Вход на сайт

CAPTCHA
Этот вопрос задается для проверки того, не является ли обратная сторона программой-роботом (для предотвращения попыток автоматической регистрации).

Языки

Содержание

Счётчики

Рейтинг@Mail.ru

Вы здесь

НАСТОЯЩЕЕ БУДУЩЕЕ

Русский
Друзья «Альтернатив»: 
Разделы: 

НАСТОЯЩЕЕ БУДУЩЕЕ:
без утопии и возврата в прошлое

 В.И.Толстых

«Почему вокруг такие потёмки?». Предисловие.

Темой Будущего я заболел и увлекся в далекие 70-е годы прошлого столетия, когда по поручению дирекции института философии взялся за реализацию общественного (партийного!) заказа создать труд «Социалистическое общество» в качестве руководителя авторского коллектива и ответственного редактора. Параллельно и одновременно с этим работал над монографией «Образ жизни. Понятие, реальность, проблемы», до этого написав (в соавторстве) статью «Социалистическая цивилизация» для популярного тогда «Журналиста». Во всех этих случаях затрагивались и рассматривались разные аспекты темы будущего человечества вообще, Советской России – в частности.

В 80-х годах интерес к данной проблеме необычайно вырос и обострился: потерпело фиаско хрущевское обещание «войти в коммунизм»; были произнесены отрезвляющие слова Юрия Андропова о том, что мы не знаем общества, в котором живем; не только провокацией окажется антисоветский вопрос одного из диссидентов  — доживет ли СССР до 1984 года?; в общественном словаре появятся термины и понятия застой, обновление, перестройка, поставившие под вопрос судьбу самого Советского Союза. Крах СССР и коммунистического проекта будет воспринят и истолкован как «конец истории», торжество либеральных ценностей и жизнеустройства мира «золотого миллиарда». Хотя победа и укрепление позиций капитализма нисколько не прибавило ему оптимизма и уверенности в своих силах и будущности.

В 90-х годах прошлого и в начале нынешнего столетия старая тема кризисного состояния мировой цивилизации вновь обострится, выдвинув на первый план поиск новой системы ценностей, чтобы преодолеть и восполнить свою парадигмальную недостаточность. В центре внимания оказалась глобализация – феномен крайне противоречивый по своей природе и восприятию, в научной литературе и публицистике получивший разноречивую и спорную трактовку, разделившую общественность на его приверженцев и ярых противников. Мое желание разобраться в сути и реальном содержании процесса глобализации выразилось в предложении сделать его предметом комплексного исследования в рамках Фонда Горбачева, активном участии в создании итогового доклада и разработке индивидуальной темы «Глобальные вызовы и поиски ответа: социокультурный аспект»,1а также обсуждении экспертным сообществом проблемы будущего человечества — «Миропорядок ХХ1 века: ноосфера или зоосфера?»2. Параллельно издательство «Русский путь» выпустило в 2003 году книгу «О стратегии российского развития», где я выступил в качестве автора идеи и руководителя проекта, большого (коллективного) аналитического доклада.3 В составе коллектива ученых представлял Институт философии в исследовательской программе Отделения общественных наук РАН, являясь автором статьи — доклада «Будущее цивилизации в контексте диалога культур».4

Фиксируя мой давний интерес к теме и проблеме, хочу предупредить, что данное сочинение не является компиляцией или репродукцией когда-то выработанных и сформулированных мыслей и суждений. Это попытка на базе уже сделанного пойти дальше и сказать нечто более определенное и весомое по актуальной теме. Поэтому обозначу ключевые идеи и установки, которыми я руководствовался в изложении своего видения темы и смысла проблемы.

Исхожу из очевидного и обнадеживающего (во всяком случае, для меня) факта и убеждения, что современное человечество вплотную подошло к оплаченной страданиями и ожиданиями многих поколений мысли создания более человечного жизнеустройства, справедливого и солидарного миропорядка, позволяющего без насилия, посредством диалога культур и цивилизаций разрешать возникающие противоречия, споры и конфликты. Появляется исторический шанс для возрождения великой идеи гуманизма, изрядно дискредитированной мировыми катаклизмами и, тем не менее, сохраняющей свою ценность и живительную силу.

