что у миллионов граждан укрепилось чувство гордости как за свою страну, так и за себя — воина, труженика, внесшего свой личный вклад в разгром смертельного врага. К тому же война, по самой своей природе ужесточившая дисциплину в обществе, потребовавшая беспрекословного выполнения приказов и распоряжений, поступавших “свыше”, вместе с тем приучила людей и к самостоятельным решениям, особенно на фронте, где недостатка в критических ситуацияхни у кого не было. Все это, вместе взятое, воспитывало в человеке ощущение определенной значимости своей личности, чувство собственного достоинства. Такие сдвиги в сознании людей явно диссонировали сглубоко иерархическим построением тогдашнего общества, со сталинской концепцией человека-винтика в государственном механизме».

И все же, при всей их важности, подобные изменения в массовой психологии были лишь фоном, на котором проступали еще более неприемлемые для верховной власти явления. Мы победили врага не только на своей, но и на его территории. Миллионы солдат и офицеров побывали в составе армии за рубежом, большинство — в нескольких странах. И они увидели там много такого, о чем и думать не могли, стали сравнивать свою и чужую жизнь, и далеко не всегда эти наблюдения совпадали с тем, что им внушалось на Родине. Еще хуже (по этой логике, конечно) то, что сравнения обладают свойством порождать сомнения в правильности прежних представлений. Сомнения, в свою очередь, ведут к поиску истины, а это предполагает — опять же! — самостоятельность в мыслях, за которыми, не дай бог, могут последовать и самостоятельные действия. Нет, по-видимому, рассуждал Сталин, повторения феномена 1812 года, а с ним и движения каких-нибудь новоявленных декабристов, «нам» решительно не нужно! Эту гидру надо задушить в зародыше, пока она не обрела силу.

Как замечает далее Л. Вознесенский, в глазах Сталина — и это подтверждается множеством фактов, рассыпанных в литературе, — самым страшным преступлением была именно самостоятельность в принятии решений и их исполнении. Инициатива «снизу», включая, конечно, и руководителей разного масштаба и уровня, быть могла, но она непременно должна была получить одобрение вышестоящего звена партийно-государственного управления, а самостоятельность в ее реализации имела вполне определенные рамки. Такая система пронизывала все общество снизу доверху, до той вершины власти, на которой находился «вождь». И чем дольше он на ней пребывал, тем больше концентрировал в своих руках принятие всех мало-мальски значимых решений во всех сферах жизни. Без его согласия, по­лученного непосредственно или через соответствующий аппарат, которое тут же выдавалось за очередное гениальное или, по меньшей мере, мудроеуказание, не совершалось ничего существенного ни в центре, ни на местах.

Это был режим абсолютной личнойдиктатуры, деспотического правления Сталина. Ее психологическую основу составляло насильственно насаждаемое единомыслие, искусственно создававшийся культ непревзойденного и непогрешимого «вождя» и всепроникающий страхперед властью, фактически не считающейся ни с какими законами, в том числе ею же создававшимися. Конечно, все это причудливо переплеталось со святой верой миллионов людей в социализм как строй социальной справедливости, с их глубоким патриотизмом, гордостью за свою могучую страну и другими высокими идеалами — и все же эта триада относилась к числу важнейших компонентов, определявших практическую, повседневную линию поведения огромных масс людей.

По словам Л. Вознесенского, такая система управления, обеспечивавшая безусловное, доведенное до автоматизма подчинение всех воле одного — Сталина, могла сложиться и существовать, только опираясь на массовые репрессии. К ним он и прибег, когда ему понадобилось привести общество к «порядку», одернуть размечтавшихся о новой жизни — свободной, а значит, действительно демократической, где каждый будет не безмолвным винтиком, а реальным сохозяином. Но Хозяином, причем единственным Хозяином страны, был только он, и, когда ему потребовалось напомнить об этом, Сталин без колебаний использовал, как он всегда считал, наиболее убедительное и быстродействующее средство — уничтожение одних на страх другим. Так что «ленинградское дело», как и другие расстрельные акции «корифея всех наук», являлось совершенно естественной частью сталинской системы управления страной.

Нужно сказать, что все эти «методы управления» были в некотором смысле вполне результативными: люди разобщались и замыкались в себе, вверх поднимались бездарные демагоги и проходимцы, доносчики и записные «проработчики», в миллионы сердец снова, как до войны, вползал постоянный, непреходящий страх. Он становился все более удушливым, физически ощутимым по мере того, как к идейной обработке присоединялась просачивавшаяся информация о новых арестах и расстрелах. В обществе все отчетливее ощущалась полнейшая беспомощность любого человека перед слепой, глухой, но отлично смазанной гигантской машиной уничтожения тех, кто на фронте и в тылу вынес на своих плечах всю тяжесть войны, кто, не считаясь с любыми невзгодами, восстанавливал страну.

«Уже в 1946 году, — пишет Л. Вознесенский, — состряпали “дело авиаторов”. Начали подбираться и к Г.К. Жукову, были арестованы его соратники-генералы, герои войны. Аресты прошли и в автомобильной промышленности (“дело работников ЗИСа”) и т. д. Люди прошли через допросы и пытки, некоторых без “лишней” огласки расстреляли, другим “повезло”: они выжили и оказались в тюрьмах. Но все же это не были достаточно крупные “дела”, от которых могла бы вздрогнуть и вытянуться в струнку вся страна. Потребность в такой встряске общества обострялась в сознании Сталина развернувшейся ядерной гонкой, “холодной войной” и маячившей на горизонте новой мировой бойней. В общем, по сумме внешне- и внутриполитических послевоенных соображений “вождь” решил повторить свой опыт насаждения всеобщего страха в 30-х годах, когда под предлогом ликвидации “пятой колонны” он уничтожил массу преданных социализму людей и тем убедил остальных в своем всемогуществе. Для этого снова нужен был грандиозный спектакль с какими-нибудь чудовищными обвинениями и заранее предусмотренными казнями, причем обязательно известных в стране людей, так как без этих условий партийные, советские, военные и прочие руководители, а через них и все граждане не прочувствуют, а потому и не осознаютсвоей, отведенной им “вождем”, роли больших, средних и малых винтиков, абсолютно беззащитных перед его своеволием. Для всего этого и понадобилась фабрикация кровавого «ленинградского дела», каждый эпизод которого лично контролировался Сталиным.

Утверждавшаяся в стране атмосфера новых репрессий, отсутствие реального улучшения материального положения масс не могли не вызывать разочарования в довольно широких слоях населения, хотя в целом, разумеется, вера в «мудрого вождя» и правильность его политики оставались еще очень сильны. Как бы то ни было, все современные исследователи этого периода (Е. Зубкова, Л. Опенкин, В. Лельчук, Е. Пивовар и др.) на основании изученных ими документов из недоступных прежде архивов отмечают постепенно нараставшее в послевоенные годы возмущение значительной части людей негативными явлениями советской действительности, крах надежд на улучшение условий жизни и смягчение сталинской политики, на пересмотрпрежних, административно-карательных методов правления. Как явствует из архивных документов тех лет, лейтмотивом содержания множества писем и обращений советских граждан нередко служили одни и те же размышления и вопросы. В основном их можно свести к следующему. 1) У людей, особенно у крестьян, нет заинтересованности в работе, так как результаты их труда присваиваются расплодившимся чиновничеством. 2) Если в СССР построили социализм, то почему же в стране ощущается недостаток элементарных товаров народного потребления — гвоздей, железа, бумаги, не говоря уже о продуктах питания? 3) В 1921 году был введен нэп, почему нельзя вернуться к нему, если страна испытывает такие трудности в экономике?

Выход в свет в 1952 году работы Сталина «Экономические проблемы социализма в СССР», подводившей итоги предвоенного, военного и первых лет послевоенного развития страны, свидетельствовал, что автор ни на йоту не отступил от навязанных им партии, стране и народу собственных представлений о социалистическом обществе и стоящих перед ним задачах. Более того, стало очевидным, что Сталина в это время волновали отнюдь не социальные вопросы. Он — и, следует признать, с полным основанием — констатировал прежде всего то, что ход и исход Второй мировой войны резко повысили авторитет Советского Союза в глазах мировой общественности (и, добавим от себя, тем самым продлили существование самой сталинской системы). При этом Сталин объявлял ошибочной позицию тех ученых и политиков, которые полагали, что в силу развития новых международных условий войны между капиталистическими странами перестали быть неизбежными. Ленин в начале ХХ века принял империализм за высшую и последнюю стадию капитализма, по его тогдашнему убеждению, не способного отныне к дальнейшему развитию и преодолению своих противоречий. Сталин же уверовал в то, что борьба буржуазных государств за рынки и желание утопить своих конкурентов продолжают быть сильнее, чем даже противоречия между миром капитализма и лагерем социализма. Из этого следовал крайне ошибочный, как показал дальнейший ход истории, вывод, что «неизбежность войн между капиталистическими странами остается в силе». Поставив главной целью политики Советского Союза непримиримую борьбу с «силами империализма», Сталин соответственно определил и основную задачу советской экономики — дальнейшее наращивание индустриального потенциала, примат производства средств производства в ущерб производству товаров потребления. Советским людям было четко указано на то, что ждать улучшения условий их жизни, рассчитывать на рост материального благосостояния в таких условиях не приходится. Примечательно, что в Отчетном докладе ХIХ съезду партии (1952) лишь седьмой пункт касался вопросов улучшения материального благосостояния советского народа, условий его жизни и труда.

После смерти Сталина страна столкнулась с возможностью по существу самой серьезной после революции и «коренного перелома» развилки на пути своего развития. Обращает на себя внимание тот факт, что уже 9 марта 1953 года, то есть на четвертый день после того, как не стало Сталина, выступая на траурном митинге на Красной площади, его преемник на посту главы правительства Г. Маленков фактически поставил под сомнение основные постулаты сталинского курса. Главной задачей внутренней политики он назвал «улучшение материального благосостояния рабочих, колхозников, интеллигенции, всех советских людей», заботу «о благе народа, о максимальном удовлетворении его материальных и культурных потребностей». А в сфере международных отношений в качестве приоритета им была названа политика, исходящая из «положения о возможности длительного сосуществования и мирного соревнования двух различных систем — капиталистической и социалистической».

Как замечал в работе «Оттепель: как это было» (М., 1991) историк Л. Опенкин, «совершенно очевидно, что оба эти фундаментальные положения, составлявшие смысл внутренней и внешней политики, были диалектически взаимосвязаны между собой и создавали основу для утверждения принципиально новой концепции развития на рельсах социализма. Идея отхода от политики конфронтации с миром капитализма, поворота лицом к потребностям широких масс трудящихся СССР диктовала необходимость коренных перемен во всех сферах жизни советского общества, в механизме взаимодействия нашего государства с другими странами».

Выступая с программной, по сути, речью на сессии Верховного Совета СССР в августе 1953 года, Маленков назвал неотложной задачей «в течение двух-трех лет резко повысить обеспеченность населения продовольственными и промышленными товарами». Явно обозначившееся усиление социальной направленности экономической политики создавало предпосылки для возврата к ленинскому пониманию социализма как общественного строя, целью которого является создание для трудящихся наиболее благоприятных условий жизни.Другим ключевым пунктом новой экономической программы было решение продовольственной проблемы, а вместе с тем и решение вопроса о выводе сельского хозяйства из глубочайшего кризиса, на который его обрекла сталинская политика в деревне. В качестве приоритетных были признаны такие меры, как снижение сельхозналога, списание недоимок по сельхозналогу за прошлые годы, увеличение размеров приусадебных хозяйств колхозников, повышение заготовительных цен на сельскохозяйственную продукцию, расширение возможностей для развития колхозного рынка.

Чрезвычайно важной в тех условиях была и проявленная Маленковым инициатива по недопущению возвеличивания его собственной личности, чем, как это было принято в сталинские времена, сразу же попытались заняться партийный пропагандисты. В документах бывшего Центрального партийного архива есть свидетельство секретаря ЦК Н. Поспелова о том, что уже 10 марта 1953 года Маленков в присутствии М. Суслова и Д. Шепилова (тогдашнего главного редактора газеты «Правда») подверг резкой критике редакцию центрального органа партии за предпринятую накануне попытку такого рода. Он подчеркнул, что природа многих ненормальностей, имевших место в истории советского общества, крылась в культе личности. «Считаем обязательным, — сказал Маленков, — прекратить политику культа личности».

Сейчас уже совершенно очевидно, что Маленков, не отличавшийся ни силой политической воли, ни особыми интеллектуальными способностями, не претендовал – да и не в состоянии был претендовать — на роль нового «вождя». По существу, он стремился возродить то, к чему призывал накануне кончины Ленин, — коллективное руководство партией и государством. Преемником Сталина, говорил Маленков на июльском Пленуме ЦК 1953 года, «является сплоченный, монолитный коллектив руководителей партии»». «Никто, — по его словам, — не смеет, не может, не должен и не хочет претендовать на роль преемника». Другой влиятельный член Президиума ЦК (так после ХIХ съезда и вплоть до 1966 года именовалось Политбюро) Н. Хрущев, который отражал позиции и мнения партийного аппарата, чья первостепенная и определяющая роль была задета инициативами Маленкова, придерживался, однако, совершенно иного мнения. Стремясь, подобно Сталину, к единоличной власти, он постарался по максимуму использовать возникшее в партийной верхушке недовольство реформами Маленкова, чтобы ослабить, а затем и устранить его из руководящих органов.

В течение 23 месяцев длилось личное соперничество между Хрущевым и Маленковым. Воспользовавшись документами, свидетельствовавшими о причастности Маленкова вместе с уже арестованным к тому времени Берия к фальсификации «ленинградского дела», Хрущев сумел заручиться поддержкой большинства партийных руководителей страны, встревоженных нововведениями Маленкова. 30 апреля 1954 года Верховный Суд СССР реабилитировал всех участников «ленинградского дела». Одновременно следствие по делу бывшего министра госбезопасности В. Абакумова выявило основных организаторов этой расправы — тех же Берия и Маленкова. Фактически предъявив Маленкову обвинение в участии в кровавых репрессиях предвоенного и послевоенного времени, Хрущев тем самым как бы перекладывал ответственность за преступления предшествующей эпохи с самого себя на других сподвижников Сталина. Но в сталинском окружении решительно все были повязаны кровью, и Хрущев, руководивший в разное время московской и украинской партийными организациями, ни в коей мере не был исключением. Соратники Иосифа Виссарионовича точно так же не могли не запачкаться в крови безвинных жертв террора, как несколько десятилетий спустя большинство сподвижников Ельцина не могли не оказаться замешанными в коррупции. Это – родовые пятна двух, казалось бы, совершенно разных режимов.

Умело использовав эти разоблачения для дискредитации и психологического нажима на Маленкова и применив чисто сталинские приемы закулисного маневрирования, Хрущев на протяжении оставшихся месяцев 1954 года развивает идеологическое наступление на маленковские реформы. При этом он очень умело разыграл «партийную карту»: «государственнику» Маленкову Хрущев противопоставил компартию, прежде всего, естественно, ее аппарат, которым в последние годы своего правления пренебрегал Сталин и который находился под колпаком МГБ. На январском Пленуме ЦК 1955 года он объявляет «глубоко ошибочными, чуждыми духу марксизма-ленинизма» рассуждения относительно того, что «на каком-то этапе социалистического строительства развитие тяжелой промышленности якобы перестает быть главной задачей и что легкая промышленность должна опережать все другие отрасли индустрии». «Это, — по его словам, — отрыжка правого уклона, отрыжка враждебных ленинизму взглядов, которые в свое время проповедовали Рыков, Бухарин и иже с ними».

Не менее резкой критике подверглись и заявления Маленкова о том, что Третья мировая война приведет к гибели мировой цивилизации. «Не о “гибели мировой цивилизации” и не “о гибели человеческого рода” должен говорить коммунист, — обрушивался на него твердолобый сталинист В. Молотов, — а о том, чтобы подготовить и мобилизовать все силы для гибели буржуазии».

Судьба Маленкова была предрешена. 8 февраля 1955 года он был освобожден с поста главы правительства. Назначенный вместо него председателем Совета министров Н. Булганин представлял собой не самостоятельную фигуру, а послушную креатуру Хрущева, который с этого момента становился почти полновластным лидером страны. Окончательно сконцентрировать власть в своих руках ему удалось в 1957 года. Тогда на июньском Пленуме из Президиума ЦК были устранены его последние оппоненты — «антипартийная группа» Г. Маленкова, В. Молотова, Л. Кагановича и «примкнувшего» к ним Д. Шепилова, а осенью отправлен в отставку пугавший Никиту Сергеевича своим авторитетом в армии маршал Г. Жуков. В конечном итоге, под давлением объективных условий, складывавшихся в стране, Хрущев стал высказывать мысли, во многом созвучные тем, что пытался претворить в жизнь Маленков. Тем не менее, он сам лишил себя возможности всерьез ставить вопрос о форсировании производства группы «Б», а в области внешней политики, по сути дела, реанимировал сталинскую концепцию гонки вооружений как условия устранения угрозы войны и средства решения международных вопросов.

И на этой, и на последующих развилках вокруг Сталина (а затем вокруг таких его преемников, как Хрущев и Брежнев) не нашлось достаточного числа талантливых, масштабно и адекватно современности мыслящих, авторитетных руководителей, способных на реальное очищение общества от сталинской скверны и прорыв в будущее. Этот факт говорит как о порочности кадровой политики, так и об общей ущербности системы, сложившейся после 1929 года. Она не только не допускала на руководящие посты порядочных, смелых, самостоятельно мыслящих и высококультурных людей, но и систематически, целенаправленно вытесняла и истребляла их. Выжить, утвердиться, прорваться к власти могли преимущественно серенькие в интеллектуальном отношении, ничем не выделяющиеся на общем фоне бездушные чиновники и карьеристы, беспринципные лицемеры, готовые совершить любую подлость, чтобы доказать лакейскую преданность «хозяину». Типичными в этом смысле порождениями сталинской системы были, например, организатор «большого террора» Н. Ежов с его «незаконченным низшим» образованием или такой высокопоставленный партийный деятель, но совершенно необразованный человек, как Н. Игнатов. В 1937 году он плел интриги против своего непосредственного начальника П. Постышева, в конечном счете, добившись его расстрела. А в 1964-м, занимая пост председателя Президиума Верховного Совета РСФСР, сделал ставку на Л. Брежнева и стал одним из инициаторов свержения Н. Хрущева, хотя и был тому обязан всем своим карьерным ростом.

Прав был академик В. Вернадский, записавший в дневник еще в 1941 году: «Крупные неудачи нашей власти — результат ослабления ее культурности». Прошло 15 лет, и ту же по существу мысль выразил в своей предсмертной записке один из крупнейших советских писателей А. Фадеев. 13 мая 1956 года, за несколько минут до самоубийства, он написал в ней, что искусство в стране «загублено самоуверенно-невежественным руководством партии», и назвал смерть «избавлением от этого гнусного существования, где на тебя обрушиваются подлость, ложь и клевета».

На новой развилке возможность верного выбора опять оказалась упущена. На мой взгляд, во многом потому, что даже, в общем-то, скромные, но предельно назревшие реформы, предлагавшиеся сразу после смерти Сталина такими людьми, как Берия, Маленков, были заглушены и видоизменены партийным аппаратом во главе с Хрущевым. Под видом проведения собственной программы реформ он, по сути дела, во многом сохранил и даже гальванизировал «сталинскую модель», закрыв путь действительно глубоким общественным преобразованиям.

Пики духовного подъема масс и ожидания ими перемен приходились на 1945-1946, 1953, 1956 и 1961 годы. Величайшая для нас трагедия послевоенного времени заключается в том, что всякий раз вместо использования на этих подъемах созидательной энергии масс для проведения назревших общественных преобразований, осуществления мощного рывка в развитии страны власть отвечала на них либо запаздывающими и по большей части паллиативными реформами, либо усилением охранительных мер.

