Вход на сайт

CAPTCHA
Этот вопрос задается для проверки того, не является ли обратная сторона программой-роботом (для предотвращения попыток автоматической регистрации).

Языки

Содержание

Последние комментарии

Счётчики

Рейтинг@Mail.ru

Вы здесь

ПОШЛОСТЬ КАК НАШЕСТВИЕ

Русский
Друзья «Альтернатив»: 

ПОШЛОСТЬ КАК НАШЕСТВИЕ

ж. «Свободная мысль», № 4, 2009

 

При чем тут пошлость?

Валентин ТОЛСТЫХ

 

Вообще-то, от пошлости никуда не деться, и ею не надо никого пугать. Она – неотъемлемый элемент, фермент, всего живого и жизненного. Говорят, Чехова спросили, как он относится к пьесам Генрика Ибсена, и он ответил: «Плохо. В них совсем нет пошлости». Имея в виду не отношение норвежского драматурга-романтика к мелко-буржуазной пошлости – откровенно негативное, а отсутствие в его драмах картин пошлой жизни, мастером выявлять и обнажать которую был он сам, а еще раньше – гениальный Гоголь. Так уж устроен человек и все человеческое, что без частицы и капли пошлости жизнь выглядит мертвой – стерильной и искусственной. Знаю многих деятелей политики, искусства и науки (в том числе философов), готовых, при случае, со смаком, потирая руки, рассказать «соленый» анекдот, весьма скабрезную жизненную историю, спеть частушку с «матерком». Тут есть свои таланты и «гении», и нередко в кампаниях люди состязаются, кто «спошлит» удачнее, остроумнее, оригинальнее. Многие скажут, что без момента пошлости повседневная жизнь и человеческое общение стали бы скучнее и преснее, и будут правы. Хотя любому любителю «солененького» вряд ли понравится, если его самого упрекнут в пошлости или назовут «пошляком».

В этих заметках речь пойдет об ином – о целой тенденции и процессе опошления жизни, когда пошлость из сопроводительного момента и элемента превращается в доминирующий фактор и черту жизнеустройства того или иного социума, типа людского общения и поведения. Предчувствием этой ситуации в разные времена и по-разному были озабочены Пушкин, Герцен и Мережковский, рассуждая о черни, мещанстве или грядущем хамстве. Впоследствии в противоборство с пошлостью, уже «царствующей», вступит Борис Пастернак, противопоставляя ей свою веру в чудо и силу человеческого преображения жизни — в творчество и чудотворство. Увы, пошлая жизнь, «сей омут, где с вами я купаюсь…» (А.С.Пушкин), захлёстывает и вбирает нас в себя, не спрашивая, желаем мы того или нет. В неё входит весь мутный поток повседневности с её обманами и самообманом, грубостью и внешней прилизанностью, внутренним хаосом желаний и чувств, вспыхивающими надеждами и неизбежными разочарованиями. Меняются времена и эпохи, а пошлость остается незыблемой в своих устоях и принципах, изобретательно приноравливаясь к особенностям текущей реальности. Как и почему это происходит?

Смысл термина «пошлость», как он исторически складывался, достаточно простой. Им пользовались, когда хотели сказать, что данное слово, чувство, мысль, манера поведения, поступок – избиты, надоели, наскучили от повтора, или сами по себе есть нечто неприличное, тривиальное, вульгарное. Пошлое в массовом обществе – всё площадное, выставленное на показ, особенно то, что уже скомпрометировано или по природе своей носит интимный характер. Пошло не потому, что нельзя, а потому, что ну, не надо показывать всем то, в чем можно признаться и показать лишь очень близкому и родному человеку.

А на чем пошлость «держится», чем объяснить её вездесущность и вневременной, «вечный», характер? – Держится на противоречивости, двойственности человеческой природы, в которой животное начало причудливо сочетается с началом социальным и культурным. Человек – каждый и любой! – способен подняться до самого себя, как частица и представитель человеческого Рода, и опуститься до самого себя, наглядно подтверждая дарвиновскую версию своего происхождения. Обнажая откровенно пошлый характер некоторых телепередач, Ирина Петровская фиксирует: «Превращение в обезьян. Процесс пошел». Обе эти возможности и способности заложены в одном и том же человеке, и от уровня его культурности и цивилизованности зависит, какое начало проявит себя и возобладает в каждом конкретном случае. Термин «пошлое», оставаясь негативным в оценочном плане, ничуть не постыднее и не хуже респектабельных понятий безобразное и безнравственное, хотя звучит обиднее.