Могут спросить — так ли это? И задать трудный вопрос – насколько оправдан такой оптимизм и вера в то, что человек и человечество окажутся на высоте своих созидательных возможностей и ответственности? Сегодня вряд ли кто в мире из здравомыслящих людей отважится ответить на эти вопросы утвердительно, выразит сколько-нибудь аргументированную уверенность в завтрашнем, даже не «светлом», а хотя бы в сносном, благополучном, мире. Вообщем, оснований для скепсиса и уныния – более чем достаточно. До недавнего времени причину неблагополучия и всё усиливающегося кризиса мировой цивилизации видели в его социальной неустроенности и ущербности, в кризисе идей и проектов будущего планетарного бытия. Казалось, всё разрешит спор либерализма с коммунизмом, который разрешился победой либерализма, увы, не разрешившей ни одного из противоречий и антиномий, породивших сам спор и конфликт.

Здесь надо вспомнить еще одну ключевую идею темы будущего, более древнюю, чем гуманизм, – идею мировой интеграции, единства человеческого бытия. Конечно, велик соблазн выдать за нее сегодня интегрирующую мегатенденцию глобализации, обусловленную совсем другими процессами, мотивами и интересами, чем некогда заданный порыв и прорыв к мысли об универсальности эволюции человечества, таящей в себе даже некий телеологический смысл (нечто вроде «светлого будущего человечества»). Именно так, в виде броска мысли и воображения (Эпикур) эта идея была сформулирована более двух тысячелетий назад первыми греческими философами, израильскими пророками, конфуцианцами и даосистами в Китае, буддистами и джайнистами в Индии, став мыслительным образом всепланетарного сообщества. Разумеется, глобализация, как она реально, фактически, себя проявляет и явочным порядком реализует свою «соединительную» роль и функцию, ничего общего с древней «задумкой» не имеет. У глобализации свои цели, ограничения и пределы, определяемые характером и логикой развития техногенной цивилизации (не говоря об интересах транснациональных корпораций). Но было бы глупо отрицать и пренебречь хорошей идеей, давно придуманной и обращенной в далекое (наше!) будущее. В споре со своими оппонентами я советовал вдуматься в придуманную древними китайцами идею мировой гармонии: они первыми высказали мысль о возможности её постижения не только борьбой противоположностей, но и путем согласования, сбалансированного взаимодействия всех имеющихся элементов многообразия.5

Важно при этом определиться внутри взаимоотношений самой триады прошлое-настоящее-будущее. Время необратимо, это движение от прошлого к будущему через настоящее. Но можно ли вывести и понять будущее, глядя на него из прошлого, во многом насквозь самонадеянного и консервативного, равно как и из настоящего, зыбкого, проблематичного и полного «мировых загадок»? Прошлое слишком архаично и привычно, подозрительно относится ко всему новому и необычному, воспринимая их как покушение на вечные ценности. А настоящему мешает самодовольство, суетливость и неготовность с пониманием и достоинством встретить вызовы современности. Порой прошлое и настоящее объединяются против назревающих изменений и перемен, занимая позицию ползучего реализма (позитивизма) или осознанной бесперспективности.

Вопрос, который сейчас интересует многих – есть ли у человечества будущее, какое именно, и какой выбор предстоит ему сделать в ситуации нынешнего распутья? – действительно судьбоносный, равный знаменитому выбору — жизнь или смерть?. На него предстоит ответить, одновременно, памятуя о прошлом и не покидая грешную реальность современности, трезво представляя себе исторические возможности и перспективы, так сказать, с высоты птичьего полета, с позиции «проектного мышления». Пытаясь на него ответить, искренне и по возможности убедительно, я вспомнил факт-событие, которое произошло четверть века тому назад. В 1983 году «Литературная газета» (№ 29, июль) в дискуссии по поводу вышедшего тогда в свет романа Александра Проханова «Время полдень» поместила мой отклик – объемистую статью «Космос – в человеке!». Где, отталкиваясь от романа, я высказал и некоторые суждения и более общего характера, связанные с темой Будущего человечества. Не буду их пересказывать, а лучше сошлюсь на читательский отзыв, полученный мною в виде частного письма – от свердловского архитектора промышленных сооружений Эдуарда Васильевича С., которому, как он представился, было 44 года (моложе меня на целых десять лет, близкого мне по духу и настроению). Привожу начало письма, без купюр.

«Уважаемый д-р В.Толстых! Как мне хочется с Вами поговорить! Ваша статья в «Литературной газете» в дискуссии по роману Проханова – редкая по проницательности, и мне кажется, Вы меня услышите, хотя говорить я хочу не о литературе, а о философии (не будучи философом, но пережив эту философскую тему «нутром»).