Хотя, конечно, нужно признать, что какие-то мелкие попытки перемен, не затрагивавшие фундаментальных причин системного кризиса, предпринимались. Но после войны все связанные с ними надежды людей потерпели полный провал. Хрущев тоже пытался что-то делать, но в основном бурно имитировал реформы или осуществлял экспромтом такие перемены, что все приходилось тут же переделывать и начинать сызнова. После устранения Хрущева надежды наиболее продвинутых людей связывались только с Косыгиным, но и они очень быстро исчезли. А всякое подобие энтузиазма масс, сохранявшегося со времен послереволюционного и послевоенного подъемов, постепенно улетучивалось, уступая место цинизму и «пофигизму», которые, не желая того, усердно насаждала всей своей политикой сама правящая партийно-государственная верхушка.

 

2.

 

Гораздо дальше, чем кто-либо другой в высшей партийно-государственной верхушке того времени, включая того же Маленкова и тем более Хрущева, шел в своих инициативах и предложениях о реформе сталинской системы Берия. Высказывавшиеся им идеи могут быть сопоставлены разве что с программой горбачевской перестройки, хотя, разумеется, отождествлять, ставить их на одну доску никак нельзя: они преследовали совершенно разные цели. В распоряжении Берия оказалось, однако, всего четыре месяца, чтобы попытаться осуществить задуманные им перемены. Поэтому его послесталинская деятельность обычно остается в тени, а на первый план выдвигается выставляющее Берия в крайне неблагоприятном свете пребывание на посту главы органов госбезопасности в три предвоенных года и во время войны. В 1945 году на Лубянке его сменил В. Абакумов, а на самого Берия была возложена ответственность за реализацию важнейшего по тому времени атомного проекта. Тем не менее, эти четыре месяца – с марта по июнь 1953-го – исключительно важны для понимания всего периода состоявшихся и несостоявшихся послесталинских развилок. Поэтому хотел бы кое-что напомнить об этих месяцах, едва не ставших поворотными в истории страны.

Для исследователей остается загадкой: действовал ли Берия в первые дни и недели после смерти Сталина в «дуэте» с Маленковым или каждый из них выступал с самостоятельными инициативами. Учитывая формально утверждавшуюся в те дни коллегиальность руководства, трудно вообразить, что Берия предпринимал что-либо исключительно по собственной воле. Как бы то ни было, все началось с его решительных шагов по освобождению и реабилитации целых групп репрессированных граждан. Уже в первой половине марта своим единоличным решением Берия вернул из ссылки жену В. Молотова П. Жемчужину, обвинявшуюся в связях с «международным сионизмом». 2 апреля он направляет в Президиум ЦК на имя Г. Маленкова письмо, в котором сообщает, что убийство в январе 1948 года в Минске известного актера, председателя Еврейского антифашистского комитета С. Михоэлса было осуществлено шефом госбезопасности генерал-полковником В. Абакумовым по указанию Сталина. Берия предлагает привлечь к уголовной ответственности тех, кто непосредственно исполнял сталинское «поручение» (сам Абакумов с июля 1951 года уже находился в тюрьме). В ночь с 3 на 4 апреля 1953-го были освобождены профессора-медики, арестованные еще в ноябре 1950-го в связи с готовившимся «делом врачей-убийц», открытие процесса по которому намечалось на середину марта. (По мнению историка Я. Этингера, сына одного из обвиняемых по этому «делу» кардиолога Я. Этингера, «к “делу врачей” самое непосредственное отношение имели Маленков и Суслов, но не Берия» – «Известия», 13 марта 1993 года). Освобождение врачей явилось первой открытой реабилитацией жертв сталинского режима – этот факт, естественно, оказал колоссальное воздействие на тогдашнее состояние умов в стране, окрылив множество людей надеждой на скорые перемены к лучшему.

В день публикации сообщения возглавляемого Берия МВД о «деле врачей» — что само по себе было в то время неслыханным делом – он издает еще и приказ «О запрещении применения к арестованным каких-либо мер принуждения и физического воздействия». Создавая впечатление, будто ранее ему ничего не было известно об этом, документ, подписанный Берия, следующим образом характеризовал неожиданно раскрытые нарушения: «В следственной работе органов МГБ имели место грубейшие извращения советских законов, аресты невинных советских граждан, разнузданные фальсификации следственных материалов, широкое применение различных способов пыток – жестокие избиения арестованных, круглосуточное применение наручников на вывернутые за спину руки, продолжавшееся в отдельных случаях в течение нескольких месяцев, длительное лишение сна, заключение арестованных в раздетом виде в холодный карцер». Одновременно Берия выступает инициатором массовой амнистии. В подготовленном им документе говорится, что «содержание большого количества заключенных в лагерях, тюрьмах и колониях, среди которых имеется значительная часть осужденных за преступления, не представляющие серьезной опасности для общества, в том числе женщин, подростков, престарелых и больных людей, не вызывается государственной необходимостью…» 20 марта вопрос об амнистии рассматривается на заседании Президиума ЦК КПСС. Соответствующее решение было оформлено как указ Президиума Верховного Совета СССР о широкой амнистии всех лиц, осужденных на срок до 5 лет. Но Берия идет еще дальше, предлагая внести существенные поправки в уголовное законодательство: «…Заменить уголовную ответственность за некоторые хозяйственные, бытовые и другие менее опасные преступления мерами административного и дисциплинарного порядка, а также смягчить уголовную ответственность за отдельные преступления».

10 апреля 1953 года по предложению Берия Президиум ЦК отменяет свои прежние решения по «мингрельскому делу» – в 1951 году по нему в соответствии с личным указанием Сталина были проведены массовые аресты партийно-государственных работников Мингрелии (Грузия). В мае военная коллегия Верховного Суда СССР отменила свой приговор и прекратила уголовное дело «за отсутствием состава преступления» в отношении наркома авиационной промышленности СССР А. Шахурина, командующего Военно-воздушными Силами Советской Армии А. Новикова и других руководящих работников ВВС и авиапромышленности. Реабилитированы были также заместитель военного министра маршал артиллерии Н. Яковлев, начальник Главного артиллерийского управления генерал-полковник И. Волкотрубенко и заместитель министра вооружения И. Мирзаханов.

При этом, однако, как замечают исследовавшие этот период деятельности Берия историки В. Наумов и А. Коротков, «его мало смущает, что и во внутренней тюрьме Лубянки, и в Лефортове, откуда Берия сейчас вытаскивает “своих” людей, годами томятся генералы, чья вина состояла лишь в том, что они были близки к маршалу Жукову. Ну а те заключенные, к аресту и следствию которых имел хоть какое-то отношение сам Берия, не могли даже рассчитывать на пересмотр своих дел. Приоткрыв завесу над сталинскими преступлениями, Берия отнюдь не собирается нанести ущерб системе государственного политического сыска, карательным учреждениям режима. Примечательно, что среди предложений Берия было и его письмо в ЦК КПСС, где он предлагает сохранить особое совещание – тот самый орган, который так много сделал в установлении в стране царства беззакония и террора» («Московские новости», 1994, №36). Показательно и то, что Берия ни разу не поднимал вопрос о реабилитации осужденных по «ленинградскому делу», поскольку сам был непосредственно замешан в его фальсификации.

Начатая Берия реабилитация сопровождалась и явственно проявившейся новой идеологической линией. Именно Берия – или, по крайней мере, он параллельно с Маленковым – был первым инициатором курса десталинизации. Вскоре после похорон Сталина его имя стало постепенно исчезать со страниц советских газет и журналов. Если в апреле и мае имя умершего «вождя» еще упоминалось в «Правде», то с конца мая и весь июнь – вплоть до ареста Берия – главная газета страны сослалась на «великого Сталина» всего один раз. Конечно, это тоже не могло пройти незамеченным. Одновременно было прекращено издание Собрания сталинских сочинений. Последним из типографии вышел 13-й том (остальные три тома увидели свет стараниями Р. Косолапова лишь в середине 1990-х годов). Как полагает Г. Безиргани, «бериевская десталинизация была масштабнее и глубже позднейшей хрущевской. 9 мая Президиум ЦК КПСС принимает постановление “Об оформлении колонн демонстрантов и зданий в дни государственных праздников”, которое строго предписывало проводить торжества без портретов руководителей партии и правительства. Подтекст ясен. Новая метла намерена вымести из советской избы не только культ Сталина, но и саму идею вождизма» («Независимая газета», 3 апреля 1999 года). Впрочем, на июльском Пленуме было доложено об отмене этого постановления. «Берия стремительно шел по пути десталинизации. Именно он настоял, чтобы дача [«Ближняя дача» Сталина на Староволынском шоссе в Кунцево] была передана под детский санаторий», — отмечает, основываясь на архивных документах директор Государственного архива РФ С. Мироненко («МК», 6 марта 2003 года).

Берия считал, что тогдашний объем капитальных вложений чрезмерен для государства и предлагал повременить со многими новостройками, форсирования которых требовал Сталин. В это перечень попали Главный Туркменский канал, канал Волга-Урал, Волго-Балтийский водный путь, ряд железных и автомобильных дорог, законсервированы другие «великие стройки коммунизма». По инициативе Берия было покончено с таким пережитком сталинской эпохи, как паспортные и режимные ограничения в 340 городах страны. Большинство лагерей переведено из ведения ГУЛАГа в ведение Минюста, а все строительные главки МВД – под начало гражданских министерств. Эти решения коснулись судьбы многих миллионов людей…

На мой взгляд, нельзя исключать, что в тех многочисленных толкованиях роли Берия, которые заполонили нашу печатную и телепублицистику в последние годы, мы имеем дело с весьма живучим историческим мифом. Определенным силам – и в 1953 году, и в наши дни – было и остается удобным возлагать на него всю вину за злодеяния сталинской эпохи, представляя его не иначе, как в роли зловещего «монстра в пенсне». При этом остаются в стороне несомненные заслуги Берия перед страной – руководство стратегической разведкой, проведение целого ряда успешных операций во время войны, блестящее осуществление атомного проекта, первые попытки антисталинских реформ. Впрочем, даже эти заслуги не снимают с него ответственности за выполнение в течение многих лет самых грязных и преступных приказов «Хозяина», и в истории он все же останется в первую очередь как беспрекословный (и эффективный) исполнитель любых сталинских поручений.

О сути и направленности «реформаторских» идей Берия свидетельствуют те обвинения, которые звучали в его адрес на июльском Пленуме ЦК 1953 года. Вот основные из этих обвинений: забрав власть у партии, он намеревался передать ее Совету Министров, то есть специалистам-технократам; решение всех важнейших вопросов собирался перенести из ЦК в Совмин («Что ЦК? – грубо прервал он однажды Хрущева, возглавившего партаппарат. – Пусть Совмин, правительство все решает. На то оно и правительство. А ЦК занимается пропагандой и своими кадрами»). Следующее обвинение: планировал отдать приоритет производству группы «Б», то есть товаров широкого потребления и продовольствия, «зажав» тяжелую промышленность (как это перекликается с тем, что предлагалось и Маленковым). Далее: намеревался отказаться от строгой плановой системы и разрушить колхозный строй, потакая частнособственническим инстинктам, высказывался о нем в презрительном духе (по свидетельству известного журналиста В. Бережкова, Берия был первым в СССР сторонником фермерского ведения хозяйства – см.«Как я стал переводчиком Сталина», М., 1993). Еще одно «преступление»: призывал помириться с «предательской кликой» Тито в Югославии (через пару лет на это «преступление» пойдет сам Хрущев, совершив поездку в Югославию и восстановив в полном объеме отношения с ней). И, пожалуй, самое страшное обвинение: предлагал отдать социалистическую ГДР в объятия ФРГ – «отпустить» ГДР по свободному пути развития (по словам Хрущева: «прямая измена коммунизму»).

Все это позволило участникам Пленума, большинство из которых были непосредственно замешаны в злодеяниях сталинской поры, обвинить Берия в подготовке реставрации капитализма в ССР и по старой сталинской традиции объявить его британским шпионом, а значит – расстрелять как изменника Родины. Очень характерны и показательны выступления на Пленуме тех, кто больше всего боялся понести ответственность за соучастие в прежних преступлениях. Ни Маленков, ни Хрущев ни в коем случае не были здесь исключениями. Ведь все документы, которые могли бы подтвердить их вину, к тому времени уже четыре месяца находились в руках Берия, а потому им нужно было во что бы то ни стало избавиться от него и уничтожить любые доказательства своего участия в репрессиях. В полной мере это удалось только Хрущеву: поставив в 1954-1958 годах во главе госбезопасности И. Серова, своего старого приятеля еще по временам работы на Украине, он настолько успешно провел операцию по тотальному уничтожению документов, где фигурировало его имя, что сейчас доказать его вину за преступления 30-х – начала 50-х годов чрезвычайно сложно.

Что же в первую очередь инкриминировали Берия в качестве самых тяжких грехов его недавние товарищи по партийному руководству? Приведу наиболее типичные высказывания на этот счет из сборника «Лаврентий Берия. 1953. Стенограмма июльского Пленума ЦК КПСС и другие документы» (М., 1999).

Л. Каганович: он «оскорблял, изображал Сталина самыми неприятными, оскорбительными словами. И все это подносилось под видом того, что нам нужно жить теперь по-новому… Та торопливость, шипящая свистопляска, которую поднял Берия, показали, что этот карьерист, авантюрист, который хочет, дискредитируя Сталина, подорвать ту основу, на которой мы сидим, и очистить путь себе. Он хотел подорвать основу учения Маркса-Энгельса-Ленина-Сталина… Берия враждебно относился к заявлениям о том, что Сталин – великий продолжатель дела Ленина. Сегодня, ликвидировав этого предателя Берия, мы должны полностью восстановить законные права Сталина и именовать Великое коммунистическое учение учением Маркса, Энгельса, Ленина, Сталина…»

А. Андреев:Берия «начал дискредитировать имя товарища Сталина, наводить тень на величайшего человека после Ленина. На самом деле появление материалов за подписью Берия в протоколах Президиума по делу врачей, по Грузии и др., где на имя товарища Сталина бросается тень, ведь это его дело… Он это делал сознательно, чтобы имя товарища Сталина похоронить и чтобы легче прийти к власти… Появился откуда-то вопрос о культе личности. Почему стал этот вопрос? Ведь он решен давным-давно в марксистской литературе, он решен в жизни, миллионы людей знают, какое значение имели и имеют Ленин и Сталин, а вот откуда-то появился вопрос о культе личности. Это проделки Берия».

В. Молотов.«Берия заговорил о том, что нечего заниматься строительством социализма в Германии, что достаточно, чтобы Западная и Восточная Германии объединились как буржуазное миролюбивое государство. Под его нажимом был принят так называемый “Берлинский документ”, предписывавший руководству СЕПГ придерживаться курса на создание единой демократической и независимой Германии».

А В. Молотов и Н. Хрущев, в своих выступлениях попытались списать именно на Берия все преступления режима, сделав его на многие десятилетия главным и чуть ли не единственным «козлом отпущения». Молотов вообще назвал Берия интриганом, подталкивавшим Сталина к репрессиям в 1930-1940 годах.

Понятно, что на самом деле Берия не был ни главным организатором террора, ни сторонником реставрации капитализма, ни, тем более, британским шпионом. По свидетельству много лет близко знавшего Берия Б. Вайнштейна – полковника НКВД, возглавлявшего плановый отдел этого ведомства, а затем заместителя начальника Главоборонстроя, – Берия предполагал проведение назревших реформ в рамках существующей системы. «При Сталине нарком не мог проявить своих истинных склонностей. “Хозяина” он, кстати, ненавидел, что иногда открыто прорывалось в общении с особо доверенными лицами… Берия был реалистом и практиком, действия которого диктовались необходимостью, а не какими-то патологическими отклонениями в характере» («Известия», 29 января 1993 года).

По словам проведшего долгие годы в эмиграции автора известной работы «Технология власти» А. Авторханова, у Берия имелась «своеобразная программа либерализации советского общества. Это введение различных форм собственности, в том числе частной, ликвидация нерентабельных колхозов, отстранение КПСС от власти…». «Берия, — писал Авторханов, — был не только полицейским. Как политик он был намного выше своих коллег и понимал, что Сталиным кончается эпоха, что отныне стать великим и успешно править может только Антисталин… Спуск на тормозах – такой представляется мне программа Берия».

Я думаю, Авторханов уловил саму суть реформаторских намерений Берия: спасти систему, ликвидировав самые болезненные ее проблемы, устранив гнойники сталинщины, которые в противоположном случае могли рано или поздно прорваться, вывести из строя весь организм. Но «коллеги», больше всего опасавшиеся собственного разоблачения и утраты своих постов, предпочли сделать вид, что не понимают обоснованности его предложений, и привычным путем отправили его на тот свет, при этом реализовав через некоторое время – хотя и далеко не в полном объеме – некоторые из бериевских задумок2.

 

3.

 

Одна из наиболее серьезных послесталинских развилок связана с именем и деятельностью Н. Хрущева. На протяжении всех последних лет его превозносят, провозглашая великим реформатором, предшественником перестройки. На мой взгляд, то действительно позитивное, что им было сделано — освобождение политзаключенных, ликвидация ГУЛАГа, перемены в сельском хозяйстве, небольшая и недолговременная «оттепель» в культуре, налаживание отношений с внешним миром, массовое строительство жилья, освоение целины, попытки хоть что-то исправить в экономике, — все это в той или иной форме могло бы быть осуществлено и почти любым другим руководителем, пришедшим на смену Сталину. Причем, вполне вероятно, даже более эффективно, чем при Хрущеве. В стране в тот период все настолько созрело для перемен, что другого пути просто не было. Этого требовала сама жизнь.

Не исключено, что на какие-то перемены пошел бы и сам Сталин, если бы остался жив в марте 1953 года. Кстати, определенные намеки на это есть3. Видимо, даже он понимал, что страна в тупике и нужно что-то предпринимать. И, кто знает, может быть, более решительными, чем при Хрущеве, были бы перемены, окажись полнота власти у Берия и Маленкова. В конце концов, они, среди прочего лучше были осведомлены о реальном положении дел в стране и мире.

Конечно, моему поколению подростков и молодых людей, живших в ту пору, многое было неизвестно, и в полной мере оценить происходившие тогда события стало возможным только по прошествии ряда лет. А в то время Хрущев представлялся нам – даже подросткам, не говоря уже о взрослых, тем более образованных людях, — малограмотным, импульсивным деятелем, случайно вознесенным на пост высшего руководителя страны. Мужицким нюхом он действительно чуял, что в стране что-то назревает и нужно осуществлять какие-то меры, что-то менять. Но понятия не имел, что именно следует делать и в каком направлении действовать, каковы действительные цели развития страны. Хрущев был типичным представителем того полукрестьянского, полурабочего поколения, которое вынесла на поверхность общественно-политической жизни волна революционных потрясений. Такие всплывшие в 30-е годы из глубин молодой провинциальной партийной бюрократии деятели, как правило, не имели никаких систематических знаний и были приучены мыслить категориями по-сталински догматизированного «марксизма-ленинизма», толкуемого к тому же самым примитивным образом. Отношение к Хрущеву простых людей не отличалось, мягко говоря, пиететом. Мне запомнилось высказывание одного старого рабочего из дома, в котором я жил: «Чего ты от него ждешь? Хрущак – это же самый вредный жук – зерно пожирает…»

Но как бы кто ни относился к Никите Сергеевичу, следует признать, что именно в первый период его правления, в конце 50-х годов, страна ожила, обрела уверенность в лучшем будущем, утратила прежний все подавляющий страх перед репрессиями. Безусловно, повысился уровень жизни большинства населения. А 1961 год — год полета Ю. Гагарина и ХХII съезда — был настоящим апогеем всего послевоенного, а может быть, и в целом советского периода. Это был год максимального подъема страны, последнего всплеска искренней уверенности немалого числа людей в превосходстве коммунистической идеологии, надежд на действительное приближение того светлого будущего, которое сейчас так высмеивается и подвергается грубому поношению. Правда, после съезда начался совершенно утопический – к счастью, не очень продолжительный период – «развернутого строительства коммунизма», когда даже именитые академики с самым серьезным видом были вынуждены изображать споры о том, с чего должен начаться этот «коммунизм»: то ли с бесплатных обедов, то ли с распределения «по потребностям» хлеба, соли, трамвайных билетов…

Крах надежд начался с 1962 года — с «временного» повышения цен на мясомолочные продукты, с расстрела рабочих в Новочеркасске, о котором, пусть в самой туманной форме, но все же многие узнали еще в то время. Среди людей, причем всех возрастов и социальных групп населения, появились и стали быстро нарастать сомнения, вновь вернулся страх, правда, не за завтрашний день, как в наше время, не перед нищетой, как сегодня, а просто страх перед мощью государственной машины — сохранившейся со сталинских времен системы подавления.