Казалось бы, ну что с того, что те или иные песни, шутки или речи называют иногда пошлыми? Ведь если они кому-то нравятся, пришлись по нраву и вкусу, то что бы ни говорили специалисты, или «очень воспитанные дяди и тёти», с самим фактом «мне это нравится» придется считаться и смириться. Начнут придираться, можно ведь и «отшить», сославшись на Гоголя: «кому нравится арбуз, кому — свиной хрящик». Что, кстати, и делают многие телезрители, с видимым удовольствием и одобрением годами принимая тот же «Аншлаг» с его разношерстной и сомнительной по вкусу продукцией, «нижне — телесным» юмором и откровенным зубоскальством. Кому-то юмор переодетых «бабок» давно поперек горла, и тянется рука «выключить», но, увы, видно, что многие зрители в охотку ловят буквально каждое их слово, чих и ужимку. Невольно умеряешь свой пыл и гнев…

Вспоминаешь, как в советские времена такие же нормальные лица-зрители улыбались и хохотали, слушая зажатых цензурой Аркадия Райкина или Михаила Жванецкого. Мною не замеченные ни в одной пошлой фразе и шутке, они без заигрывания с наиболее внушаемой частью зала безбоязненно вскрывали изъяны и пороки советской действительности, вызывая смех совсем иного рода. Заниматься юмором и сатирой тогда было просто опасно, это все знали и понимали, и потому цена смеха, «шуточек», была совсем другая. Было не до пошлости – и авторам, и зрителям. Сейчас все чего-то и кого-то боятся, и потому смеются («ржут»?!) по пустякам, так сказать, наслаждаясь отдыхом.

 

Пошлость как она есть!

 

Старая тема светских разговоров ныне приобрела «вселенский» масштаб и остроту в связи с тотальностью самого процесса опошления социальной реальности. Мы выделим постсоветскую Россию, где глубинные симптомы и признаки этой проблемы-болезни проявились вполне явственно и красноречиво. Пошлой оказалась сама претензия принципа частной собственности на мировой приоритет и всевластие. Набирающий обороты и мощь кризис это подтвердил, не сказав еще своего последнего слова. «Коммунисты» и «марксисты» тут ни причем. Это – рукотворное детище самого капитализма, «всемогущей» рыночной экономики вкупе с «хваленой» демократией. Кризис, между прочим, системный, то есть капиталистического уклада и образа жизни.

Вышла наружу, стала очевидной несостоятельность идеологических установок породившего его либерализма, пошлость прокламируемых им спасительных формул-рецептов «невидимой руки рынка», «свободной конкуренции» и т.д. Вопреки всем советам и прогнозам либералов, именно третируемое ими государство оказалось палочкой – выручалочкой, на которую сегодня уповают и рассчитывают буквально все — банки, олигархи, бизнесмены, обманутые граждане. Дошло до того, что государство (например, во Франции) предлагает национализацию банков, что вообще попахивает «социализмом». Сейчас наши доморощенные либералы-идеологи на время замолчали (не зная, что предложить в качестве рецепта спасения) – вместо того, чтобы осознать и признать недееспособность и несостоятельность разрекламированной ими модели постиндустриального общества. Уже даже не мычит, а глухо молчит так называемое «монетаристское сознание», как будто его поразил столбняк. Налицо крах идеи «вечного капитализма», в лоне которого как раз и сформировался идеал мещанского бытия и быта в его классическом – мелкобуржуазном – облике и качестве.