Тягостный затеян спор, так как затронутые темы вечны, и если одни люди отспорили, то приходят новые, подросшие, и спор затевается всё о том же. Тягостный, видимо, лишь для меня, потому что, сознаю, такие споры необходимы. Их рождает жизнь. Но для меня в них есть уже некий печальный признак, как для древнего старика, который видит, как его дети, а затем внуки и правнуки живут, увы, повторяя его же ошибки, в доме ничего не меняется, всё те же скандалы, измены, добро и зло соседствуют, не меняя жизнь существенно, только всё это в других, более современных декорациях. Надежды на то, что истина восторжествует, что придёт, наконец, ясный ответ на вопрос «Дядя, как жить?» — нет. Видимо, это и есть та единственная истина, что все остальные истины спорны.

И, однако же, хочется, с ничтожной надеждой быть услышанным (каждый ведь уверен в «своей» правоте), попытаться дать ответ на тот вопрос, слегка затронутый в споре, в котором – я чувствую – Вы очень сильны. Этот вопрос когда-то задел меня и заставил мучиться много лет, с ужасом наблюдая, как (как у Иеронима Босха на его картинах) общепризнанное «добро» превращается в зло. Действительно ли прогресс — технический прогресс?» …

Тут следует остановиться и пояснить, о чем шла речь. Роман Проханова привлек внимание общественности своим умонастроением. Фиксируя её в самом общем виде, авторская мысль заключалась в том, что живем мы в «технизированное время», когда машины и технологии властно вошли в бытие и быт, в корне меняются наши уклад и образ жизни, а мы сами этой сверхскоростной и сверхмощной машине не соответствуем, поскольку расщеплены, двойственны, не завершены. Это умонастроение я назвал «по меньшей мере, спорным», полемически заявив, что желания участвовать в строительстве подобного «будущего» лично у меня нет. Хотя, перебивая себя, при этом отметил, что спор идет отнюдь не о технике, которую, конечно же, следует внедрять во многие сферы человеческой жизнедеятельности на правах «домашнего животного», не упустив из виду момент соответствия (или несоответствия) технического прогресса психологии и поведению современного человека. Даже поспорил с любимым писателем Валентином Распутиным, решительно осудившим и отринувшим «безоглядный и бездушный технический прогресс». После обнародования знаменитой «Тайны Черного Ящика» Эвальда Ильенкова6, еще в 60- годах развенчавшего ложь и «научного» обожествления, и ненаучных попыток «разоблачения» всякого рода «прогрессов», вопрос о собственно человеческом содержании и ценности технического оснащения вышел на первый план. И пишущие на эту тему стали внимательнее и строже судить о духовной составляющей жизнеустроительных усилий и порывах души и воли человека. В самом деле, ведь можно строить «прекрасный, яростный мир», а самому оставаться расщепленным и жить «по старинке», подобно прохановскому герою – инженеру Ковригину, или, хуже того, считать себя вполне свободным человеком и целостной личностью, затрачивая свой талант и профессионализм на создание цивилизации сытой одномерности и комфортного одичания, как сплошь и рядом наблюдаешь в современной действительности любого из миров.

Так о каком будущем мечтают и пекутся человек и человечество ныне, прокладывая дорогу к нему насилием, неимоверным числом людских страданий и жертв, оставаясь такими, «прежними», какие они есть? Какой жизнестроительной философией они вдохновляются и какая психология направляет и движет их желаниями, мыслями и действиями в осуществлении их самых заветных помыслов и целей? Почему люди так легкомысленны и наивны, чтобы не сказать – глупы, упорно доверяются самым сомнительным мыслям и советам различных философских доктрин и идеологий, заведомо влекущих к ложным идолам, рано или поздно обязательно опознанным?

Суть вопроса и предмет тягостного спора я увидел не в том, чтобы доказывать, является техника или тот же консюмеризм благом или злом, а в том, насколько и в чем именно развитие науки, техники или искусства совпадает – не совпадает с развитием человека как существа целостного и гармонично развитого, по Марксу, свободной индивидуальности. Оговаривая сразу, что критика и неприятие техноцентризма не означают для меня предпочтение, скажем, антропоцентризма. Мои опасения скоро подтвердились пляской Св.Витта вокруг прав человека, в настоящее время принявшие форму открытого психоза и маразма, покрывающих самые отвратительные проявления дикости и варварства. Проблема Будущего человека и человечества оказалась сегодня под невиданной ранее угрозой, имя которой – САМОУНИЧТОЖЕНИЕ, самостериализации, осуществляемой под знаком и флагом прекраснодушных фраз и деяний, вроде «инновационного», «информационного», «посттехногенного» развития, глобализации и локализации, демократии и мультикультуризма.