Вообще, 1962 год во многом оказался поворотным. Вынужденный вывезти советские ракеты с Кубы после Карибского кризиса, Хрущев, явно науськиваемый замшелыми сталинистскими ортодоксами типа «коммунистического Победоносцева» — М. Суслова, попытался взять реванш за внешнеполитическое поражение на «внутреннем фронте». В качестве предлога для начала наступления против «чуждых элементов» и завинчивания на всякий случай идеологических гаек было использовано организованное в чисто провокационных целях посещение Хрущевым 1 декабря 1962 года выставки «левого искусства» в Манеже. Вердикт Никиты Сергеевича был прямолинеен и груб: такое искусство не нужно народу, строящему коммунизм. Но дело не ограничилось руганью в адрес «абстракцистов-пидарасов». Гораздо важнее было другое – в разговоре с художниками Хрущев открыто заявил: я разоблачаю культ, но полностью принимаю сталинские методы руководства идеологией. В них Сталин остается для партии великим примером.

Очевидно, фактическим откатом от весьма умеренной и непоследовательной десталинизации общества времен ХХ и ХХIIсъездов Хрущев рассчитывал вернуть поддержку консервативного крыла партии. На деле это крыло уже давно поставило на нем крест и ждало лишь удобного случая, чтобы сместить Хрущева с его поста. Но отказ от десталинизации, передача всей власти в сфере идеологии и культуры созданной при ЦК Идеологической комиссии окончательно отдалили от Хрущева ранее поддерживавшие его круги интеллигенции и молодежи. Если добавить к этому нараставшее недовольство политическим и экономическим курсом Никиты Сергеевича среди рабочего класса, крестьянства, военнослужащих, партийно-хозяйственного аппарата на местах, то становится ясно, что утрата им власти была уже лишь делом времени. И в этом смысле 1962 год — с его Карибским кризисом, повышением цен на продукты питания, новочеркасскими событиями, завинчиванием гаек в сфере идеологии и культуры – многое изменил в общественном сознании, подготовил почву для заговора с целью смещения Хрущева и так и не реализованной, хотя и назревшей, развилки 1964 года. Хрущевская «оттепель» в итоге оказалась не более чем временной «слякотью» между двумя длительными и глубокими «заморозками» страны – мощной почти 30-летней сталинской и во многом фарсовой 18-летней брежневской.

Один из участников выставки в Манеже скульптор Э. Неизвестный поставил на могиле Хрущева на Новодевичьем кладбище памятник из белого и черного мрамора. Мне видится этот памятник скорее полностью черным, лишь с небольшими белыми вкраплениями. Мое поколение глубоко презирало Хрущева, откровенно смеялось над ним, испытывало стыд, когда он посещал зарубежные страны. Это были приблизительно те же чувства, что переполняли нас в период властвования Ельцина. И поэтому едва ли не все испытывали в основном лишь злорадство и даже удовлетворение, когда в октябре 1964 года Хрущева убрали.

А между тем после смерти Сталина и последовавшей вскоре официальной критики культа личности, осуждения репрессий реально возникла возможность настоящего прорыва — модернизации, реформирования обветшавшей общественно-политической системы, расширения демократии. Однако начатый процесс смягчения крайностей «сталинской модели» оказался непоследовательным и недостаточно глубоким. К тому же он не получил должной поддержки ни со стороны общества, ни со стороны элиты.

Экономика продолжала развиваться неравномерно и экстенсивно, попытки ее реформировать носили сугубо административный характер и мало способствовали повышению эффективности. Хотя бремя гонки вооружений на какой-то период немного ослабло, но все же не в такой степени, чтобы существенным образом сказаться на народном хозяйстве. Положительные изменения в социальной сфере в основном ограничивались городской частью населения и в значительно меньшей степени затронули сельских жителей. Прекращение массовых репрессий, несомненно, способствовало стабилизации в обществе. Однако при этом руководство страны продолжало пренебрегать общественным мнением и попирать многие права человека. В области международных отношений несколько смягчилось прежнее открытое противостояние с Западом, но наметившаяся разрядка то и дело отравлялась рецидивами дипломатической и даже военной напряженности.

Представители творческой интеллигенции, вообще люди с самостельными взглядами на общественное устройство и общечеловеческие ценности, постепенно преодолевая прежние страхи и заскорузлые представления прошлого, пытались обратить внимание партийно-государственного руководства на возможность и необходимость проведения серьезных изменений советского общества. Однако подобные взгляды не только не поддерживались, но и оценивались с помощью прежних клише и политических ярлыков. Хрущев, другие тогдашние лидеры, негативно оценив предшествующую эпоху, оказались не в состоянии извлечь надлежащие исторические уроки Они не смогли – да и не считали это нужным — преодолеть идеологическую зашоренность и сковывавший творческую мысль догматизм. Проявили и явную неготовность к объективно назревшим глубоким и последовательным реформам. «В результате, — отмечается в книге Ю. Аксютина и А. Пыжикова «Постсталинское общество: проблема лидерства и трансформация власти» (М., 1999), — руководство партии и страны не использовало возможности для того, чтобы придать советской общественно-политической системе формы “классического” социализма, разработанного в марксистской теории… Многое из осужденного ими прошлого получило проявление как раз в период, когда они руководили страной».

В период перестройки и последующие годы, после долгих лет полнейшего замалчивания деятельности Хрущева и всего «великого десятилетия» (так именовали годы его правления вплоть до октября 1964-го) в свет вышло множество научных трудов, мемуаров, публицистических работ, анализирующих различные стороны развития послесталинского СССР, последствия разоблачения культа личности на ХХ съезде партии, экономический и политический курс хрущевского руководства4. Как отмечает А. Пыжиков — автор серьезного и глубокого труда, исследующего эти вопросы, «Хрущевская оттепель» (М., 2002), – «вопрос о “культе личности” Сталина, прозвучавший на ХХ съезде КПСС, фактически расколол советское общество на сторонников и противников “великого вождя” и его наследия. Пойдя на этот шаг, Хрущев решал конкретные цели лидерства в партии, государстве и не намеревался серьезно и последовательно идти по пути десталинизации. Однако действия Первого секретаря ЦК, задев всю структуру общественного организма, в конечном счете имели негативные последствия для власти как таковой. Сторонники Сталина никогда не могли простить Хрущеву ХХ съезда КПСС, а либеральные слои не разделяли непоследовательности и нерешительности сталинского разоблачения, требуя его продолжения. Но главный итог видится в другом – значительная часть советского общества потеряла полное доверие к власти и к олицетворявшим ее лидерам. Это выразилось в том, что курс партии и государства на построение коммунистического общества находил все меньший отклик в широких массах, и особенно у молодого поколения».

И все же, несмотря на все сложности и противоречия того времени, нерешительность или половинчатость осуществлявшихся преобразований, незавершенность процесса десталинизации, период 50-х — начала 60-х стал весьма важным для отечественной истории ХХ столетия, в немалой степени повлияв на дальнейшее развитие государства и общества. Вероятно, самым значительным фактором, роль которого трудно переоценить, явилось то, что социально-экономическое развитие страны в послесталинский период стало отличаться динамичностью, определенным духовным раскрепощением. Больше того — реальностью становилось отмечаемое многими современными аналитиками существенное улучшение состояния советского общества с позиций качественных характеристик общемирового прогресса. Как писал российский экономист В. Красильщиков в книге «Вдогонку за ушедшим веком. Развитие России в ХХ веке с точки зрения мировых модернизаций» (М., 1998), «хрущевское десятилетие — один из самых важных периодов в истории России/СССР ХХ века с точки зрения модернизации. Никогда на протяжении ХVIII-ХХ веков разрыв между Россией/СССР и Западом не был так мал, как в эти годы…» Все это на определенный период вселяло оптимизм и веру в реальность достижения дальнейших поставленных властью целей, возможность решения глобальных задач. Даже обозреватель одного из твердокаменно неолиберальных московских изданий А. Плахов недавно назвал хрущевское время «лучшим десятилетием в истории ХХ века, когда люди действительно верили в светлое будущее и близкий космос, в мирный атом и братство народов. Именно тогда, сидя за железным занавесом, мы непонятно как, но ощущали себя частью цивилизованного человечества, к которому сегодня тщетно пытаемся примкнуть» («Коммерсантъ», 24 июня 2005 года).

И, думаю, не ошибусь, если скажу, что Хрущев был последним из советских лидеров, кто не на словах, не на публику, а совершенно искренне думал о насущных заботах простых людей, пытался в меру своих сил облегчить их жизнь. Все последующие лидеры только создавали иллюзию такой заботы, на самом деле ставя во главу угла собственные интересы, интересы своего клана…

Очень интересную зарисовку того, чем и как жили в хрущевскую эпоху советские люди, дал посетивший СССР во второй половине 50-х годов Г. Гарсиа Маркес, тогда еще скромный колумбийский журналист, а в наше время знаменитый на весь мир писатель. В Москве он увидел, что «исчезновение классов – впечатляющая очевидность: все в старой и плохо сшитой одежде и дурной обуви. Навык массовой организованности, видимо, составляет важнейшую часть психологии советских людей. Население ощущает себя слитным в единое целое с властью, разделяет ее видение мира, согласно которому советское общество знает, в сущности, только одно противоречие: между хорошим и лучшим. На него с надеждой и гордостью смотрит все остальное человечество» («Латинская Америка», 1988, №3).

Вот эти исключительно важное для судеб нашей, да и любой другой страны обстоятельство — появление и сохранение в течение некоторого времени у народа веры, оптимизма, надежды на лучшее будущее, совершенно осязаемое ощущение того, что мы находимся в авангарде всего человечества, — резко отличает атмосферу, царившую в советском обществе в первые послесталинские годы, от того, с чем мы сталкиваемся в наши дни, в ельцинский и послеельцинский периоды.

Можно много и справедливо говорить о грехах и пороках общества, существовавшего у нас до катастрофы 1991-1992 годов. Но даже самые убежденные противники этого общества не могут отрицать одного очевидного факта: как бы скромно, а порой откровенно плохо ни жили простые советские граждане того времени, у них сохранялись уверенность в завтрашнем дне, вера и надежда на лучшее будущее. Сегодня же подавляющее большинство российского населения, ограбленное, доведенное неолиберальными реформаторами до невиданной нищеты и безысходности, начисто лишилось надежд и веры в будущее, которые, вопреки всем превратностям судьбы, придавали жизненные силы целым поколениям наших соотечественников. На смену исторически изжившей себя сталинской модели с ее беззаконием и насилием, отсутствием элементарных свобод и отчуждением человека от власти пришло не менее отталкивающее общество дикого, спекулятивного капитализма с его безудержной жаждой наживы, циничной эксплуатацией и обманом граждан, диктатурой денег.

Пожалуй, никогда с дореволюционных времен в России не существовало такой глубокой пропасти между народом и властью, между тончайшим слоем нуворишей и гигантской массой населения. Стране, отброшенной на десятилетия назад, разоренной и ослабленной, предстоит теперь решать несравненно более серьезные задачи и в гораздо более сложных условиях, чем в середине ХХ века. В послеельцинскую эпоху выбираться из-под глыб и завалов прошлого нашему народу оказалось даже труднее, чем в эпоху послесталинскую…

Одно из основных направлений политики Запада в отношении Советского Союза в послевоенные годы, особенно во времена Хрущева, было навязывание нашей страны обескровливающей ее экономику непосильной гонки вооружений. Расчет был простой: в результате искусственно подталкиваемой гонки вооружений советская система неминуемо сама себя сожрет. Для ее краха не понадобится даже вооруженное вмешательство извне. Нужно только постоянно поддерживать в сознании советских руководителей образ готовящегося к нападению врага. Остальное – дело времени.

Во времена перестройки и после крушения СССР многие либерально настроенные политики и публицисты вменяли советским руководителям в вину, что те расходовали громадные средства на оборону в ущерб интересам народа. Тратились действительно баснословные средства. Но, во-первых, само по себе – пусть и гипертрофированное – развитие ВПК двигало вперед чуть ли не все другие сферы экономики, а без этого мы вряд ли вырвались бы первыми в космос. А во-вторых, нельзя забывать, что в течение длительного времени после войны в сознании советских людей – без особых усилий кремлевских идеологов и пропагандистов — сохранялся синдром «22 июня». Страх перед новым неожиданным нападением стал настоящим наваждением для массового сознания. Поэтому, что бы сейчас ни утверждалось в наших СМИ, абсолютное большинство народа поддерживало курс, направленный на то, чтобы добиться военного паритета с Западом, а еще лучше – перевеса в вооружениях. Я никогда не слышал, чтобы хоть кто-нибудь – даже из числа тех, кто не особенно жаловал Советскую власть, — всерьез осуждал или критиковал огромные расходы на оборону. Наоборот, была гордость, что мы не отстаем, что страна начеку и нас больше не застанут врасплох, как в 1941-м. Нельзя игнорировать эти общественные настроения. Они были реальным фактором нашей жизни. А власть, естественно, делала все, чтобы подогревать эти настроения, сохранять в целости и сохранности прежнюю идеологию «осажденной крепости». Да и американская политика постоянного давления на СССР и его союзников делала из США и НАТО вполне осязаемых в глазах народа врагов.

 

4.

 

В 1964 году наступила развязка, положившая начало новой, на этот раз очень длительной, продолжавшейся фактически до конца десятилетия, развилке, которая, увы, закончилась ничем и ни во что не воплотилась. Все это происходило на моих глазах, и судить о том времени я могу уже не только по прессе и книгам. А потому здесь уместно небольшое автобиографическое отступление.

К моменту смены верховной власти в Кремле я уже третий месяц работал на Иновещании Гостелерадио СССР. Об устранении Хрущева мы узнали за сутки до официального сообщения о Пленуме ЦК, на котором Брежнев, Суслов и компания устроили Никите Сергеевичу экзекуцию и заставили подписать заявление об уходе на пенсию по состоянию здоровья и старости. Помню, мы спускались со своего шестого на третий этаж здания на Пятницкой, 25 и с удивлением наблюдали, как на дверях кабинета председателя Комитета заменяли табличку хрущевского ставленника М. Харламова на мало кому известного тогда комсомольского деятеля Н. Месяцева. Вечером я ехал домой и смотрел в метро на лица людей, которым назавтра предстояло узнать о небывалом событии — смещении Первого секретаря ЦК, одиннадцать лет остававшегося полновластным хозяином страны. Интересно, как они воспримут это?

Кое-кто в правящей верхушке тогда всерьез опасался выступлений в защиту Хрущева. Но никто не выступил с протестом, люди даже вопросов особых вслух не задавали. Наоборот, у подавляющего большинства населения, кажется, был даже вздох облегчения, настолько все устали от бесконечных выкрутасов «дорогого Никиты Сергеевича». Опять дало о себе знать исконно российское отношение к своим низвергнутым руководителям: «Убрали? Ну и хорошо. Туда ему и дорога. Может, следующий будет лучше». Так отнеслись наши деды и прадеды к отречению Николая, точно так же восприняли их потомки устранение Хрущева, через 27 лет – Горбачева, а еще 9 лет спустя – отставку Ельцина. Первые неуемные восторги по поводу их деятельности неизменно сменялись разочарованием, переходившим потом в неприязнь. Пережитки царистских настроений в русском общественном сознании невероятно живучи. Ничего не меняется и в наши дни…

У меня сохранились ходившие в октябрьские дни 1964 года по рукам сочинения неизвестных авторов, очень четко передающие царившие тогда в народе настроения. Я не встречал эти тексты в печати, поэтому хочу привести их полностью как неподцензурные документы той эпохи.

 

Был у нас Никита царь,

Толстопузый секретарь.

Жрал свинину, водку пил,

Лихо речи говорил.

 

Часто ездил за границу

Продавать свою пшеницу,

Проектировать заводы,

Покорять в Египте воды.

 

В Африке его любили –

Слал туда автомобили,

А вождям вино и мед

Да в придачу вертолет.

 

Дикарям он в виде дара

Отправлял крупу и сало.

Ссуды, займы и кредиты –

Все тащили от Никиты.

 

И дымили пароходы,

Увозя добро народа

За моря и океаны

Президентам и султанам.

 

Как из сказочной дыры

Щедро сыпались дары.

Помогал казну спускать

Аджубей, Никиты зять.

 

Мужичок он башковитый,

А поддержка – сам Никита.

И в момент с согласья тестя

Стал редактором «Известий».

 

Что придумал-то в газету:

Мол, порядок, пьяных нету.

Чем же вам не урожай

Кукурузный каравай?

 

Мы должны еще гордиться,

Что берут у нас пшеницу.

Вот, мол, как у нас навалом:

Хошь зерном, а хошь товаром.

 

Так от края и до края

Эта песенка лилась:

«Широка страна родная,

Ешьте кильки, пейте квас».

 

Так и жили всей Россией

И муку уже просили.

Скуку водкой прогоняли,

По три нормы выполняли.

 

Наконец ЦК прозрел,

Что Никита обнаглел.

Пленум экстренно созвали,

Все порядком разобрали.

 

Говорят: «Пиши, Никита,

Откровенно и открыто,

Чтоб не учинить дознанья,

Ждем публичного признанья.

 

Тот упорно упирался,

Но приперли – и сознался.

Объясненье написал,

На здоровье намекал.

 

Дескать, слаб я стал мозгой,

Промах допустил такой

И хочу ЦК просить

Мне по старости простить.

 

«Как не так бы, паразит», -

Леня Брежнев говорит.

«Чем народ-то ты кормил?

Только речи говорил

 

Знаем твой распутный мир –

Здесь кутежка, в Ялте – пир.

Так что, брат, давай нам руль

Да о пенсии мозгуй.

 

Мы по ленинским заветам

Править будем без банкетов

Тут тебе, брат, не Бен Белла,

Надо крепко ставить дело.

 

Вспомни братика У Ну:

Оплошал – пошел ко дну.

Пусть Ахмеды и Насеры

Жрут свои теперь консервы.

 

Мы дадим другой пример

Для народа СССР.

Как святой закон запомни –

Впредь народ нам не мути,

Ковыляй к своей Петровне,

Дрыхни, мать твою е…»

 

И сидит злодей Никита

Со старухой у корыта.

Мир тебе, распутный дед,

Всесоюзный дармоед.

 

В этом стихотворении еще были какие-то проблески оптимизма, надежды. Но в те же дни появилась довольно ядовитая басня, в которой скепсиса было гораздо больше, чем надежд на что-то лучшее впереди.

 

Правителем в одном лесном массиве

Был мудрый Лев – жестокий и спесивый.

Зверь – от волка до певчей птахи –

Все жили в подчинении и страхе.

Шли годы, и состарясь, одряхлев,

Навек почил великий Лев.

В последний путь владыку проводив,

Ждал нового вождя лесной массив.

Там после шумных драк и громких споров

В правители был избран Боров.

И начал он с того, что влазил на пенёк,

Покойного и вдоль и поперек искостерил

В своей пространной речи.

Что будто Лев, от власти ошалев,

Не одного убил и искалечил.

Что будто все звериные заслуги

Себе присваивал, себя лишь восхвалял,

Что запустил дела во всей округе

И что вообще он плохо управлял.

Стал Боров наводить свои порядки,

Объездил лес и дальние посадки.