Если верно, что идеалом всякой эпохи является она сама, очищенная от случайности, (А.И.Герцен), то базовой идеей современного массового общества является консюмеризм, потребительство, заместившее собою все высокие мысли о «веси господней», на языке религии, или свободе, равенстве, справедливости — в светском варианте. Связующей нитью и смыслом бытия человека и человечества в мещанском обществе является страсть всё иметь и всем обладать. Потребительская стихия и психология – такова питательная почва и среда, «разливанное море» для пошлости. Не потому, что отвлекает от возвышенного и прекрасного, а потому, что вполне их заменяет. Тот самый случай, когда кажется то, что так и есть (К.Маркс). Пошлость ведь нравственно всеядна и весьма изобретательна в своей угодливой приспособляемости.

В самом деле, непрестанно твердят о правах человека, его свободе от всех естественных и искусственных пут, внушают себе и другим, что всеми движет якобы потребность полноты выражения своего жизнелюбия и духовного самоосуществления. Но реальная жизнь и деятельность индивида нередко подчинена совсем другим желаниям и устремлениям, весьма далеким от высоких помыслов и целей. На первом плане – деньги и вещи, чем больше – тем лучше. Что напоминает отношение секса к чувству любви: самый добротный секс (хорошая вещь!) нисколько не компенсирует отсутствия чувства и счастья любви. Популярный оперный речитатив «люди гибнут за металл» звучит и кажется теперь не сладким, почти «пионерским», заклинанием, как прежде, а мотивом-девизом зашедших в тупик человеческих связей и отношений. Меньше всего думают и спорят о ценностях – всё больше о пользе, выгоде и цене. Как бы нелепо выглядел сегодня Сократ, который, попав на афинский рынок, воскликнул: «Как много здесь ненужных мне вещей!». Не правда ли, вечный философский спор о смысле жизни стих и перестал будоражить умы?!

Идеология и практика пошлости обрела в капиталистическом укладе и образе жизни свое объективное основание и опору. Странно, но мало кого удивляет убогость и нищета нравственного бытия и быта людей, способных расщеплять ядро атома, придумывать замысловатые приспособления и посылать совершенные корабли в космическое пространство, при этом бессильных справиться со своими инстинктами, дурными привычками и злодейскими планами. Пошлость заявляет о себе открыто и бесцеремонно в имитации реальных потребностей и проблем, как точно это определил Олег Попцов. Без какого-либо стеснения и зазрения совести, обоснования и оправдания ныне принято:

- выставлять на всеобщее обозрение богатство, добытое не потом и трудом, а посредством присвоения (приватизации) или захвата собственности, не терзаясь тем, что множество людей, не менее (часто более!) одаренных и деловых, живут скромнее, много хуже, чем они, «нувориши». Или, скажем, без стеснения претендовать на признание окружающих и – ничего не знача, быть притчей на устах у всех;

- считать (и называть) свободным рынком возможность открыто, беспрепятственно рекламировать и торговать фальшивыми лекарствами, просроченными и вредными здоровью продуктами, дипломами об образовании, рассматривая обман как ни кем и ничем неотчуждаемое право свободы продавать и продаваться;

- подменять женственность и мужественность пресловутой «сексапильностью», уродуя и деформируя тем самым полноту и богатство человеческой чувственности, измеряемое не только потенцией и состоянием половой сферы, но прежде всего способностью мужчин принимать решения и совершать поступки, женщин – быть хозяйкой дома и фактически, в демографическом плане, определять будущее всего рода «гомо сапиенс»;

- лишать культуру высокого призвания в благородном деле очеловечивания человека и внедрении гуманитарного начала в его жизнедеятельность, превращая её в служанку прихотей, капризов и всевозможных предрассудков индивида, то и дело оправдывая всевозможные отклонения от моральных норм и традиций, деформируя тем самым человеческую индивидуальность, и т.д.