Собрал он как-то всю зверячью молодежь

И бросил клич: «Все на борьбу за жёлудь!».

И звери, угодить дабы,

В лесу сажали лишь дубы.

Признаться надо, кроме желудей,

Правитель много выдвинул идей.

И хоть от них бывало мало толку,

«Ура!», — ему кричали без умолку.

Зазнался Боров.

Постепенно Боров стал проявлять

Чуть ли не Львиный норов.

С Лисой, министром иностранных дел,

Он не считался, слушать не хотел.

Медведь финансами ворочал, дело знал -

Он слишком часто на него ворчал.

Медведя вон – и так конца не видно…

К тому же стало всем зверям обидно,

Что паршивая Свинья других считалася умнее,

Деловитей, и норовила быть вершителем событий

Лишь потому, что Борову родня.

И вот собрались с духом как-то раз

Все сильные того лесного края,

Изгнали Борова в запас,

И власть закончилась свиная.

Рядили навось, вкрись и вкось

В самом лесу и за пределом:

Прижать свиней – святое дело,

А то их, право, слишком развелось.

Но кто же может твердо поручиться,

Что старая история не повторится?

Что новый власть имущий, осмелев,

Не рявкнет грозно, как покойный Лев?

Что он, как Боров, вдруг не хрюкнет,

Когда ему седьмой десяток стукнет?

* * *

А у этой басни нет морали –

Мораль давно перемарали.]

 

 

5.

 

По возрасту я принадлежу к младшему поколению шестидесятников, которое испытало все наши потрясения, радость возникавших время от времени надежд и горькое разочарование от каждого их краха. Когда мне было 10 лет, умер Сталин. Это было первое потрясение. Прекрасно помню искренние слезы тысяч людей, их почти не скрываемый страх перед тем, что же теперь, после смерти земного Бога со всеми нами будет. Директриса школы, в которой я учился, в порыве безутешного горя – или просто по глупости — заставила всех нас, и учеников, и учителей, встать в актовом зале на колени перед бюстом Сталина, и мы навзрыд ревели, причем вовсе не по принуждению.

Вторым потрясением было устранение Берия как английского шпиона. Дети, конечно, мало что соображали, но взрослые переживали настоящий шок и никак не могли ни сами понять, ни нам объяснить, что же происходит. Казалось, рушится сама страна: Берия, самый «верный сталинец», оказался «врагом народа» (другой терминологии на бытовом уровне тогда не существовало). А зимой 1956 года стали распространяться слухи, что и Сталин – тоже «враг народа». Никто ничего вслух нам не говорил и тем более не объяснял, но откуда-то мы, тринадцатилетние подростки, слышали о каком-то «письме», зачитываемом на собраниях взрослым, где говорилось, что наш земной Бог без всяких причин пачками убивал людей и вел страну не туда, куда надо. Привычная почва стала окончательно уходить из-под ног. В школе мы собственными глазами наблюдали, как разбивают на куски стоявший в коридоре громадный бюст Сталина, и это было сокрушение основ, настоящее свержение идолов. Потрясение было страшное и для взрослых людей, что же говорить о неокрепших детских умах. Это было подрывом всего в прямом смысле святого, позитивного, что вообще было у нескольких поколений наших соотечественников. Ведь что бы сейчас ни утверждалось, среди основной массы людей не было тогда тех антисталинистских настроений, которые, если верить сегодняшней пропаганде, должны были бы буйствовать в сталинскую эру. Действительно, от любви до ненависти один шаг — от рабской, идолопоклонческой любви к «великому вождю и учителю» к лютой ненависти в отношении былого кумира мы в тот памятный год перешли почти мгновенно, как только широко распространились сведения о «культе личности» и его вредных последствиях.

Осенью 1956-го начались события в Венгрии, где народ, как мы поняли лишь много позже, просто-напросто восстал против режима местного маленького Сталина — Матиаса Ракоши и его наследия. Не могу объяснить этого, но многие мои сверстники совершенно инстинктивно почувствовали, что там происходит что-то справедливое. Это было как луч надежды на то, что и у нас произойдет что-то интересное и очень важное. Фотографии в газетах, на которых изображались повешенные вниз головой венгерские коммунисты, мы воспринимали совершенно по-своему: так им и надо, у нас бы так же! Меня вдруг озарило, что и толстопузый, бородавчатый Хрущев – тоже, вероятно, «враг народа». Все они там, наверху, одинаковые, и их нужно свергать.

Случилось так, что в октябре, в самый разгар венгерских событий, я оказался во взрослом отделении больницы, где никто не стеснялся при мне говорить то, о чем я до этого и подозревать не мог. Я вышел оттуда совершенно потрясенным, сразу на все стал смотреть другими глазами. Проведенный там месяц оказался целой жизненной школой, равной годам ускоренного взросления. А тут еще началась ликвидация министерств, создание совнархозов, полная неразбериха в стране. Мой отец, с довоенных лет работавший в министерстве легкой промышленности, на какое-то время остался без работы. Хотя никто со мной и при мне, естественно, ни о чем серьезном не говорил, в семье было ощущение того, что все рухнуло, прежняя жизнь закончилась. К тому же я пристрастился сквозь вой глушилок регулярно слушать на папиной «Балтике» обрывки передач «Голоса Америки». Кажется, при юношеском максимализме больше ничего и не надо было, чтобы стать, как мне тогда казалось, ярым антикоммунистом.

Я сделал для себя вывод, что с этими мерзавцами надо как-то бороться, правда, не мог понять — за что именно. Смутно подозревал, что какие-то серьезные цели есть, но сформулировать их, разумеется, был не в состоянии. Из историко-революционных фильмов знал, что для успешной борьбы надо прежде всего создать какую-нибудь организацию, партию, с ее помощью поднимать народ, вести его на вооруженное восстание. Недаром по несколько раз в год по телевизору показывали «Ленин в Октябре» и другие аналогичные картины. И я из своих сверстников и родственников (самому младшему из них, моему племяннику Диме, было тогда 9 лет) «создал» «Организацию освобождения России». В толстой тетради написал даже что-то вроде ее программы. Правда, что в ней содержалось, сейчас уже совершенно не помню.

Еще в ноябре, выйдя из больницы, начал своим детским почерком, на листках из школьных тетрадей писать листовки с призывами поднимать восстание против коммунистов, против Хрущева, который «такой же, как и Сталин». Вместе с моим двенадцатилетним тогда двоюродным братом Сергеем, жившим около Электролампового завода, приклеивал их на телефонные будки и стены вблизи проходной этого предприятия. В уже цитировавшейся выше книге Ю. Аксютина и А. Пыжикова о постсталинском обществе об этом эпизоде сказано так: «…В Москве было отмечено лишь 6 случаев распространения листовок. Все они, конечно, были изъяты, после чего были “приняты меры к розыску их авторов и распространителей”. Среди них, как позже выяснилось, были два школьника, двоюродные братья — 13-летний Валера Бушуев и 12-летний Сережа Казаков. Назвавшись “Организацией освобождения России”, они писали и расклеивали в районе метро “Электрозаводская” рукописные листовки с призывами “Да здравствует Венгрия! Долой Хрущева! Смерть коммунистам!”»

Весной и летом 1957 года мы продолжали разбрасывать листовки по городу, приезжали для этого в центр. Помню, мне ужасно хотелось, чтобы о наших листовках и нашей «организации» сообщил «Голос Америки» или другая зарубежная радиостанция. Как выйти на иностранных журналистов, мы, конечно, не знали, да и вряд ли пошли бы на такой шаг: страх перед арестом за связь с иностранцами тогда глубоко сидел в каждом советском человеке любого возраста. Поэтому я придумал другой ход: написал в следующих листовках, что в нашей организации тысячи членов, что «диктатор Хрущев высасывает из народа все соки» и что скоро мы поднимем восстание. Эти листовки мы подбрасывали в салоны иностранных машин, припаркованных возле гостиницы «Метрополь». И за это вскоре поплатились.

30 июня 1957 года нас схватили. Водитель одной из таких машин (прекрасно помню даже ее название — «Ферлейн»), естественно осведомитель органов госбезопасности, увидев и прочитав брошенную нами в салон его машины листовку, подозвал милиционера. Тот задержал нас и, недолго раздумывая, позвонил на Лубянку. Я сумел воспользоваться его замешательством, отошел в сторону, разорвал остававшиеся в кармане листовки и, прячась за стоявшими у гостиничной бензоколонки машинами, нырнул в станцию метро «Площадь Революции». Через час я был дома и по детской наивности думал, что все как-то обойдется. Но, понятное дело, ничего не обошлось. Брата доставили во Внутреннюю тюрьму на тогдашней площади Дзержинского, где он, естественно, все рассказал изумленным чекистам. Поздно вечером в дверь позвонили, и отцу, пережившему кошмар 1937-1938 годов, довелось услышать грозное: «Открывайте! Мы из органов госбезопасности». На сколько лет я сократил своими «шалостями» его и без того короткую жизнь, теперь можно только догадываться.

Четверо гэбэшников в присутствии двух понятых — наших соседей по лестничной площадке Соболева и Рябкова — произвели дома полный обыск, перерыли книги и письменный стол и нашли массу заготовленных листовок, «программу» моей «организации», дневник, в который я, знавший из литературы, что так делают революционеры, заносил свои смелые «мысли» и «планы». Потом, к ужасу моих родителей, меня посадили в «Победу» и отвезли во всем нам хорошо известное здание на Лубянке. Там меня раздели, обыскали, отрезали металлические кончики шнурков, отняли ремень и отвели в одиночку Внутренней тюрьмы, которую ликвидировали, как я теперь выяснил, год или два спустя.

Утром начались допросы. Дело вел майор Гончаренко. Он никак не мог уразуметь, что перед ним два романтически настроенных мальчишки, начитавшиеся книг о заговорах и революционерах-подпольщиках. «Говори, гаденыш, кто тебя надоумил?» — все время твердил он, явно уверенный, что за нами кто-то стоит и ему достанутся лавры разоблачителя целой подпольной организации. Мои честные и искренние объяснения никак не могли разубедить его, хотя они, естественно, полностью совпадали с тем, что говорил и мой перепуганный кузен. Хорошо еще, что не арестовали еще одного члена «организации» — моего племянника: он в те дни «скрывался» в младшей группе пионерлагеря.

Несколько невиданных вещей произвели на меня глубочайшее впечатление и навсегда врезались в память. В одиночке постоянно горел свет, и нельзя было даже во время сна убирать руки под одеяло. Через каждые пять минут на меня смотрел через глазок охранник. Ступени лестниц были настолько стерты, что можно было оступиться: невозможно представить себе, какое число людей прошло по ним из камер на допросы — или на тот свет. На пути к следователю охранник пару раз заводил меня в какую-то будку, из которой ничего нельзя было увидеть. Парашу по утрам я должен был сам относить в уборную. Из-за козырька на окне невозможно было разглядеть абсолютно ничего снаружи. На книгах, которые мне приносили для чтения, стоял штамп «При любом подчеркивании или ином проставлении знаков книга будет изъята». Я, помнится, выбрал «России верные сыны» Л. Никулина.

На один из допросов привели мою классную руководительницу математичку Александру Сергеевну Гончарову, которая со страху наговорила обо мне всякие гадости, чего от нее вроде бы никто и не требовал.

На очной ставке с братом мы в очередной раз сознались в том, что все придумали и что вообще все это — только детская игра. Кажется, следователи тоже начинали понимать это. Поскольку в ранние школьные годы у меня находили ревмокардит, я пару раз вызывал в камеру врача и жаловался на боли в сердце. Колоссальные усилия предпринял и отец: он представил в прокуратуру справки из больницы, где я лежал осенью, убедил следователей, что я серьезно болен. В общем, у следствия, видимо, хватило здравого ума не связываться с двумя малолетними придурками. А может быть, время было такое, что никому было не до нас. Буквально накануне нашего ареста закончился июньский Пленум ЦК, где была разгромлена «антипартийная группа» сталинистов, предпринявших попытку сместить Хрущева. Страна готовилась к проведению в Москве невиданного мероприятия — Всемирного фестиваля молодежи и студентов. В общем, через некоторое время нас с братом выпустили, пригрозив, что в следующий раз отдадут по суд.

Нам фантастически повезло: совсем скоро, буквально год спустя, группа Льва Краснопевцева со ставшего мне вскоре родным исторического факультета МГУ получила большие сроки всего лишь за исследования отечественной истории в духе творческого развития марксизма-ленинизма. Криминалом было то, что после июньского Пленума ЦК — то есть почти в то же время, что и мы с братом, — его группа распространяла листовки, где говорилось, что Хрущев — тоже часть прогнившей псевдосоциалистической системы, которую надо менять. Но призыва к насильственному свержению строя в них не содержалось, была только идея свободной дискуссии, созыва чрезвычайного съезда партии, чтобы запустить процесс реальной десталинизации. Пять лет спустя, став не только комсомольцем, но и членом факультетского бюро ВЛКСМ, я случайно обнаружил среди хранившихся в кабинете бюро архивных документов материалы разбора этого дела. И навсегда сохранил глубочайшее уважение к Краснопевцеву и другим неведомым мне молодым ребятам, пытавшимся с чисто марксистских позиций разобраться, что же за общество мы построили под видом социализма,и как нам развиваться дальше. Поразительно, до чего же бездарной и недальновидной была тогдашняя власть, расправлявшаяся с пытливыми и одаренными молодыми людьми, которые хотели лишь одного — повернуть страну на рельсы демократического социализма. Ведь такие, как Краснопевцев — а их, думаю, было очень много в стране, — только и могли стать надежной опорой Хрущева, если бы он действительно стремился к реформам, к подлинному очищению страны от сталинистской мерзости.

Но это все было потом. А в августе 1957-го в Москве проходил Всемирный фестиваль молодежи и студентов. Не только мои сверстники, но и вообще все жители столицы впервые воочию увидели массу иностранцев «всех цветов». Более того, получили на две недели возможность свободно общаться с ними, не опасаясь наказания за это. Будучи с детских лет заядлым филателистом, я завел кучу знакомств в Библиотеке им. Ленина — в ее залах проходила в те дни международная филателистическая выставка. Потом в течение нескольких лет я переписывался с такими же, как я коллекционерами марок и просто молодыми ребятами в 33 странах мира, осваивал необходимые для этого занятия элементарные познания в иностранных языках. Обеспокоенные валом корреспонденции на мое имя сотрудники районного управления КГБ неоднократно вызывали отца, требовали, чтобы он положил конец недозволенному безобразию, которое, видимо, отнимало у них немало сил и времени на вскрытие и перлюстрацию в общем-то совершенно безобидных писем. Отец обрушивался на меня с упреками, но в душе, по-моему, злорадствовал по поводу беспомощности чекистов. В 1937-м, который ему чудом удалось пережить (хотя, как рассказывала мама, он в любой момент был готов к аресту и даже держал наготове мешочек с необходимыми в тюрьме принадлежностями), меня за мои проделки давно бы уже посадили или расстреляли. Теперь же «товарищам из органов» приходилось всего лишь призывать его к усилению «воспитательной работы» с сыном.

Конечно, все происшедшее было игрой, опасной детской игрой. Но при всей своей «детскости» она отражала то, что носилось тогда в воздухе, отражала атмосферу, царившую в те странные годы то ли «оттепели», то ли «распутицы», всеобщего смятения общественного сознания и возникновения самых немыслимых иллюзий. Для преодоления некоторых из них понадобились годы взросления. Одна из этих иллюзий требует, чтобы на ней остановиться подробнее.

В конце 1956 года началось издание на русском языке журнала «Америка». Мои сверстники – и я в том числе – восхищались каждым номером, которые с трудом доставали родители, находили на его иллюстрированных страницах идеал жизни, к которой, как нам казалось, и следует стремиться. Америка вызывала невероятное восхищение, особенно машинами, джазовой музыкой, модой. На фоне тогдашней убогой советской жизни все это выглядело каким-то земным раем. С тех пор прошло немало лет – и многое познав, повидав и осмыслив, я стал глубоко презирать эту зажравшуюся, самодовольную страну, лидеры которой не желают ничего знать про остальной мир и при этом вбили себе в голову, что обладают каким-то особым правом учить все другие страны уму-разуму, навязывать им свои представления о жизни.

Я давно избавился от иллюзий в отношении Америки, убедился, что в политике ее руководства находит воплощение все самое гнусное, фарисейское и в самом прямом смысле империалистическое из всего того, что существует на нашей грешной земле. Некоторые представители последующих, более инфантильных поколений наших соотечественников до сих пор, к сожалению, сохраняют наивную веру в превосходство и даже образцовость этого вселенского чудища, всерьез верят (или небескорыстно изображают такую веру), что Соединенные Штаты – это действительно демократическая и свободная страна, закрывая глаза на подлинно тоталитарную суть американского общества (кто-то очень верно сказал, что если в США когда-нибудь одержит верх фашизм, то обязательно под флагом защиты свободы и демократии). Хотя я не принимаю использование этого термина по отношению к нашей стране, мне очень близка характеристика Штатов великолепным писателем Норманом Мейлером: «американский тоталитаризм – самый изощренный и дорого обходящийся человеку».

Приятно поражает то, что поколения российской молодежи, выросшие уже в послесоветское время, в условиях установившейся свободы информации и резко расширившихся контактов с миром, довольно быстро разобрались в сущности того, что представляют собой Соединенные Штаты. Сегодня они оценивают американское общество, американский образ жизни в еще большей степени критически, чем даже я, выросший в условиях закрытой коммунистической системы. Вроде бы объединяющая молодых людей наших стран внешняя атрибутика – музыка, мода, техника – на самом деле ни о чем не говорит. Главное, немалая часть нашей молодежи – при всей ее искусственной вестернизации и американизации в последние полтора десятилетия — сумела понять: более интеллектуально ограниченных, примитивных и в то же время в силу своей умственной неразвитости и самовлюбленности — столь опасных для мира и международной безопасности людей, чем американцы, на нашей планете просто не существует.

Вероятно, это стало результатом того, что Америка после многих десятилетий закрытости вдруг открылась для нас. И стало очевидным, что, за исключением тонкого слоя почти не связанных с внешним миром и остальной Америкой рафинированных интеллигентов, значительная часть остальных американцев, жителей глубинки, «одноэтажной» Америки (электорат Дж. Буша-младшего) и вправду мало чем превосходит по умственному развитию и представлениям о мире жителей самых отсталых стран планеты. Они лишь технически более оснащены, зарабатывают несравненно больше денег да кичливостью намного превосходят кого бы то ни было на земле, хотя, безусловно, при этом многие из них в личном плане – это открытые, чаще всего наивные и доброжелательные люди.

У наших соотечественников, побывавших или проживших какое-то время в США, вызывает отвращение не столько безвкусная американская пища, напичканная консервантами. В конце концов, с этим еще можно смириться. Совершенно чуждыми, если не сказать отвратительными, для нас являются нескрываемо искусственные отношения американцев между собой, их «резиновые» улыбки, напускная доброжелательность, скрывающая полнейшее равнодушие друг к другу, ханжество, пронизывающее все поры общественной жизни. Но особенное омерзение вызывают две вещи: поощряемое властями и господствующей моралью «стукачество» друг на друга и экономическое и духовное рабство десятков миллионов людей, поголовно живущих в долг. Остается только поражаться, как это делает в книге «В защиту глобализации» (М., 2005) профессор Колумбийского университета Дж. Бхагвати, индиец по происхождению, что развитие современного мира все больше определяется именно Соединенными Штатами. Как с юмором замечает он, «широкое распространение силиконовых имплантантов у женщин и приема “Виагры” мужчинами фактически превратило [США] в страну, где дам с искусственными прелестями обхаживают джентльмены, мужская сила которых держится исключительно на пилюлях». И такая страна навязывает свои стандарты всему человечеству и всерьез претендует на мировую гегемонию…

Известно, что, в отличие от русских, чувство юмора которых в большинстве случаев направлено на подтрунивание или высмеивание самих себя, большинство американцев органически не способны на самоиронию, вообще на то, чтобы взглянуть на себя со стороны и подвергнуть малейшему сомнению собственное превосходство. Причем это касается не только настоящего, но и прошлого Америки. Приведу в этой связи свидетельство российского публициста и политолога Б. Кагарлицкого, неплохо знакомого с реалиями жизни в США, с мифами и стереотипами сознания «среднего американца». «В Америке, — писал он, — критически мыслящие интеллектуалы принуждены сидеть на своих кафедрах, получая приличные зарплаты, и публиковать книги, которые читают преимущественно в Европе. Рядовой американец очень смутно представляет себе, сколько индейцев пришлось извести для того, чтобы построить “землю свободных людей”. Он ничего не знает о том, что борьба за независимость началась с нежелания колоний вернуть родной стране деньги, которая та затратила, защищая эти самые колонии в годы Семилетней войны. Во время той войны как раз сделал карьеру молодой офицер Джордж Вашингтон, умудрившийся проиграть несколько важных сражений, но хорошо запомнившийся французам зверскими расправами над военнопленными: по нынешним понятиям он, конечно, был военным преступником. Никто не хочет знать историю “лоялистов”, которые предпочли тысячами эмигрировать в Канаду, лишь бы не жить в “свободной Америке” (от них, собственно, англоязычное население Канады и произошло).

Агрессия США против Канады, провалившаяся в 1812 году, называется “Второй войной за независимость”. И уж тем более мало кто задумывается о том, как развивалась социальная борьба плебейской массы Севера против южных олигархов, которых впоследствии гордо окрестили “отцами-основателями”. Страна, которая упорно претендует на роль мирового лидера и готова с помощью ковровых бомбардировок учить отсталые народы принципам демократии, не может позволить себе сомнения в безупречности собственного прошлого» («Новая газета», 2001, №18).

 

6.

 

Разумеется, осмысление окружающей действительности пришло не скоро. Понадобились годы учебы, работы, чтобы более или менее адекватно оценить то, что происходит в стране и мире. А меня самого после освобождения из Внутренней тюрьмы на Лубянке – тогда еще Дзержинке — ждали нелегкие времена. О моем «преступлении» было доложено руководству школы. Я не мог тогда поэтому и думать о вступлении в комсомол. И стал чуть ли не изгоем в классе, поскольку, хотя никто из моих однокашников точно не знал, что со мной случилось, все же просачивались слухи, что я «побывал за решеткой». Так что я оставался «диссидентом» (хотя само это слово еще не было тогда в ходу) вплоть до поступления в 1960-м в МГУ, что в те времена было невероятно трудно сделать, не будучи членом ВЛКСМ. В школе мне даже поначалу отказали в характеристике-рекомендации, необходимой для поступления в вуз, и только вмешательство отца заставило школьное руководство выдавить из себя какие-то ничего не значащие слова. При поступлении спасло меня только то, что на экзаменах я набрал максимальное количество баллов и каким-то чудом смог убедить главу приемной комиссии, что вовсе не являюсь врагом «союзной молодежи», а наоборот, хочу вступить в комсомол. Уже в декабре я получил комсомольский билет, включился в общественную работу — выпускал вместе с другими ребятами стенгазету «Историк-марксист», трудился в Научном студенческом обществе и даже стал его председателем, сначала на факультете, а на четвертом курсе — в масштабах всего МГУ.

С первых же дней учебы, уже в силу избранной специальности, я начал изучать марксистскую теорию и вскоре стал убежденным сторонником социалистических идей в том их виде, в котором они не были извращены и опошлены Сталиным. Приобщившись к марксистской литературе, осознал, что сталинщину нельзя выводить из Маркса и Ленина. Просто смешно и стыдно было вспоминать, что за три года до этого всерьез считал себя противником коммунистов. То, что я в ранней юности успел переболеть «детской болезнью антикоммунизма», вряд ли было типичным для моего поколения. Эта болезнь, подобно свинке или краснухе, четыре десятилетия спустя стала одолевать гораздо более взрослых людей, причем успевших получить от ставшего им вдруг ненавистным «коммунизма» все блага, какие только было возможно. Сейчас они проклинают свое «красное прошлое», такой же верой и правдой служат нашему нынешнему «пещерному капитализму» и столь же жадно стараются получить от него все то, чего не удалось ухватить при прежнем, ставшем им теперь ненавистным строе.

Гораздо более символичным для того малочисленного и худосочного военного поколения, к которому я принадлежу, оказались последующие годы. Как уже говорилось, в 1961-м произошел последний подъем того общества, в котором мы жили. В день запуска Юрия Гагарина я сидел на лекции по истории Древнего Востока, которую читал профессор В. Авдиев. Внезапно в Большую историческую аудиторию истфака МГУ на ул. Герцена ворвался Женя Ивандиков, ставший впоследствии одним из самых близких мне друзей. «Наши в космос человека запустили!» Понятно, что через пару минут в аудитории остался один лишь профессор. Мы выскочили на Манежную площадь, где уже собирались такие же возбужденные студенты с других факультетов и соседних в то время с гуманитарными факультетами МГУ Медицинского и Геологического институтов. Начался стихийный студенческий митинг — зрелище, абсолютно немыслимое в условиях тогдашней советской сверхзаорганизованной действительности. Все что-то кричали, радовались, смеялись, горланили песни. Через некоторое время решили идти к памятнику Маяковского и продолжить митинг там.

На глазах совершенно обалдевших милиционеров, никогда в жизни не видевших такого не санкционированного, не организованного властями шествия, мы прошли по улице Горького до Маяковки. Появившиеся откуда-то кинооператоры и фотокорреспонденты снимали невиданное зрелище, и тем же вечером мы могли увидеть свои радостные физиономии на страницах экстренных выпусков газет, а в последующие дни — буквально во всех советских изданиях, в теле- и кинохронике. От площади Маяковского разношерстная, орущая толпа прошла вниз по улице Горького на Красную площадь и там продолжала читать стихи, танцевать и петь. Нас переполняло чувство счастья, что мы живем в такое время, в такой стране, что мы причастны к чему-то фантастически важному, великому, прекрасному. Думаю, люди в нашей стране не переживали ничего подобного с 9 мая 1945 года. Больше такого всеобщего подъема и счастья не повторялось никогда.

И вот что интересно и показательно: этот совершенно искренний, стихийный подъем во многом предопределил отношение не только моего поколения, но и более зрелых, умудренных опытом людей к решениям состоявшегося полгода спустя ХХIIсъезда КПСС. Того самого, который принял новую Программу партии и провозгласил ни много, ни мало, что нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме. Более того — из-за очередной дури Никиты Сергеевича, по некоторым сведениям, лично, с подачи одного из своих помощников, вписавшего эти слова в текст Программы, съезд назвал даже конкретный срок построения коммунизма — 1980 год. В это сейчас трудно поверить, но тогда не только мы, юнцы, но и значительно более зрелые во всех отношениях люди восприняли все это всерьез. Послегагаринский подъем был настолько силен, что прошло немало времени, прежде чем мы стали в полной мере понимать, какую свинью подложил «кукурузник» идеям социализма, как он скомпрометировал эти идеи своим очередным авантюристическим действом.

А потом наступил 1962 год — год полного обвала в экономике и внешней политике, и началось падение страны, которое продолжалось долго, мучительно долго для всех нас. В том году могло весьма печально завершиться мое страстное увлечение почти запретным тогда плодом – джазовой музыкой. Еще в школьные годы я начал коллекционировать записи джаза, просил друзей за границей присылать мне журналы и книги, посвященные этому виду музыкального творчества. В 1961-м я написал первую в своей жизни книжку – об истории и различных течениях джаза, о его африканских, латиноамериканских и новоорлеанских корнях. Правда, она так и осталось в рукописи.

Большую помощь оказал тогда редактор гданьского журнала «Jazz» Й. Бальцерак, а потом группа ленинградских джазменов, с которыми я наладил сотрудничество. Они перевели и записали на пленку лекцию американского композитора и дирижера Л. Бернстайна о джазе, а мы распространяли ее среди друзей. Потом я сколотил инициативную группу, и мы начали готовить создание джаз-клуба МГУ, что по тем временам было делом неслыханным. Много раз встречались и советовались по этому поводу с известным уже тогда специалистом по джазу А. Баташевым. Он, правда, сразу назвал наши мечты утопическими и все время цитировал нам сказку Салтыкова-Щедрина про наивного «карася-идеалиста». Тем не менее, мы смело бросились в бой и начали с того, что добились разрешения прочесть курс лекций по истории и эстетике джаза. И не где-нибудь, а в «Коммунистической аудитории» на Моховой – самой крупной на гуманитарных факультетах (сейчас в этом здании помещается журфак МГУ). Несколько лекцией при довольно многочисленной публике мне прочесть удалось. Но потом все заглохло. Нам не только не удалось создать джаз-клуб, но и само положение меня и моих друзей оказалось под угрозой: именно в то время Хрущев, посетивший выставку в Манеже, повел борьбу с абстракционизмом и прочими порождениями буржуазной культуры. И стало уже не до джаз-клуба и лекций с проигрыванием музыкальных записей. Чтобы не вылететь из Университета, пришлось отказаться от этих затей и заняться другими сферами общественной деятельности – комсомольской и научно-студенческой. Там, естественно, никаких препон не было.

Весной 1964-го умер отец. Мне тогда оставалось учиться в Университете еще пару семестров. Чтобы выжить и помочь престарелой матери, которая как домохозяйка не имела даже пенсии, я, продолжая учебу, стал искать себе работу. К счастью, в это время возникла потребность в латиноамериканистах со знанием испанского и английского языков и склонностью писать и редактировать. Я уже попробовал к тому времени свои силенки в газете «Московский университет», делал переводы для еженедельника «За рубежом», публиковался в «Комсомолке» и «Советской России». В июле меня приняли на работу на Иновещание Гостелерадио СССР. Я начал трудиться редактором на только что созданной радиостанции «Мир и прогресс» — по американской классификации, настоящей «подрывной» станции. Она вела так называемую «серую пропаганду» — вещание не от имени государства и правительства, а по поручению и на средства советских общественных организаций. Это открывало возможность говорить в эфире практически все что угодно, без оглядки на дипломатические тонкости, открыто призывать к революционным выступлениям, к свержению диктаторских режимов, к любым формам борьбы против мирового зла — США.

Мне было поручено заниматься вещанием на Латинскую Америку на испанском, португальском (Бразилия), креольском (Гаити), гуарани (Парагвай), английском (Гайана), в 1967-м я стал самым молодым в Радиокомитете заведующим отделом. Вскоре открылось вещание на Африку, Юго-Восточную Азию, Израиль, Германию, а также на американскую армию в Южном Вьетнаме. Каждодневная, тесная работа с зарубежными коммунистами, пережившими в своих странах такие испытания и истязания, какие не снились нашим соотечественникам даже в самые тяжелые сталинские годы, еще более укрепило меня в моих убеждениях. Искреннее преклонение перед этими людьми, честнейшими, благороднейшими борцами за свободу и социализм из Бразилии, Гаити, Парагвая, Перу, Гватемалы, Панамы и других стран, я пронес через всю мою жизнь.

Вопреки утвердившимся сейчас представлениям, журналисты того времени — особенно международники – вовсе не были механическими исполнителями указаний «сверху». Да, перед нами ежедневно ставились определенные задачи в рамках проведения того внешнеполитического курса, который определялся Центральным Комитетом партии. Но это отнюдь не означает, что мы, как какие-нибудь «попки», твердили на разных языках одни и те же прописные истины. Дозволялось всё, за исключением того, что расценивалось как антисоветизм, антикоммунизм, национализм, и могло противоречить политике СССР на международной арене. В этих пределах мы были совершенно свободны, и за 9 лет работы на Радио я не помню ни одного случая вмешательства цензуры. Честно говоря, я вообще не подозревал о ее существовании. Была Программная редакция, которая собирала копии готовившихся нами материалов, был контроль за адекватностью перевода на иностранные языки. Вот и все. На утренней летучке у зампреда ГКТР по Иновещанию Э. Мамедова рассказывалось о том, какие темы во внешнеполитической пропаганде на данный день представляются приоритетными в связи с теми или иными инициативами ЦК, правительства, МИДа. Но нас, как формально независимой радиостанции (считалось, что мы только арендуем помещение и аппаратуру Телерадиокомитета), это касалось в минимальной степени. Мы самостоятельно определяли и содержание передач, и тематику статей, и стилистику каждой программы.

Отдельно надо сказать о свободе информации. Разумеется, я понимаю, что мы, работники Иновещания, были исключением, но факт остается фактом: у нас был совершенно свободный доступ ко всем основным иностранным изданиям, которые очень быстро поступали в библиотеку, к лентам крупнейших западных телеграфных агентств. И это не говоря уже о сотнях ежедневных листов ТАССа, которые обеспечивали полный объем информации по текущим событиям во всех странах мира. Получали мы еще и ежедневный блок «радиоперехвата» западных станций, вещающих на нашу страну, а также перехваты тех же станций, ведущих передачи на страны нашего собственного вещания (я, например – расшифровки программ Би-би-си, «Голоса Америки», «Немецкой волны» на испанском языке для Латинской Америки).

Специфика нашей радиостанции состояла в том, что мы почти совсем не занимались освещением внутренних проблем Советского Союза. Это была сфера деятельности официального Московского Радио, которое тогда вещало на десятках языках всего мира. В нашу же задачу входило освещение всех сторон жизни стран-объектов наших передач, создание иллюзии, что мы непосредственно связаны с источниками информации внутри этих стран. Поэтому и меня, и моих товарищей в те годы меньше всего интересовали чисто советские проблемы. Мы и в отечественной печати читали в лучшем случае статьи на международные темы. Для нас важнее было другое. Нам необходимо было в деталях знать ситуацию и даже бытовые условия жизни в «наших» странах, следить за малейшими переменами в их социально-экономической и политической жизни. Вот почему в то время я имел довольно смутное представление о том, сколько что стоит в московских магазинах, но досконально знал, например, о ценах на продукты где-нибудь в Гондурасе, Гаити, Панаме или Венесуэле. Меня совершенно не волновало, как идут дела в верхах советского политического руководства, но я был прекрасно осведомлен о том, что происходит за кулисами власти в Бразилии, Мексике, Чили или Гватемале. Коллектив у нас был молодой, я сам подбирал себе сотрудников из числа недавних выпускников с различных гуманитарных факультетов МГУ. Работали мы весело, выдумывали самые невероятные темы, жили как одна дружная семья, отдавая работе почти все время, включая нередко и выходные.

 

7.

 

К этому времени (наша радиостанция по странному стечению обстоятельств открыла вещание через две недели после смещения Хрущева) у власти находилось уже брежневское руководство. Причем следует заметить, что на первых порах даже мы, работники идеологического учреждения, никак не могли понять, кто же — Брежнев или Косыгин — заменит Хрущева в качестве основного лидера. Косыгин пользовался огромным авторитетом даже среди тех, кто не имел никаких контактов с ним. Мне кое-что рассказывал о нем отец, когда-то учившийся вместе с Косыгиным в текстильном институте, а впоследствии работавший под его началом в министерстве легкой промышленности. Сухой, резкий, но исключительно опытный и талантливый руководитель — вот суть его рассказов. К Брежневу отношение было ироническое еще задолго до того, как он сменил Хрущева на посту Первого секретаря ЦК. На телеэкране мы неоднократно видели его откровенно заискивающим перед Хрущевым, троекратно, чуть ли не взасос, целующим его. Это не могло вызывать симпатии и уважения к нему. «Опять бровастый целуется», — говорил незадолго до смерти отец. Таким Брежнев запомнился многим, и люди, в общем-то, ничего от него не ждали — ни плохого, ни хорошего. В мае 1965-го мне довелось присутствовать на свадьбе моего близкого университетского друга, увы, безвременно ушедшего из жизни индолога Виктора Егорова. Он женился на своей однокашнице, дочери одного из помощников Брежнева. Присутствовавшие на торжестве высокопоставленные гости в один голос говорили о новом Первом секретаре как о необычайно добром и терпимом человеке. Несколько раз повторялось: стране очень повезло, что во главе партии встал именно Брежнев. Вполне вероятно, что эти утверждения были справедливыми. Беда в том, что впоследствии он показал себя очень недалеким человеком, руководителем без необходимого кругозора и того багажа знаний, который был так нужен стране в поистине судьбоносный для нее период, когда любое промедление со смелыми преобразованиями было действительно смерти подобно.

Теоретически в этот период возникла перспектива серьезной развилки, проведения глубоких преобразований, поиска альтернативного пути дальнейшего развития страны. Брежнев, возглавивший партию в силу случайного стечения обстоятельств, в качестве компромисса между различными группировками партийно-государственного руководства, по разным причинам недовольными политикой Хрущева, оказался перед дилеммой: какой путь выбрать? Первый вариант предлагали неосталинисты, выразителем идей которых и наиболее крупной и амбициозной фигурой считался А. Шелепин. Тогда распространялись упорные слухи, что они настаивали на отказе от решений ХХ и ХХIIсъездов, в том числе и от партийной Программы; на восстановлении «доброго имени» Сталина и установке на жесткую дисциплину труда в ущерб даже той весьма относительной демократии, которая пустила ростки во времена Хрущева («распустили, понимаешь, молодежь и интеллигенцию, пора завинтить гайки»). Требовали отказа от хрущевского принципа мирного сосуществования и возврата к линии на мировую революцию в ущерб формуле мирного перехода к социализму. Считали необходимым восстановление дружбы и сотрудничества с маоистским Китаем за счет отказа от критики культа личности; возобновления критики Союза коммунистов Югославии как «рассадника ревизионизма и реформизма» и т.д.

Считалось, что фактически альтернативный проект был представлен секретарем ЦК Ю. Андроповым в редакционной статье «Государство всего народа», опубликованной в «Правде» 6 декабря 1964 года. В ней в слегка завуалированной форме предлагались неотложное осуществление экономической реформы, переход к современному научному управлению, сосредоточение партии главным образом на политическом руководстве, прекращение гонки ракетно-ядерного оружия, выход СССР на мировой рынок во имя приобщения к новым технологиям.

Брежнев в присущей ему манере действовать терпеливо, без шума, «тихой сапой», положил под сукно, а в конечном итоге отверг оба эти проекта, сделав выбор в пользу курса, очевидно, казавшегося ему «центристским», равно удаленным от обеих крайностей. Очень скоро он стал проявлять себя как активный противник реформ и нововведений и человек весьма консервативных взглядов, считавший, что идеалом всей государственной и партийной работы должны служить простые и понятные методы, использовавшиеся в годы его молодости – в период сталинской индустриализации. Типичный продукт сталинской административно-командной системы, сделавший карьеру в самый разгар репрессий и чисток 30-х годов, Брежнев был органически не способен на творческое развитие каких-либо идей, вообще на какую-нибудь новизну мысли или поощрение новаторства в социально-экономической, политической, культурной жизни. Он был плотью от плоти бюрократического партаппарата, воплощением всего серого, недалекого, приземленного, что породила «сталинская модель» незрелого, казарменного социализма.

Позволю себе привести во многом, на мой взгляд, точную характеристику самого Брежнева, методов и плодов его 18-летней деятельности на посту генсека, которую дал в книге «Новое мышление» (М., 1989) очевидец событий того времени публицист Ф. Бурлацкий.