Этот список захваченных и захватанных пошлостью сфер и предметов человеческой жизни и деятельности читатель легко продолжит сам, и обязательно выйдет на сферы и темы общения, искусства и моды, как наиболее подверженных «заразе» пошлости и, я бы сказал, даже подведомственных. На них стоит остановиться специально, поскольку помимо приступов «первобытной» дикости и варварства пошлость в её современном обличии часто и наглядно проступает в так называемых пороках культуры, более изощренных и опасных, чем любые инстинкты, «рефлюксы», дикой природы. Удивляемся, откуда взялись, «повылазили», нынешние маньяки инцеста, порнографии и педофилии?! Да все оттуда, из дремучего дикого первородства, но теперь уже в одеянии культурности и цивилизованности, разумеется, мнимой, а не настоящей. Тут не только мат и «блатняк», на что обычно ссылаются критики «массовой культуры». Цивилизация и культура породили множество других постыднейших и унизительных проявлений пошлого общения, бытия и быта, по своей бессовестности и наглой настырности превосходящие все известные нормы и формы нецивилизованности и бескультурья.

Пошло выдавать себя – такого как есть! – за кого-то другого (или другую), выдавая макияж и обыкновенное притворство за неординарную натуру и индивидуальность, которой нет и в помине. Эта рукотворная пошлость особенно наглядно проявляет и чувствует себя в сферах моды и искусства.

 

На ярмарке тщеславия

 

Начнем с моды, которая, если к ней внимательно присмотреться, менее всего есть «дело вкуса», как любят её представлять и трактовать. Она скорее – дело и сфера тщеславия, т.е. соперничества, способ выделиться, показать себя, прославится и, пусть, внешне, выделиться среди других, их превзойти. Коварство же моды в том, что, выделяя, она тут же тебя уподобляет, делает тебя или какое-то явление похожим на других, таких же «модников», как ты. Известен и мудрый совет: культура человека состоит в умении чуть-чуть отставать от моды, оставаться верным себе, своим вкусам, принципам.

Вспомнил давний эпизод. В 1963 году, будучи в командировке, посетил Дом одежды и быта в Праге (на Пшикопе). В разговоре с замом директора Иржи Д. спросил коллегу, чем объяснить, что чехи одеваются лучше, более стильно, чем мы. Он долго уходил от прямого ответа, но чешское пиво его «разговорило», и он дал ответ, который я надолго запомнил: «Мы наших людей одеваем, а вы своих – наряжаете». И я задумался. Действительно, мы в массе своей выглядим – неважно, богато или бедно – ряжеными. Как будто всё, что на нас одето, взято напрокат, на время и взаймы. И так не только в одежде, но и в более серьезных областях жизни – в политике, в воззрениях и убеждениях, в повально-свальном увлечении продукцией массовой культуры, и т.д. Ныне – наглядно.

Возьмите сферу политики и обслуживающей её идеологии, где пошлость можно встретить буквально на каждом шагу. Модно слыть демократом, применяя на практике весь набор большевистских методов и средств. Сейчас, вот-вот, все станут «патриотами» и «государственниками», продолжая держать деньги в зарубежных банках и учить собственных детей в тамошних колледжах и университетах. Модно ратовать за свободу слова и плюрализм, так и не научившись слушать и слышать кого-либо другого, кроме себя самого и вышестоящего начальника. Модно обличать всё, чему поклонялся вчера, и поклоняться тому, что вчера обличал. В том, что в стране произошло и происходит, виноваты все – Горбачев, Ельцин, Путин, теперь добавится еще и Медведев, но не ты лично, и не наши «бог знает, какая» элита и интеллигенция, поджавшие хвост и продолжающие возмущаться «в тряпочку». И, пожалуй, самое постыдное – повальное увлечение новыми воззрениями, идеями, лозунгами, терминами (вроде «стабильности», «суверенной демократии», или «дискурса», «мейнстрима», «хай-трека» и прочего словесного хлама). Все это – не пережито, не выстрадано, толком не осмыслено, взято напрокат, заимствовано или навязано извне. Предметом же особого внимания должна стать пошлость вездесущей рекламы. Её бездарность и безвкусица (за редким исключением) защищена броней денег и принципа, однажды сформулированного в клубе «Свободное слово» Владимиром Познером: « За что боролись, на то и напоролись… Свободное и ни от кого не зависящее телевидение не существует нигде в мире, и то, которое называется общественным, является коммерческим, первейшая цель которого – зарабатывать деньги». Вот так-то!..