«…При Брежневе сложилась традиция ужасающего словоблудия, которое с трудом разместилось в девяти томах “его” сочинений. Произносились речи – и нередко хорошие и правильные, — за которыми, однако, ничего не стояло… Политика переставала быть политикой. Ибо политика – это деловые решения, а не многословные речи по поводу решений. Это не декларации о Продовольственной программе, а продовольствие в магазинах, не обещание коммунизма, а реальное движение к благосостоянию для каждого человека…

То было двадцатилетие упущенных возможностей. Технологическая революция, развернувшаяся в мире, обошла нас стороной. Ее даже не заметили, продолжая твердить о традиционном научно-техническом прогрессе… Правда, мы добились военного паритета с крупнейшей промышленной державой современного мира. Но какой ценой? Ценой все большего технологического отставания во всех других областях экономики, дальнейшего разрушения сельского хозяйства, так и не созданной современной сферы услуг, замораживания низкого уровня жизни народа. Ситуация осложнялась тем, что были отвергнуты какие-либо поиски модернизации самой модели социализма. Напротив, вера в организационные и бюрократические решения усилилась…

Причина экономической и технологической отсталости была одна: непонимание и страх перед назревшими структурными реформами – переходом на хозрасчет промышленности, кооперированием сервиса, звеньевым семейным подрядам в деревне. И страшнее всего было режиму тех лет решиться на демократизацию, ограничение власти главной опорной базы Брежнева – бюрократии. Всякие попытки продвижения по пути реформ, проявления хозяйственной самостоятельности или самостоятельности мысли пресекались без всякой пощады.

Главный урок эпохи Брежнева – крах командно-административной системы, сложившейся при Сталине. Государство не только не обеспечивало прогресс, но все более тормозило развитие общества – экономическое, культурное, нравственное… Даже если бы Брежнев решился подкрепить подгнившее здание рецидивом сталинских репрессий, ему не удалось бы сделать эту систему эффективной. Ибо технологическая революция требует свободного труда, личной инициативы и заинтересованности, творчества, непрерывного поиска, состязательности. Структурные реформы и перестройка являлись непреложным логическим выходом из застоя».

Характерно, что ключевым и едва ли не самым популярным словом в политике после прихода к власти Брежнева было слово «стабильность». И это, кстати, отчасти напоминает нашу сегодняшнюю действительность. Слово это в те дни как бы символизировало наступление будущего застоя не только в кадровой политике, приведшей к господству геронтократии, но и во всех других областях общественной жизни. Однако следует заметить, что поначалу, особенно с конца 1964-го по 1966-й год, предпринимались серьезные и обнадеживавшие народ усилия, направленные на то, чтобы исправить допущенные Хрущевым ошибки и его откровенные «закидоны», сдвинуть с места забуксовавшую экономику. И это принесло определенные результаты, особенно в области сельского хозяйства. Расширение самостоятельности колхозов и совхозов в планировании и принятии решений, сокращение размеров посевов на целине и увеличение капиталовложений в сельскохозяйственное производство в европейской части страны, сокращение норм обязательных поставок государству сельскохозяйственных продуктов, отмена введенных Хрущевым неоправданных ограничений в отношении приусадебных участков колхозников и рабочих совхозов и пользования личным скотом — все это дало толчок развитию совершенно захиревшего сельского хозяйства. Но все же значительного ускорения в развитии сельскохозяйственного производства так и не произошло.

Сентябрьский Пленум ЦК 1965 года наметил проведение важных реформ и в области промышленности. Предполагалось значительно расширить хозяйственную самостоятельность промышленных предприятий; объединить разнородные предприятия в различные фирмы, концерны, тресты; увеличить роль хозяйственного расчета и сократить число показателей работы, утвержденных сверху; сделать главным показателем работы объем не произведенной, а реализованной продукции; изменить систему материальных поощрений, повысив роль премий и единовременных вознаграждений. Вся сверхприбыль, получаемая тем или иным предприятием, должна была идти в доход предприятия для модернизации производства и улучшения жизненных условий работающих на этих предприятиях людей.

Но, как отмечает Р. Медведев в книге «Личность и эпоха» (М., 1991), «в действительности не произошло серьезных изменений ни в хозяйственной деятельности промышленных предприятий, ни в планировании, ни в характере централизованного руководства советской экономикой. Да по-другому и быть не могло: реформа противоречила слишком привычному, слишком устоявшемуся директивному методу управления народным хозяйством страны и требовала более четкого разграничения между правами хозяйственных, государственных и партийных органов. Необходимо было изменить как структуру, так и привычные методы работы и в аппарате ЦК КПСС, и в аппаратах областных комитетов партии. Провести, а тем более углубить и расширить экономическую реформу, без прямой и постоянной поддержки партийных комитетов было невозможно, а такой поддержки хозяйственные организации и отдельные предприятия и объединения почти не получали. В результате “косыгинская” экономическая реформа была реализована лишь частично. Крайне непоследовательно действовали министерства и Госплан СССР, которые ограничивали самостоятельность предприятий и не торопились распространять основные принципы экономической реформы на деятельность целых отраслей народного хозяйства. Изменения почти не коснулись такой важнейшей области экономики, как капитальное строительство, мало было нововведений в системе распределения товарно-материальных ценностей и средств производства, а также в системе оптовых цен. Не были созданы необходимые стимулы и системы для повышения качества продукции».

В идеологической области шаг за шагом происходил сдвиг от прежнего крайне робкого и ограниченного антисталинизма к попыткам насадить неосталинистсткие догмы. Не превознося в открытую Сталина и его курс, провозглашалась преемственность политики 30-х — начала 50-х годов. Полностью замалчивались весь послесталинский период, включая решения ХХ и ХХIIсъездов партии и роль, которую на протяжении целого десятилетия играл Хрущев. Постепенно все более явным образом стал насаждаться культ нового вождя — «дорогого Леонида Ильича» (как тогда говорили, еще один «культ без личности»).

В первые же полгода–год после октябрьского Пленума ЦК 1964 года, – но особенно четко и жестко с 1968 года – была ограничена зона любой критики советской действительности, прошлого и настоящего СССР. Появились всевозможные негласные «табу», а правда была разделена на «большую» и «малую», правду «явления» и «факта»5. Это неизбежно вело ко все более закрытому характеру политической жизни в стране, росту отчуждения партии от народа, а партийной верхушки – от основной массы рядовых членов КПСС. Людей вновь попытались превратить в «винтики», в простых, не рассуждающих исполнителей принятых «наверху» и не подлежащих обсуждению решений. Публично объявлявшиеся авангардом советского народа члены партии – не говоря уже о десятках миллионов обычных советских людей – не имели возможности оказывать никакоговлияния на разработку и реализацию партийно-государственного курса. Единственным их правом было «единодушно одобрять» каждое новое и всякий раз «историческое» решение кремлевских руководителей. Усиливая под лозунгом преодоления хрущевского «волюнтаризма» и поворота к «стабильности» идеологический диктат по отношению к СМИ и учреждениям культуры, брежневское руководство все активнее вгоняло СССР в застой – оказавшийся не только экономическим, но и духовно-нравственным.

Последнее обстоятельство сыграло не менее пагубную роль, чем торможение хозяйственного развития страны. В послереволюционные и первые послевоенные годы «тон» всей жизни в стране задавало духовно организующее начало, оправдывавшее все издержки и недостатки развития социально и нравственно значимыми целями (борьба с контрреволюцией, ускоренная индустриализация, война против фашистских оккупантов, восстановление народного хозяйства, строительство «светлого будущего» и т.д.). В 70-е же годы, как пишет в упомянутой работе Е. Зубкова, «таких целей просто не оказалось. Прежние утратили “осязаемость”, были дискредитированы разрывом между лозунгом и реальной жизнью. Новые не имели духовно-нравственной силы… Оскудение духовной сферы фактически вело к распространению потребительских настроений. Потребительство формировало и особую концепцию жизни личности, выстраивало определенную систему жизненных ценностей и ориентаций».

Каждодневно видя нарастающий разрыв между словами и делами руководства, между утверждениями пропаганды и реальной ситуацией в стране, люди (особенно вступавшие в активную жизнь новые поколения) быстро утрачивали всякое доверие к власти, к тупо, бездарно навязывавшимся им идеологическим стереотипам, уходили в себя, избегали какой бы то ни было ответственности. Стало выгоднее не проявлять инициативу, а быть иждивинцем, молчаливым исполнителем указаний сверху. Нарушение принципов социальной справедливости, уравниловка лишали людей стимулов к качественному, производительному труду и порождали «культ посредственности», распространение таких жизненных принципов, как «не высовывайся!», «тебе что, больше всех надо?!»

К тому же в массовом сознании 70-х — начала 80-х годов не осталось общепризнанных авторитетов, в которые люди могли бы верить так же искренне, как в 20-50-е годы. Авторитет партии заметно пошатнулся, а потом и вовсе пошел под откос. Авторитет же руководителей страны – после разоблачений Сталина и его сподвижников и смещения Хрущева – претерпел девальвацию: Брежнев и его окружение (за исключением, может быть, лишь Косыгина, а в середине 80-х — Андропова) не вызывал у людей доверия и уважения.

При этом необходимо учесть, что ситуация в 70-х – начале 80-х годов значительно отличалась от той, что сложилась в стране в результате хрущевской «оттепели». Вроде бы и при хрущевском, и при брежневском режимах произошло сходное крушение авторитета власти. Но тогда, в 50-х – начале 60-х годов, как замечал внимательный наблюдатель развивающихся в стране процессов журналист А. Минкин, «идеалы остались – вот что важно, но вера в себя у молодых и незапятнанных – осталась. Они все равно были граждане великой страны. Спасителями мира от фашизма» («Огонек», 1987, №38). Теперь же новые поколения не верили больше в прежние идеалы, переставали чувствовать себя гражданами великой державы, идущей – как тогда принято было говорить – «неизведанными путями в коммунистическое будущее». На смену во многом наивным, но честным и бескорыстным идеалам и помыслам «шестидесятников», все больше приходили отсутствие всяких позитивных идеалов, широко распространившееся неверие ни во что и никому, цинизм и то, что получило исчерпывающее и непереводимое наименование «пофигизм». Раздражение от повсеместной и всепроникающей лжи и фальши вело к усиливающемуся преклонению перед совершенно неизвестным, а потому заманчиво манящим Западом, к превращению в настоящий культ того, что стало именоваться «вещизмом». Пройдет совсем немного времени — и эти новые поколения, выросшие в брежневскую эпоху, составят в конце 80-х – 90-е годы опорную базу «демократической контрреволюции» (или «революции» — кому как нравится), костяк бездумно поверивших в неолиберальные ценности «ельциноидов»…

А тогда, во второй половине 60-х, сознавая мощные антисталинистские настроения в обществе, особенно среди интеллигенции, зная об обеспокоенности попытками реабилитации Сталина в целом ряде влиятельных компартий Западной и Восточной Европы, брежневский идеологический аппарат старался попросту обходить молчанием все «трудные моменты» советской истории, не упоминая имен ни Сталина, ни Хрущева. Тем не менее, начиная где-то с 1968-1969 годов, стали предприниматься все более активные попытки вернуть Сталина на пьедестал «великих героев» революции и социалистического строительства.

Как писал А. Бовин, после устранения Хрущева «давление сталинистов многократно усилилось. Отношение Брежнева к этой проблеме… было неоднозначным. Как политик, он понимал, что “полномасштабная”, гласная, точнее, громогласная реабилитация Сталина невозможна, что она окажет в целом отрицательное воздействие на обстановку в стране, на авторитет СССР за рубежом. Но как человек, сформировавшийся в сталинские годы и Сталиным выдвинутый на руководящие посты, он симпатизировал Сталину и внутренне не мог принять его развенчание. В этом он находил полную поддержку многих товарищей из Политбюро и Центрального Комитета, которые прошли сходный жизненный путь и примерно одинаково оценивали Сталина. Имя Сталина стало все чаще всплывать в мемуарной литературе, в различного рода книгах и статьях… Воспоминания эти имели, как правило, апологетический характер. Начался постепенный дрейф в сторону от решений ХХ и ХХIIсъездов партии» («Иного не дано», М., 1988).

 

8.

 

Бессмысленно было бы искать в течение всего длительного, 18-летнего периода правления Брежнева – крайне заурядной личности и более чем посредственного политика — возможности каких-либо развилок или альтернатив. Брежнев «достойно» завершил дело дискриминации социалистической идеи в глазах собственного народа и мировой общественности. Основные черты брежневского правления – не только упомянутое выше разложение нравственности, но и омертвление теории и практики социализма, подмена их догматикой и схоластикой в духе насквозь лживых утверждений о «развитом» и «зрелом» социализме, будто бы построенном в нашей стране6.

Впервые это положение было выдвинуто в докладе Брежнева в связи с 50-летием Октябрьской революции, а в Отчетном докладе ЦК ХХIVсъезду партии было четко сформулировано, что в СССР «построено развитое социалистическое общество». «Учение» о развитом социализме было объявлено крупнейшим вкладом в теорию марксизма-ленинизма. Советские обществоведы и пропаганда вслед за партийными лидерами изо дня в день внушали народу, будто в стране уже осуществляется гармоничное развитие всех сторон развитого социализма, что этому обществу присуще «планомерно организованное и неуклонно растущее народное хозяйство», распределение по количеству и качеству труда, что «социалистическая демократия получает всестороннее развитие, становится всенародной», что вообще впервые в истории в СССР сложилась «научно-оптимизированная система общественных отношений».

«Но, — как отмечал И. Алуф, — все эти широковещательные заявления никак не согласовывались с реальной жизнью. Ведь существовавшая со времен Сталина командно-бюрократическая, авторитарная система, подвергнутая лишь косметическому ремонту, тормозила прогрессивное развитие, замораживала возможности социализма, мешала раскрытию его огромного потенциала, превратилась в застойную и затратную систему, оказавшуюся совершенно неспособной решать жизненные проблемы страны.

Система управления, сложившаяся при Сталине в условиях экстенсивного роста экономики, с ее чрезмерной централизацией и жесткой регламентацией, пришла в острое противоречие с изменившейся обстановкой, с возросшими потребностями социалистического строительства в условиях нового этапа научно-технической революции. ХХ съезд КПСС и последующие за ним реформы не разрушили эту систему, но пытались все же ослабить ее негативные стороны. Так, создание во времена Хрущева совнархозов явилось попыткой, пусть и не оправдавшей себя полностью, преодолеть диктат центральных экономических ведомств» («Накануне кризиса: нарастание застойных явлений в партии и обществе». М., 1990).

В 1965 году совнархозы были ликвидированы, вновь укрепилось централизованное начало, усилилось административное давление, приказные методы руководства. Акцент по-прежнему делался на директивное планирование, на административное давление центра. Министерства и их ответвления росли, как грибы, а вместе с ними все больше разрастался бюрократический аппарат.

Брежневское руководство представляло собою консервативное, аппаратно-бюрократическое начало в партии. Оно органически вписывалось в сталинскую административно-командную систему, свято охраняя ее догмы, предрассудки и пороки. Что касается концепции развитого социализма, то она способствовала консервации этих пороков, поскольку уводила в сторону от наболевших проблем и реальных противоречий общества.

В стране на многие годы воцарилась атмосфера духовной и интеллектуальной затхлости, усиливался нажим сил, которые мешали развитию всякой свободной мысли. А. Черняев, занимавший в ту пору пост заместителя заведующего Международным отделом ЦК и имевший в силу этого возможность непосредственно наблюдать за деятельностью высших эшелонов партийно-государственной власти, посвятил описанию нараставшего маразма брежневского режима немало страниц своей правдивой и горькой книги «Был ли у России шанс? Он – последний» (М., 2003), которая до сих пор в полной мере еще не оценена нашим читателем. По его словам, идеология, необратимо утратившая к концу 60-х – началу 70-х годов свой былой революционный, вдохновляющий и мобилизующий потенциал, окончательно слилась с лживой «пропагандой успехов». Оторванная от реалий внутри и вовне, потерявшая всякую эффективность, она перестала уже использоваться в практических делах, но нужна была для сохранения имиджа альтернативы «империалистическому Западу». И, конечно, служила демагогическим прикрытием партийно-государственного контроля за духовной жизнью общества.

Падение материального уровня основной массы населения, набившие оскомину официальщина, бесконечная ложь и фарисейство власти стали вызывать все более активный протест различных общественных сил – например, в форме противопоставления царивших в стране порядков нормам и принципам ленинского времени или в виде эзоповской сатиры на существующие порядки. «Реакцией, — пишет Черняев, — было ожесточение идеологических чиновников, включая ортодоксов официальной науки. Борьба шла уже не за идеи, а за сохранение социальных и властных привилегий. Соответствовало такой цели и “качество” средств – наглая демагогия, запугивание, шовинизм, черносотенство, антисемитизм. Это не было официально оформленной, “утвержденной” политикой. Но отражало настроения и уровень “культуры” многих членов Политбюро, секретарей ЦК, аппаратных бонз, обкомовских и министерских начальников. Ими и поддерживалось».

Как историку мне брежневский период в чем-то напоминает викторианскую эпоху в Англии второй половины ХIХ века: внешне респектабельную и пуританскую, а внутри – прогнившую, развратную, лицемерную. Это было время, когда арестовали и судили писателей А. Синявского и Ю. Даниэля, виновных только в том, что они, понимая невозможность публикации своих художественных произведений в нашей стране, напечатали их под псевдонимами за рубежом. За слишком вольные постановки была закрыта длительное время существовавшая при Доме культуры гуманитарных факультетов МГУ на ул. Герцена театральная студия, которой руководил режиссер М. Розовский. За публикацию в 1966 году книги «1941. 22 июня» был наложен запрет на научную деятельность историка А. Некрича, а сам он был исключен из партии и в конечном счете оказался вынужден эмигрировать. В Институте истории АН СССР был закрыт показавшийся кому-то из партийных бонз опасным сектор методологии, которым руководил М. Гефтер, а затем сам Институт, вознамерившийся взяться всерьез за изучение советского прошлого, был разделен на два: Институт истории СССР и Институт всеобщей истории. В Институте истории СССР начались гонения против целой группы ученых, пытавшихся, развивая идеи ХХ и ХХIIсъездов партии, объективно исследовать сталинский период отечественной истории. В Институте философии был разгромлен Отдел актуальных проблем исторического материализма В. Келле, который наряду с другими исследователями «не так» толковавший теорию исторического процесса7. От работы в МГУ был отстранен Ю. Левада, один из виднейших зачинателей социологии в нашей стране. Остракизму подверглись такие ученые, как А. Зимин, всего лишь поставивший под сомнение некоторые проблемы происхождения, датировки и подлинности «Слова о полку Игореве», и П. Волобуев, пытавшийся развивать вопросы альтернативной истории и нетрафаретно подходивший к исследованию Октябрьской революции. Все, что выходило за пределы выхолощенной, донельзя вульгаризированной «марксистско-ленинской» теории, за рамки примитивных представлений партийных идеологов о том, что такое хорошо и что такое плохо, что правильно, а что нет, немедленно становилось объектом нападок, «разоблачений», а нередко – и соответствующих «оргвыводов».

Как пишет историк А. Гуревич, сам немало пострадавший в то время, «любое “дело” исследователя, постановщика, писателя, художника организовывали некоторые инстанции, которым поручено было следить, “тащить и не пущать”, канализовать мнения в определенное русло. Но ситуация подогревалась и “доброхотами”, кровно заинтересованными в том, чтобы на данного субъекта обрушились репрессии, ибо по тем или иным причинам, совсем не высоким, не принципиальным, этот субъект оказался не очень им угодным».

Чрезвычайно пагубным образом атмосфера брежневской эпохи сказалась на освещении еще совсем недавней в то время истории Великой Отечественной войны. Именно в исследовании военной проблематики особенно ярко отразились стремления сталинских наследников воссоздать культ своего идола, не допустить восстановления исторической истины, а заодно – переписать историю войны так, чтобы она отвечала интересам искусно формируемого «культика» нового генсека. Поэтому позволю себе чуть подробнее остановиться на этом вопросе и привести в качестве иллюстрации фрагменты из мало кому известных сегодня воспоминаний и размышлений одного из видных российских военных историков ХХ века, генерал-лейтенанта, профессора Н. Павленко, который познал войну не только как ее участник, но и как компетентный ученый. Достаточно сказать, что в качестве ведущего сотрудника военно-исторического отдела Генштаба он в течение 15 лет тщательно изучал все основополагающие документы Ставки Верховного Главнокомандующего, Генштаба, командований фронтов, различных инстанций, определявших ход и характер войны на советско-германском фронте. С 1959 года генерал Павленко возглавлял «Военно-исторический журнал», который по смелости публиковавшихся в нем тогда материалов можно сравнить разве что с «Новым миром» времен А. Твардовского. В 1968 году по решению Брежнева и Суслова он был снят с поста главного редактора и направлен руководить кафедрой военного искусства Академии Генштаба. В 1994 году, уже в период перестройки, им была издана – тиражом, увы, всего в 300 экземпляров – небольшая, но чрезвычайно емкая книга «Была война…», по которой, на мой взгляд, сегодня следовало бы изучать историю Великой Отечественной нашим старшеклассникам и студентам, всем, кто проявляет интерес к подлинной, а не искаженной в угоду очередному правящему режиму, правду о войне. Приведу некоторые из основных положений этой книги.