Другая сфера – искусство, которое, по словам чтимого мною Александра Ивановича Герцена, не брезгливо и может всё изобразить. Но есть и предел, камень преткновения – это мещанин и мещанство, с его пониманием добра и зла, красоты и безобразия. Давно замечено, что искусство легче переносит и чувствует себя в нищете и роскоши, чем в довольстве и сытости. Ему явно не по себе в чопорном, прилизанном и расчетливом доме мещанина, где искусство сведено к роли внешнего украшения, обоев, мебели и шарманки, где царит дух самодовольной жизни, пораженный страшной заразой – вульгарностью. Таков эстетический идеал капитализма и его искусства, и мы его сейчас охотно и рьяно осваиваем и внедряем в постсоветской России.

Мещанством была заражена и советская культура вместе с искусством, по-своему его понимая и борясь с ним под знаком преодоления «пережитков капитализма». Помню, ругали, посмеиваясь, цветы с геранью на окнах, мраморных слоников на комодах, ковры с нарисованными лебедями, фильмы и романы с «мещанской» психологией. Излишне рьяно «блюли» нравственность, считая пошлыми сцены насилия и чувственной любви, о чем спорили и с чем не соглашались многие художники и критики. Критиковали и высмеивали как заграничную, так и свою, зарождающуюся, моду. В 60-х годах, в текстильном институте (ныне им. Косыгина), где я преподавал философию и эстетику на факультете прикладного искусства (тогда единственное учебное заведение по подготовке специалистов-модельеров), усилиями студентов-комсомольцев были созданы «музеи» сатирической моды – отечественной и зарубежной. Устраивались выставки — вернисажи, где под гомерический хохот собравшихся демонстрировались «достижения» нашей легкой промышленности (особым вниманием пользовались образцы нательного женского и мужского белья, а также верхняя одежда), и моды «привозной», западной.

Вспомнил прошлое, посмотрев фильм «Стиляги», разрекламированный в качестве «главного фильма года» и отмеченный на днях «НИКОЙ». Так случилось, что в 1955 году, когда происходят события в фильме, Леониду Ярмольнику был всего годик, а Валерий Тодоровский еще не родился, в то время, как мне было уже за двадцать. Как раз в эти годы я был комсоргом факультета в Одесском госуниверситете и хорошо помню – в событиях и лицах – то время. Да, «стиляги» были, на них в основном смотрели с усмешкой, и мало кто принимал их «вызов» всерьез. Не знаю, как у других, но в Одесском университете со «стилягами» не боролись, из комсомола за «узкие» брюки никого не исключали. А дискуссии были, и на Дерибасовской, главной улице, остроумно кем-то поделенной на две стороны – «Пижон-стрит» и «Гапкин-штрассе», по вечерам фланировали и переругивались защитники и противники новой моды. До мордобоя и наказаний дело не доходило. Диссиденты появились позже, в конце 60-х годов, и фильм Валерия Тодоровского косвенно это подтверждает, так как его герои-«стиляги» ничего серьезного и внятного по смыслу, пусть в форме «демонстрации», не выразили, ни слова не вымолвили. Поэтому не надо задним числом превращать их в «карбонариев», которые появятся гораздо позже и на более серьезной почве, чем поклонение моде.

Не думаю, что фильм кого-то по-настоящему заденет, «впечатлит», увлечет на фоне нынешней нелепой моды – «от пупка до лобка», как я её условно и кустарно определил. Простите, тогда, в пору «нехваток и очередей», скудного личного гардероба (студент Валентин Толстых, сын инженера-строителя, все студенческие годы носил перешитые матерью отцовские брюки- галифе и первый костюм приобрел на втором курсе аспирантуры), было не до моды. Говорили: «с жиру бесятся», и «стиляги» выглядели весьма экзотично, и большинство молодых людей своим внешним обликом, действительно, раздражали (ведь мода требовала затрат и свободного времени). Мудрый Кант полагал, что лучше быть всегда дураком по моде, чем дураком не по моде, но для Одессы того времени сие было «без разницы», в итоге все равно останешься дураком или в дураках. Скромный по своим художественным достоинствам фильм «Стиляги» подтвердил старую истину: в искусстве не только жизненная правда, но и вымысел художественный нуждаются в историчности и достоверности.