Выходившие в свет во второй половине 50-х и в 60-е годы труды по истории Великой Отечественной войны, писал генерал Павленко, постепенно высвобождались из-под влияния сложившихся ранее концепций, согласно которым все успехи советского народа приписывались «мудрому руководству Сталина», величайшего «полководца всех времен и народов». В них более полно освещалась роль народа в войне и достижении победы. Много было сделано и по преодолению других лживых стереотипов. Не все, конечно, удалось осуществить в столь короткий период. Весьма живучим, по словам генерала Павленко, оказалось наследие сталинизма – конъюнктурное вихляние. Сталинизм всегда рассматривал общественные науки как вспомогательные придатки к пропаганде, поэтому историческую науку, да и другие науки, заставляли реагировать на все нюансы пропагандистских кампаний компартии. Подобные требования обесценивали историческую науку и развращали историков. В «творчестве» некоторых историков неизмеримо большую роль играли догмы, пропагандистские цитаты и концепции, нежели реальные факты и события. Но это были всего лишь «цветочки» короткого и крайне непоследовательного хрущевского десятилетия. «Ягодки» начались с укреплением власти брежневского режима.

В 1966 году Политбюро ЦК КПСС приняло решение о выпуске многотомного труда «История второй мировой войны 1939-1945». Потребность в таком капитальном исследовании, конечно, была. Однако решение о его подготовке было продиктовано другими причинами. «Для ликвидации последствий “оттепели”…, — писал Н. Павленко, — требовалось восстановить в несколько измененной форме сталинскую концепцию Отечественной войны и снова “поднять” роль товарища Сталина в руководстве страной в войне и победе над фашистской Германией. Без этого не было возможности успешно реанимировать занедужившую административно-командную систему управления страной и пошатнувшийся авторитет стоявшей во главе нее партии».

Над созданной для этих целей высокопоставленной редакционной комиссией во главе с министром обороны А. Гречко имелся еще один контрольный орган. Готовые рукописи томов поступали в отдел науки ЦК КПСС – к С. Трапезникову, руководителю «всей наукой», как он сам себя называл, где еще одна комиссия под руководством одного из его заместителей цензурировала их. Многотомный труд старательно «очищали» от критических сюжетов. Даже тягчайшие преступления Сталина и других деятелей против советского народа и его армии выглядели на страницах этого труда как невинные ошибки. Массовые репрессии 1937-1938 годов, повлекшие за собой ослабление Красной Армии, дезорганизацию военного управления, были утоплены в бахвальстве и трескотне. Сообщение ТАСС от 14 июня 1941 года преподносилось как некое благодеяние. Если ранее многие ошибки и просчеты Сталина и руководителей наркомата обороны и Генштаба подвергались хоть какой-то критике, то в 12-томной монографии она вообще отсутствовала.

Одним из проявлений сталинизма в исторической – в том числе военно-исторической — науке8был фатализм, замечает генерал Павленко. Многие события, начиная с их зарождения преподносились без каких-либо альтернатив. И это неслучайно. Одновариантная трактовка исторических событий способствовала сохранению концепций и догм сталинизма. Между тем рассмотрение возможных вариантов стратегических решений подрывало бы устои догматизма и фатализма в историографии и способствовало бы извлечению подлинно научных уроков и выводов из минувшего опыта.

Поскольку подготовка многотомной монографии затягивалась на годы, для утверждения неосталинистской концепции истории Великой Отечественной войны стали активно использовать мемуары выдающихся военачальников. С этой целью при Главпуре была учреждена специальная группа, которой вменили в обязанность строжайший контроль над содержанием мемуаров. Контролеры из этой группы – а по их указанию редакторы и «доработчики» в издательствах – выбрасывали из текста мемуаров целые куски, которые не отвечали «духу времени», дописывали и переписывали за военачальников их работы. Те мемуары, которые не соответствовали концепции, утвержденной «инстанцией» (так тогда называли в закрытых документах ЦК КПСС), либо приводились в удовлетворявший цензоров вид, либо просто не публиковались. Так произошло, например, с работой наркома вооружения Б. Ванникова, которая готовилась к печати в 1965-1970 годах, а увидела свет только в 1988 году.

Вот что писал в своей книге по этому поводу генерал Павленко. «Многие военачальники под влиянием усилившихся цензурных запретов не включали в свои мемуары (а некоторые из них стали исключать даже уже из готовых рукописей) эпизоды и факты, связанные с трагическими или негативными событиями. Так, маршалы Мерецков и Рокоссовский не оставили для потомков свои свидетельства о пребывании в сталинских казематах. Маршал И. Конев не решился высказывать свои суждения о ходе Смоленского сражения. Маршалы С. Тимошенко, Р. Малиновский, не желая приспосабливаться, вообще не оставили воспоминаний о войне, что в сильной степени обеднило советскую военную мемуаристику. В 1968 году были изданы воспоминания прославленного полководца К. Рокоссовского. И лишь спустя 21 год в “Военно-историческом журнале” опубликованы большие по объему фрагменты, исключенные из его книги при подготовке к печати. В этих отрывках речь шла о недостаточной боеготовности войск, критически оценивалось руководство Киевского Особого военного округа, отмечались случаи паники в войсках.

Но особенно тщательно были переработаны мемуары Г.К. Жукова. Из них исключались не только абзацы и страницы, но и целые разделы. Более того, пользуясь ухудшением здоровья полководца, в ходе так называемой “подготовки” рукописи к печати некоторым его важнейшим концепциям придавался противоположный смысл. В 1990 году вышло в свет десятое издание мемуаров Жукова, в котором многие изъятые купюры были восстановлены…

В соответствии с инструкциями доработчики вписывали или вычеркивали все то, что считали нужным. Что же добавлялось в текст мемуаров Жукова? Как потом вспоминал один из главных руководителей группы доработчиков заместитель начальника Главпура М. Калашник, они “устранили” недооценку автором партийно-политической работы. Каким образом? Включали в текст мемуаров полководца большие тексты с описанием военной деятельности Коммунистической партии, руководства ею, экономикой, в особенности военной, эпизоды о героизме солдат и офицеров и вписывали в его книгу фамилии политработников, многих из которых Георгий Константинович на войне не встречал и, возможно, не слыхал о них.

Пожалуй, наиболее забавной является предыстория появления имени Л. Брежнева в книге полководца. Вот что рассказала редактор первого издания книги Жукова – А. Миркина. По ее словам, подготовленная рукопись в набор долго не посылалась. Наконец, дали понять, что Л. Брежнев пожелал, чтобы маршал Г. Жуков упомянул его имя в своей книге. “Но вот беда, за все годы войны они ни разу ни на одном из фронтов не встретились. Как быть? И тогда написали, — вспоминает Миркина, — что, находясь в 18-й армии генерала К. Леселидзе, маршал Жуков якобы пожелал “посоветоваться” с начальником политотдела армии полковником Л. Брежневым, но, к сожалению, его на месте не оказалось. Он как раз находился на Малой земле, где шли тяжелейшие бои”.

Г. Жуков и здесь пошел на уступки, сказав с горькой усмешкой: “Умный поймет”. А для того, чтобы сей эпизод, включенный в книгу, выглядел более естественно, вписали в нее еще несколько имен начальников политотделов армий, в том числе, конечно, одного из руководителей группы доработчиков, бывшего сподвижника Брежнева по политотделу 18-й армии и других политотделов М. Калашника». Так обращались в брежневскую эпоху с исторической наукой, так насиловали тогда правду истории…

 

9.

 

Не может быть сомнения: Брежневым – особенно в первый период его правления – было очень много сделано для разрядки международной напряженности, ограничения гонки вооружений, налаживания отношений с Западом. Он, бесспорно, был искренним «сторонником мира» в самом лучшем и истинном значении этого слова. Однако, как замечает Черняев, лично приложивший наряду с другими «продвинутыми» и высокообразованными советниками генсека (Арбатов, Иноземцев, Бовин, Загладин, Шишлин) немало сил для успеха «политики мира и безопасности», при Брежневе «разрядка не могла стать необратимой, перерасти в нечто большее. И прежде всего потому, что он бдительно берег основные опоры системы и поощрял их укрепление, такие, как ВПК, КГБ, закрытость общества, цензура, репрессивная идеология, фактически сталинский механизм и аппарат управления, номенклатура снизу доверху. Все эти опоры власти давно изжили себя как “инструмент” служения интересам народа – в том смысле, какой по идее закладывала в них Великая революция 1917 года. Но они всегда – и чем дальше, тем больше – были по самой своей природе враждебны внешнему миру… Поэтому потенциально были носителями военной угрозы».

Переживая начальную стадию стагнации и необратимого упадка, СССР с начала 70-х годов переставал быть символом надежды и вдохновения, прежним источником энтузиазма для миллионов трудящихся в мире. Наша страна, по-прежнему громко именовавшая себя «маяком человечества», все в меньшей степени был образцом того социализма, к которому стремились люди в других частях света.

«Какое еще нужно доказательство утраты системой жизнеспособности, ее прогрессирующей деградации, если во главе великой страны стоял (в течение 7-8 лет!) умственно и физически ущербный человек!», — восклицает в своей книге А. Черняев. Приводя эпизоды и факты, свидетельствующие об интеллектуальном и культурном убожестве Брежнева, он пишет, что «в его бытовом поведении, в манерах, в причудах и пристрастиях было много смешного, постыдного, позорного, унизительного, наряду с добродушием и щедростью. В отношениях с людьми “всех рангов” в нем сочетались плебейский демократизм и провинциальное российское барство».

С каждым годом деградация личности генсека нарастала. Вот ее характерные проявления, перечисляемые Черняевым: бесконечные самонаграждения, вопиющая вульгарность в демонстрации себя в качестве беспрекословного «хозяина» страны, поощрение позорного подхалимажа, вакханалия приветствий и поздравлений, которые от его имени едва ли не ежедневно направлялись фабрикам и заводам, республикам и городам, всяким прочим коллективам…

Задушив еще в первые годы своего правления косыгинскую реформу, положив конец любым попыткам продолжения десталинизации советского общества и выявления корней сталинизма, Брежнев покончил с мечтами передовой части нашего общества о переменах, демократических преобразованиях, обновлении одряхлевшей, но на тот момент еще не утратившей до конца способности к саморазвитию системы. Вот как характеризует основные ошибки Брежнева Н. Месяцев, возглавлявший с октября 1964 года Телерадиокомитет СССР, где мне довелось работать под его началом вплоть до отправки его в фактическую ссылку послом в Австралию (потом ему там была устроена нашими спецслужбами провокация, в результате чего он был исключен из партии и выброшен из активной политической жизни). «Первое, — пишет он, — это отсутствие учета развернувшейся в мире научно-технической революции. Второе — это то, что старейшее руководство перешагнуло через молодое поколение. Прервало связь поколений, без чего нормальный исторический процесс фактически немыслим. Именно они выкопали яму, в которую и свалились пришедшие вслед за ним Горбачев и другие руководители. Последствия нам всем хорошо известны. До сих пор расхлебать не можем. Третье — это, по существу, стагнация не только в экономике, но и в развитии общественной мысли. Всякая свободная мысль в средствах массовой информации все больше и больше укорачивалась».

Месяцев в своем интервью сетовал на то, что Брежнев боялся «нас, молодых», не допускал до власти, всячески от них избавлялся. Но дело, конечно, не в самих Месяцеве, Шелепине и прочих «комсомольцах» сталинистского пошиба. То, что их не пустили во власть, — скорее всего, даже благо для страны, поскольку не исключено, что они наломали бы дров еще больше, чем брежневское руководство. Дело в другом: Брежнев и его окружение воспрепятствовали приходу во власть целому поколению руководителей, выросших в послевоенное время и гораздо более адекватных обстановке, сложившейся в стране в 70-80-х годах. А это можно назвать уже настоящим преступлением против коренных интересов страны. Отсутствие нормальной преемственности власти от одного поколения к другому обошлось нам очень дорого. Расплачиваться за все накопившиеся грехи геронтократии пришлось в конце 80-х.

Возможно, если бы Брежнев ушел с политической арены на какой-нибудь почетно-представительский пост в 1973-1975 году, о нем сохранились бы неплохие — или, по меньшей мере, нейтральные – воспоминания. Он остался бы в памяти как какой-то поначалу не вызывавший особенно неприятных ассоциаций промежуточный лидер, сменивший всем опостылевшего и многими осмеиваемого «волюнтариста» Хрущева. Но Брежнев вообразил (или, вернее сказать, ему помогла это вообразить его свита), что он способен выполнять роль лидера великой страны всерьез и надолго. В душе он, видимо, ощущал свою слабость, неподготовленность к выполнению этой роли на чрезвычайно ответственном этапе развития Советского Союза. Отсюда его завистливая подозрительность, ревность, а потом и еле скрываемая неприязнь к столь яркому и талантливому человеку, как Косыгин. Отсюда же — стремление убрать всех потенциальных конкурентов в возможной борьбе за власть (Воронова, Полянского, Шелепина, Мазурова, Подгорного, Шелеста), окружить себя давно ему лично знакомыми и преданными людьми, преимущественно одногодками и выходцами из Днепропетровска, Молдавии, Казахстана, где ему самому довелось работать (Тихонов, Трапезников, Голиков, Павлов, Тяжельников, Щелоков и множество других). Пожалуй, единственное разительное отличие от кадровой политики сталинских времен — конкурентов и оппонентов больше не расстреливали, а выпроваживали на второстепенные должности или высылали из страны в качестве послов в далекие зарубежные страны.

«И все-таки мне кажется, — справедливо замечал в уже упоминавшейся книге академик В. Афанасьев, — что культа Брежнева не было. И в стране, и в партии относились к нему с не злой усмешкой, снисходительно, с сочувствием и жалостью. Все прекрасно знали, что он тяжело болен, никем и ничем не управляет. В Москве парадом командовало всесильное трио – М.А. Суслов, А.А. Громыко, Д.Ф. Устинов».

По мере загнивания режима в обществе пышным цветом расцвели лицемерие, двоедушие, двоемыслие, показуха. На работе, на собраниях люди говорили одно, дома, на кухне — прямо противоположное. Все — от мала до велика — знали, что власть на каждом шагу нагло лжет, выдает желаемое за действительное, само не верит в то, что провозглашает и в чем клянется. Именно тогда в сознании людей прочно утвердились такие анекдотичные афоризмы, как: «Они делают вид, что нам платят, а мы делаем вид, что работаем», «Если у них [на Западе] все так плохо, а у нас все так хорошо, то почему у них все так хорошо, а у нас все так плохо», «Капитализм загнивает социально, а социализм — капитально», «Мы в дыму, они — в Крыму», «Народ и партия едины, но ходят в разные магазины». А чего стоила шутка о лозунге, якобы висевшем над зданием ЦК КПСС на Старой площади: «Кто у нас не работает, тот не ест». Все это было квинтэссенцией подлинных настроений народа того времени, все сильнее ненавидевшего правящий режим, а заодно, увы, и ассоциировавшиеся с ним и совершенно не виновные в происходившем социалистические идеи.

Как очень точно подмечает А. Черняев, в брежневскую эпоху «цинизм, раболепие, погоня за должностями, званиями, орденами поразили большую часть так называемой “творческой интеллигенции” и научную среду… Отчетливо стали проступать – и в номенклатуре партийно-государственной, и в среде интеллигенции, да и в духовно обесточенной широкой массе “простого народа” – последствия копившегося десятилетиями морально-политического разложения. Вскоре после того, как был снят тоталитарный колпак, это позволило так легко загубить перестройку, а ельцинской “элите”, разрушительной и воровской, — овладеть властью и собственностью нации».

В царившей тогда в стране извращенной, двоедушной атмосфере не могли не зарождаться диссидентские движения, не могло не нарастать стремление людей не просто к переменам, а к сбрасыванию в мусорную яму истории всего того, что связывалось в сознании наших граждан с подлым, насквозь лживым и фарисействующим режимом. Именно здесь надо искать корни того массового озлобления людей, которое после неудач перестройки привело к катастрофе 1991 года…

В те времена печать и телевидение создавали искусственный (или, как сейчас сказали бы, виртуальный) мир, не имевший ничего общего с реальной жизнью страны, и служили выхолащиванию любой свободной, самостоятельной мысли и вообще всего, что выходило за рамки убогих представлений чиновничества. Помню, как на одном из партийных активов Гостелерадио сменивший Месяцева С. Лапин говорил, отвечая на призывы телевизионщиков расширить диапазон экранизируемых на ТВ авторов: «Запомните: мы никогда не будем экранизировать таких писателей второго эшелона, как Булгаков или Лесков». Установка была на максимально частый показ по ТВ столь любимых Брежневым хоккейных матчей и обожаемых его супругой трансляций с чемпионатов по фигурному катанию.

Во всем этом находил проявление настоящий крах страны – моральный, политический, идейный, экономический. И в то же время, как верно замечает С. Земляной, необходимо признать и другое: «Да, было мирное изживание жизни, была геронтократическая закупорка в партийно-государственных кадрах, были преследования и высылки немногочисленных диссидентов при полном равнодушии к ним советской “общественности”… Но это же время отмечено великими научными достижениями, духовной активностью “детей ХХ съезда”, шестидесятников, которые создавали в 60-70-е годы замечательную литературу и тончайший психологический кинематограф…

Под большой знак вопроса ставится сегодня мыслящими экономистами и квалификация брежневской эпохи как поры тотальной экономической стагнации. В это время летали в космос, стали добывать большую сибирскую нефть и газ, строили жилье и целые города, прокладывали БАМ, обеспечивали свое влияние в мире. Во времена того застоя инвестировали в инфраструктуру, была какая-никакая модернизация производства, и мы до сих пор эксплуатируем оборудование, установленное в конце 1980-х… Но, конечно, идеологи того порядка упустили момент, когда начавшийся застой перешел в стагнацию и завершился стремительным развалом государства.

У брежневского застоя и путинской стабильности есть общие черты, которые делают сегодняшнюю стабильность чреватой завтрашней стагнацией.Они состоят в следующем: и тогда, и сегодня страна сидит на “нефтяной игле”, которая обеспечивает внешнее благообразие российской жизни. И тогда, и теперь не решается задача структурной перестройки экономики, опережающего развития наукоемких отраслей и высоких технологий. И тогда, и теперь Россия оказывается неспособной себя прокормить» («Литературная газета», 2004, №8).

Случилось так, что я не имел возможности воочию наблюдать завершающий период гниения советского общества, который пришелся на конец 70-х — начало 80-х годов, поскольку на протяжении нескольких лет находился в загранкомандировке в Чехословакии. Но хорошо осведомленные о происходившем люди, приезжавшие тогда в Прагу из Москвы, доверительно рассказывали: «Все разваливается, ничего не делается, никто не решается сказать правду “Самому”: боятся угробить старика. Пусть доживает свой век в иллюзии, что все хорошо». И пропаганда рапортовала об успехах, на глазах у миллионов нагло врала с телеэкранов, славословила надуманные заслуги все более выживавшей из ума бездарности. Только в атмосфере брежневского правления, являвшего собой логическое завершение, конечный продукт эволюции авторитарно-бюрократической системы, выпестованной Сталиным, могли начаться не прекратившееся и по сию пору разложение государственного аппарата, органов внутренних дел, вооруженных сил, повсеместное распространение коррупции, взлет преступности, нараставшее сращивание чиновничества и криминала.Не приходится удивляться, что в такой атмосфере появились и достигли чудовищных масштабов все последующие уродливые явления, до слез знакомые нам по событиям конца 1980-х — 1990-х годов. И меня покидает мысль: до чего же надо было довести страну и народ во времена правления Ельцина-Путина, чтобы, судя по опросам общественного мнения, значительное большинство опрошенных стали называть глухие брежневские времена лучшим периодом своей жизни!