Может быть, я отстал от эпохи, чего-то важного в ней не заметил, но продолжаю любить искусство и с горечью наблюдать, как экран, подмостки сцены и страницы романов заполняет пошлость во всех её видах и проявлениях. Как ради того, чтобы завлечь, затащить зрителя в зал, читателя — купить книгу, авторы соревнуются между собой в откровенности и бесстыдности преподнесения любых естественных и противоестественных ситуаций, поз и положений. Это делается также прямо, как публикуются все «жареные» приглашения «интимных услуг» в «Московском комсомольце». Наступление пошлости на нравственные и эстетические устои культуры достигло ныне апогея, и кажется, что уже ничего нельзя придумать пошлее и откровеннее, тиражируя раз найденное, избитое и назойливое, например, в субботних и воскресных концертах первого и второго телеканалов (с Басковым и Галкиным во главе). Помимо трафаретности самого зрелища-каллажа, сотканного из похожих одна на другую песен, с абсолютно банальными и непоэтичными текстами, заемными интонациями и изрядно надоевшими кривляниями — «подтанцовками», мешает наглая манера пения «под-фанеру». И это происходит в стране великой поэзии и музыкальной культуры, которая сегодня захвачена и, простите, загажена пошлыми «заёмщиками» чужого, даже не попробовавшими выдумать, «показать», что-то свое, наверняка, более интересное, если человек хоть мало-мальски талантлив. Действительно популярное искусство превращено в «попсу», как будто не было Нины Руслановой, Клавдии Шульженко, Людмилы Зыкиной, Леонида Утёсова, Марка Бернеса, Муслима Магомаева, Иосифа Кобзона, Льва Лещенко, прежней Аллы Пугачевой. Исполнив «вживую» (не без вызова!) в праздничном концерте 23 февраля песню о Москве, 93-летний Владимир Зельдин преподал урок всем молодым талантам – «фанерщикам», что такое настоящее искусство и действительно человеческое, творческое отношение к нему.

То, что в 70-х годах прошлого столетия наблюдалось как тенденция мещанского вкуса и психологии, в настоящее время превратилось в целый мейнстрим торжествующей эстетики гламура и глянца как высшего достижения современной художественной культуры. Выработав и представив в виде морального образца – «Дом 2», с соблазнами и склоками выморочного секса, лишенного какого-либо чувства, и образца юмора – пошлый «Комеди Клаб», подменившего остроумие острословием, в основном, ниже-поясного характера и масштаба. И тут уже не надо ссылаться на «тлетворное» влияние и корить во всем Запад. Опошление всего и вся есть наше самодельное изобретение: таков естественный и неизбежный результат олигархической закваски нашего жизнеустройства, массовой потребительской страсти нашего доморощенного «капитализма». С его культом богатства и роскоши, с одной стороны, и массового психоза дешевого гедонизма и «вещизма» – с другой.

Думаю, только я, отвечая на заглавный вопрос, скажу, что чувствую себя в этой ситуации преотвратно. В атмосфере разрешенной вседозволенности мы зашли слишком далеко, чтобы можно было вытащить себя из трясины пошлости посредством разговоров и увещеваний. Нужны какие-то другие, более решительные меры, а какие именно – я не знаю. Но одно знаю и могу напомнить тем, кто не знал или забыл: становление человеческой нравственности началось с запретов, а не разрешений. С запрета на людоедство, сначала – внутри своего племени, потом и всех других; вслед за этим – запрет на инцест, кровосмесительные связи и отношения, и т.д. и т.д. Сейчас границы табу расползлись и распылились, границы прав человека размылись до прямой угрозы существованию человеческого Рода, и если человечество не задумается и вовремя не одумается, нашествие всемирной пошлости окажется угрозой посильнее ядерной и бактериологической войны.

Может быть, последовать известному совету, и что-то существенное изменить в консерватории ( М.Жванецкий), в самом обществе и образе жизни?