Вероятно, в полной мере понимание острейшей, неотложной необходимости глубоких экономических реформ в середине 1960-х годов было доступно только таким людям, как Косыгин. Но он был окружен со всех сторон непробиваемыми партийными бонзами, быстро усвоившими, что Брежневу не надо никаких перемен, что больше всего он ценит стабильность, красивую, спокойную жизнь, лесть и подобострастие. Тем не менее, определенные шаги на пути к экономическим преобразованиям, как уже говорилось, предприняты были. Сейчас об этом мало кто вспоминает, все рисуется одной черной краской. Историческая память у нашего народа, увы, очень коротка. А ведь в середине 1960-х тоже была – или, по меньшей мере, намечалась — развилка. Однако все реформаторские начинания и надежды загубило вторжение наших войск в Чехословакию — реформа умерла 21 августа 1968 года.

 

10.

 

В моей жизни неожиданно для меня многое оказалось связано с Чехословакией, и хотелось бы остановиться на ее судьбе чуть подробнее. В ходе той переписки с зарубежными адресатами, о которой я рассказывал, у меня появилась подруга в Праге, Ярослава З. С ней завязались очень теплые отношения, и летом 1962 года, когда она приехала к нам в гости, я едва не связал с ней свою жизнь. Помешали родители, и, видимо, они были правы: я только что перешел на третий курс, и было совершенно не понятно, что ждет меня дальше. До этого, еще в 1958-м, моя двоюродная сестра Алла вышла замуж за сокурсника-чеха, который впоследствии стал крупным чехословацким дипломатом, и навсегда уехала в Прагу. А в 1976-м я сам на много лет был направлен туда же – на работу в международном журнале коммунистических и рабочих партий «Проблемы мира и социализма».

Поскольку я трудился не в советской, а в международной организации, то жил среди чехов и представителей более чем 60 компартий со всего света. В интернациональном коллективе журнала царила поразительно дружная, сердечная атмосфера, какая может существовать только среди единомышленников.И это не говоря уже о самой по себе чрезвычайно интересной работе в редакции. Мой сын ходил в чешский детсад, а потом в чешскую школу. Так что у меня было достаточно контактов с местными жителями, знал я прекрасно и об их подлинных настроениях и мыслях, хотя по понятным причинам они и не очень откровенничали с нами. В меньшей степени мои знания о действительных настроениях народа касаются других соцстран, куда мне доводилось не раз выезжать в командировки. Но полагаю, что чешские настроения во многом были типичны и для остальных стран Варшавского Договора. Может быть, исключение составляла только Болгария, где традиционно господствовало благожелательное отношение к нам.

Сейчас никто уже не вспоминает о том, что наряду с болгарами до 1968 года ближе и лучше друзей, чем чехи и словаки, у Союза, у русских, вероятно, не было. Это тоже давняя и глубокая традиция: еще до Первой мировой войны Т. Масарик и его пророссийски настроенные сторонники вообще выступали за присоединение чешских земель, входивших тогда в состав Австро-Венгрии, к Российской империи. После революции Прага стала одним из основных центров русской эмиграции, причем центром прежде всего культурным. Здесь были русские университетские кафедры, институты, гимназии, а такой богатейшей библиотеки, как Славянская библиотека Карлова университета, нет, пожалуй, нигде. В ней собрана практически вся литература и периодика, выходившая на русском языке с 1840-х годов (включая, весь огромный пласт эмигрантской литературы). Я, кстати, обязан именно этой библиотеке накопленными знаниями о революционном и предвоенном периодах нашей истории9.

Так вот, своими идиотскими, держимордовскими действиями в августе 1968 года наши руководители собственными руками задушили самые лучшие, дружеские чувства искренне расположенного к нам и действительно братского славянского народа. Заставили его на многие годы возненавидеть все, что связано с Советским Союзом — не только идеологию, но и культуру, язык. Хотя практически все чехи, выросшие после войны, в той или иной степени владели русским языком, после 1968-го они всячески старались избегать на людях его употребления, как и проявления симпатий к нам — дабы не быть заподозренными в пособничестве оккупантам.

Но брежневские танки раздавили не только традиционную дружбу и никогда, особенно после освобождения советскими войсками Праги в 1945-м, не скрывавшуюся симпатию чехов к нам. Одновременно — и это не менее, если не более, страшно — была задушена в колыбели, вероятно, первая подлинно мирная, демократическая социалистическаяреволюция в развитой и культурной стране, революция шедшая снизу, а не организованная сверху или извне. (Пять лет спустя сходную мирную, демократическую революцию с социалистической ориентацией задушили в колыбели американцы в Чили, организовав военный переворот генерала Пиночета и кровавую чистку в этой стране). Во всяком случае, «Пражская весна» имела все шансы стать именно такой революцией, нацеленной на придание социализму гуманного, человеческого лица. Как писал позже в книге «Холодом веет от Кремля» Зд. Млынарж, «народ видел в А. Дубчеке символ великих идеалов демократического социализма». Но Брежнев и вся кремлевская камарилья в компании с В. Ульбрихтом, Т. Живковым, В. Гомулкой (в гораздо меньшей мере Я. Кадаром) больше всего страшились именно того, что Чехословакия станет образцом для окончательного освобождения от сталинистского мракобесия, от оков казарменного социализма, моделью подлинно демократических социальных преобразований. Загубив на корню это робкое начинание передовой части чехословацких коммунистов, брежневское руководство по существу довело до конца дело, начатое Сталиным (естественно, вопреки собственным политическим расчетам), — был надолго поставлен крест на притягательности социалистических идей в мире, особенно в Европе, на будущем того общества, строительство которого формально провозглашалось исторической задачей правящей в Союзе партии.

С этого момента в самой Чехословакии все сколько-нибудь свободно и независимо мыслящие, талантливые коммунисты (и, конечно, не только коммунисты) стали вытесняться (а многие и преследоваться, лишаться работы) малообразованными проходимцами, которые воспользовались случаем, чтобы пробиться из провинциальных местечек в столицу и занять там руководящие посты. С этого же момента начался быстрый упадок других, прежде всего западноевропейских компартий, необратимая утрата ими прежнего влияния в массах. Одним из результатов этого процесса стало возникновение еврокоммунизма — уже не только антисталинского, но и антиленинского и фактически антисоветского течения, что было совершенно немыслимым для коммунистов до брежневской авантюры в Чехословакии.

Меня поражает, когда некоторые наивные люди среди прочих грехов Горбачева ставят ему в вину и то, что он «продал» Восточную Европу, «ушел» из ГДР, Чехословакии и других стран. Не спорю, может быть, цену за все это он запросил действительно слишком низкую: ведь Запад был готов тогда на любые политические и экономические уступки; вполне можно было добиться от США не словесного, тут же нарушенного ими, а законодательного, зафиксированного в документах отказа навсегда от планов включения стран Восточной Европы да и Прибалтики тоже (никто бы, думается, не стал в тех условиях торговаться с нами) в НАТО и тем более от размещения там натовских войск и баз. Но то, что нам надо было оттуда уходить, что давно пришло время подвести черту под сталинистским наследием конца 40-х — созданными на советских штыках и усилиями спецслужб режимами «народной демократии», — не вызывает ни малейших сомнений.

Не исключено, что не будь советского вторжения, Чехословакия, быть может, и осталась бы если не союзницей СССР, то, по крайней мере, нейтральной страной. Но после 1968-го и она стала одним из тех государств, где формально провозглашенный социализм оказался явлением не социальным, выстраданным и избранным на основе свободного волеизъявления народа, а геостратегическим явлением, навязанным в результате освобождения Восточной Европы от фашизма. Советский Союз который после Победы во Второй мировой войне стремился создать там защитный вал от любой новой агрессии с Запада. Именно поэтому самые обычные, рядовые чехословацкие граждане воспринимали нас оккупантами. И именно так называли всех «советских» мало что смыслившие в этом, но уже буквально с пеленок настроенные к нам враждебно пражские дети, с которыми мой сын с трех лет начал ходить в детский сад, а потом и в школу имени Зденека Неедлы (на улице Коневова в Праге-3 — на Жижкове). «Мы пять веков терпели немцев, — сказал мне однажды в порыве откровенности за кружкой пива один местный житель, — перетерпим и вас». Перетерпели — и бескровно устранили непопулярный просоветский режим в ноябре 1989-го. Слава Богу, никому в Кремле к этому времени уже не приходила в голову сумасбродная идея «спасать братский чехословацкий народ» и «защищать социализм» с помощью танков.

А тогда, в 1976-м, приехав в Прагу и не зная еще чешского, мы предпочитали на улицах либо молчать, либо говорить на каком-нибудь другом языке, но только не по-русски. И это вызывало у нас не столько раздражение, сколько стыд за наших руководителей, которые, совершив в 1968-м величайшую глупость, так и не осознали, что они натворили. А ведь на рубеже 1980-1981 годов, во времена подъема «Солидарности», то же самое едва не произошло с Польшей, где и без того люди относились к нам с почти не скрывавшейся ненавистью, а непослушных детей уже два столетия пугают именем «Суворов». На сей раз в Кремле хватило ума сдержаться, хотя, скорее всего, сыграло роль то, что мы уже увязли к тому времени в Афганистане и у нас просто не хватило бы сил сражаться на два фронта да еще при всемирном осуждении наших действий. А в том, что в Польше в случае вторжения туда наших войск пришлось бы всерьез воевать, сомнений нет никаких. По ментальности и темпераменту поляки резко отличаются от чехов — они наверняка взялись бы за оружие, а не отделывались, как чехи, мелкими, ядовитыми уколами в спину русских. Это не только могло бы ускорить развязку у нас самих, но и, очевидно, сделало бы ее более кровавой.

В период с 1968 по 1974 год у нас самих еще были какие-то шансы не допустить катастрофы. Но они не были использованы. Больше того, с того момента, как в результате мирового энергетического кризиса 1973-1975 годов взлетели мировые цены на нефть, брежневское руководство вообще перестало даже задумываться о необходимости каких-либо перемен в стране. Дряхлеющим хозяевам Кремля любые реформы стали казаться не только не нужными, но и угрожающими продлению их власти над страной. Были полностью или частично отброшены все прежние разговоры о хозрасчете, о реформах в промышленности и сельском хозяйстве. Зачем, когда и без них стало возможным закупать почти все нужные стране товары за рубежом за нефтедоллары…

И при этом никто не задумывался о создании резервов на будущее, вообще о завтрашнем дне. Подсчитано, что за полтора десятка лет в СССР было добыто столько же топлива, сколько за всю предыдущую историю страны. Это означало не что иное, как проедание запасов, принадлежащих будущим поколениям, по принципу: после нас хоть потоп! Впрочем, то же самое мы видим и в сегодняшней, уже не социалистической, а вполне капиталистической России. Ради сиюминутных интересов приносилось в жертву – как и сейчас — будущее страны. Брежневское руководство не оставило ничего ни позади себя, ни впереди. Как в домино: «пусто - пусто».

На завершающем этапе «брежневского безвластья» лживость режима достигла, по выражению Черняева, «гомерических размеров». В экономике уже вовсю царили застой и развал, финансовое положение находилось на грани краха, повсюду и во всем ощущался дефицит, люди по всей стране часами простаивали в очередях за самым необходимым. А печать, радио и телевидение бодро рапортовали о фиктивных успехах, в Кремле продолжали награждать друг друга орденами неизвестно за какие заслуги. «Апогеем маразма» — другого слова не придумаешь! – стал ввод советских войск в Афганистан. Решение о нем было принято узким составом Политбюро, без всякого обсуждения кратко- и долгосрочных последствий этой авантюры, явно спровоцированной Вашингтоном в расчете, что мы надолго увязнем во «втором Вьетнаме» и в конечном итоге рухнем, не выдержав напряжения сил. Афганская война, информация о действительном ходе которой и наших потерях тщательно скрывалась пропагандой, поставила крест на попытках ликвидировать хаос в экономике и камня на камне не оставила от остатков былого авторитета Советского Союза на международной арене.

В ноябре 1982-го завершилось бездарное, утомившее всех 18-летнее правление Брежнева. После его смерти к власти пришел Ю. Андропов, были предприняты попытки поиска новых путей. И сразу даже далекие от политики люди почувствовали, что наступает новое время, страна начинает переход на другой виток спирали исторического развития. Впервые за долгие годы возникла перспектива реальной развилки. Особые надежды у тех, кто понимал, что происходит, была связаны с публикацией стратегической по своему значению статьи, которую по заданию Андропова и под его руководством в конце года готовила в Москве большая группа разных по своим идейным воззрениям ученых-обществоведов.

Будучи в то время помощником шеф-редактора «Проблем мира и социализма», структурно я числился в Группе консультантов журнала, которую возглавлял один из таких блестящих обществоведов — Л. Степанов. Прекрасно помню, как он вернулся из Москвы, где участвовал в работе той самой группы ученых. Статья эта, кстати говоря, первоначально планировалось опубликовать именно в «ПМС», а не в «Коммунисте», как потом было решено. Степанов рассказывал, что основная задача, которую Андропов поставил перед группой, заключалась в следующем: мы должны тщательно продумать, как провести в стране реформы, создать нэп, но без нэпманов. Это было сказано совершенно определенно. Поставил Андропов и еще одну задачу: познать общество в котором мы живем. Это была исключительно важная и по-настоящему масштабная задача, без решения которой невозможно было серьезно заниматься реформированием еще пропитанной сталинистскими миазмами страны. К сожалению, ничего из задуманного Андропову осуществить не удалось. Жизнь отмерила ему слишком короткие сроки.

 

1 Желающим ознакомиться со всеми перипетиями «ленинградского дела», ощутить всю жуткую атмосферу тех лет от души рекомендую выпущенную в свет издательством «Республика» пронзительно правдивую книгу «Истины ради» (М., 2004) известного ученого-экономиста и публициста Л.А. Вознесенского. Из-за родственных связей с Н. Вознесенским он еще совсем молодым человеком провел несколько лет в лагерях по обвинению в антисоветской деятельности, но остался верным идеалам подлинного, антисталинского социализма.

2 Интересующихся проблематикой тех лет, отсылаю к книге Н. Рубина «Лаврентий Берия: миф и реальность» (М. – Смоленск, 1998), хотя и не считаю ее достаточно беспристрастной и объективной. Реконструируя события, опираясь на документы и свидетельства современников, автор утверждает, что Берия вовсе не был тем жестоким и кровавым палачом, каким традиционно принято его считать. Рубин видит в фигуре Берия одного из наиболее талантливых и прозорливых деятелей сталинской эпохи, а преступления, которые ему приписывают, считает во многом выдумкой его соперников в борьбе за власть. Он даже провозглашает его «наиболее гуманным деятелем в антигуманной сталинской верхушке». Столь же осторожно, не принимая целиком на веру содержащуюся в ней информацию, следует относиться к глубоко личной книге С. Берия «Мой отец – Лаврентий Берия» (М., 1994).

3 Вызывают немалый интерес, хотя и требуют дальнейших тщательных исследований, предположения и даже утверждения ряда авторов (Ю. Жуков, Г. Ханин, А. Елисеев, Ю. Мухин и др.) о якобы уже начинавшихся или, по меньшей мере, планировавшихся в последние два года жизни Сталина серьезных реформах в области экономики, партийного и государственного строительства, международных отношений. Пока что такого рода утверждения, подобно распространившимся в последнее время предположениям, будто Сталин вообще отошел от власти за два года до смерти, был отстранен от руководства за три дня до кончины или был отравлен соратниками, — это всего лишь версии, не имеющие под собой убедительных документальных свидетельств.

4 «Никита Сергеевич Хрущев. Материалы к биографии». М., 1989; Аксютин Ю.В, Волобуев О.В. ХХ съезд КПСС: новации и догмы. М., 1991; «ХХ съезд КПСС и исторические реальности». М., 1991; Волкогонов Д. Семь вождей. М., 1995; Данилов А.А, Косулина Л.Г. История России. ХХ век. М., 1996; Аджубей А.И. Те десять лет. М., 1989; его же. Крушение иллюзий. М., 1991; Арбатов Г.А. Затянувшееся выздоровление. М., 1991; Байбаков Н.К. Сорок лет в правительстве. М., 1993; его же. От Сталина до Ельцина. М., 1998; Гришин В.В. От Хрущева до Горбачева: Политические портреты. Мемуары. М., 1998; «От оттепели до застоя. Сборник воспоминаний». М., 1990; Шелест П.Е. «…Да не судимы будете». М., 1995; Шепилов Д. Непримкнувший. М., 2001 и многие другие.

5 Подробнее обо всем этом см. исследование Е. Зубковой «Духовный кризис общества: социально-психологические последствия» в коллективной монографии «На пороге кризиса. Нарастание застойных явлений в партии и обществе». М., 1990.

6 «Когда мне в лучших традициях сегодняшних политических стереотипов говорят: марксизм скомпрометирован в России – я это отрицаю, — пишет академик РАН Вяч. Иванов. — Не разделяя марксистских идей, я в то же время понимаю, что в брежневский застойный период очень много было сделано для разрушения общественной морали, обесценивания духовных ценностей. У власти стояли циники, в которых просто не было никакой сознательной идеологии, никаких убеждений – ни коммунистических, ни каких-либо иных. Была опора на тайную полицию, как на единственный аргумент. Были политическое лицемерие, набор выхолощенных якобы коммунистических штампов, подавление инакомыслия. И это лицемерие, этот цинизм разрушили и существовавший в стране режим, и саму страну, какой она существовала в качестве СССР и в большой степени продолжает существовать и сейчас»(«Новая газета», 2004, №67).

7 Желающих подробнее ознакомиться с этой темой отсылаю к книге воспоминаний одного из этих ученых – философа и историка Е. Плимака «На войне и после войны» (М., 2005).

8 Желающих подробнее ознакомиться с этой тематикой отсылаю к специальным исследованиям известных историков А.Н. Мерцалова и Л.А. Мерцаловой «Довольно о войне?» (Воронеж, 1992) и «Сталинизм и война. Из непрочитанных страниц истории. 1930-1990-е» (М., 1994)..

9 Поначалу я работал, что совершенно естественно, в латиноамериканской комиссии журнала. Но в 1978 году покойный ныне шеф-редактор «ПМС» К.И. Зародов почему-то выбрал меня в качестве своего очередного помощника. А поскольку он интересовался не только проблемами международного коммунистического движения (МКЖ), но и профессионально занимался исследованием истории трех российских революций, прежде всего в их связи с вызовами современной эпохи, то мне пришлось впервые погрузиться в эту далекую от меня прежде сферу. Я собирал, переводил со всех доступных мне языков и обрабатывал для Зародова материалы о деятельности коммунистических и рабочих партий мира, снабжал редчайшими книгами по истории России ХХ века из Славянской библиотеки Карлова университета. Кое-что из этих материалов мне удалось ксерокопировать и, несмотря на тогдашнюю опасность переправки такого груза через границу, привезти в Москву. Зародов не был упертым догматиком, в определенных пределах готов был искать новые подходы и интерпретации прежних и современных ему событий. Возглавлявшаяся им одно время «Советская Россия» была в период его редакторства, пожалуй, самой читаемой газетой в стране, выделявшейся на фоне совершенно засушенной «Правды». У него был огромный интерес ко всему, что касалось и новых веяний в мире, и всей новейшей истории России. Работа с ним доставляла огромное удовольствие и помогла мне по-настоящему погрузиться в те темы, которые без него так и остались бы очень далекими от меня. В решающей степени это определило и всю мою дальнейшую судьбу.

Комментарии

Интересные стихи, надо взять на заметку. Спасибо автору.