Мой свердловский почитатель точно и вовремя уловил эту мега-тенденцию цивилизационного развития, предельно выразительно и красноречиво описав ситуацию в заключительных строках своего письма.

«Понимаю, что после всех моих обвинений в адрес ни много ни мало – всего человечества, правомерен вопрос, столь любимый Паниковским: «А ты кто такой?!» Что ж, я сознаю, что я ничтожная, временная величина, у которой настолько развито сознание в ущерб бессознательному, чувство страха в ущерб чувству любви, что для совести, способности к самопожертвованию в ней не осталось места. И вот вся жизнь моя наполнена тихим страданием от присутствия этого сознания, и я чувствую себя глухонемым, догадавшимся, что у людей есть еще какое-то бесценное качество, которого я лишён, это качество – способность к самоотречению, её у меня нет, но есть безграничное сознание и страдание, что её у меня нет.

Понимаю, знание этого кошмара, несомого процессом техники, лишает сил, делает жизнь печальной, а выручает нас лишь наша способность отказываться верить в то, признавать то, что признавать никак не хочется. «Это не так, потому что мы не хотим, чтобы было так» — вот подоплёка многих споров с пессимистическими мировоззрениями. И далее следует громоздкая аргументация, которая просто не нужна, ибо главное – не она, а нежелание признать то, что признать страшно.

Пусть жить без техники сегодня нельзя, как наркоманам без героина. Согласен. Но разве можно на этом основании перестать считать зло злом и называть его добром и верить в то, что зло уже добро?

Почему вокруг такие потёмки?»

Поистине потёмки, подумал я, вспомнив знаменитый «Закат Европы» Освальда Шпенглера, где та же тема и проблема были сформулированы более определенно, четко и жестко. Немецкий философ назовет их исток и причину – появление и доминирование западной идеологии антропоцентризма с его историзмом «линейной направленности» и технобюрократическим своеволием, опирающимся на фаустовскую культуру и человека. Меня тогда привлекли и одновременно смутили некоторые категоричные формулировки Шпенглера, в частности, такие – факты важнее, чем истина, а опыт важнее знания; человечество – пустое слово, фантом в ряду богатства форм действительной жизни, и многие другие, которые его критики окрестят «плоским позитивизмом», «героическим пессимизмом», «свинцовым фатализмом» и прочее. А привлекли желание и цель, которые подвигли Шпенглера написать свою книгу – поиск образа мира, в котором можно жить, а не системы мира, которую можно умозрительно адаптировать. 7 Сегодня автор «Заката Европы», «Человека и техники» интересен современному человеку не только судьбой своих прорицаний, но и претензией на то, что с появлением его главной книги люди перестанут «смотреть на будущее, как на неписанную доску, на которой находится всё, что кому вздумается».8

Насколько оказался прав, и подтвердился ли вообще прогноз Шпенглера, увидим дальше, но, думаю, будет жестом справедливости уже в предисловии сослаться на имя и авторитет именно этого мыслителя. Как, впрочем, и другого, на мой взгляд, предвосхитившего и предложившего еще пятнадцать столетий назад современное видение и понимание темы-проблемы Будущего человека и человечества. Я имею в виду Августина Блаженного, поставившего интересующий нас вопрос следующим образом: «Совершенно ясно теперь одно: ни будущего, ни прошлого нет, и неправильно говорить о существовании трех времен – прошедшего, настоящего и будущего. Правильнее было бы, пожалуй, говорить так: есть три времени – настоящее прошедшего, настоящее настоящего и настоящее будущего. Некие три времени эти существуют в нашей душе, и нигде в другом месте я их не вижу; настоящее прошедшего – это память; настоящее настоящего – его непосредственное созерцание; настоящее будущее – его ожидание».9

Данное здесь определение Будущего представляется мне точным, емким и удивительно продуктивным в раскрытии современного восприятия и толкования данного феномена. Будущее и в познавательном плане и по своему реальному смыслу есть именно ожидание, т.е. нечто желаемое, чаемое, искомое, воображением представляемое. Но это ожидание, по Августину, должно быть настоящим, т.е. жизнью и бытием подлинным, неподдельным, истинным. Так сразу отсекается всё, что, может быть, является и вполне мыслимым, но, все-таки, не настоящим.

Что ждет цивилизацию в будущем, и на что мы, её обитатели, можем надеяться, как спрашивал в таких случаях Кант?

На распутье…

 

Тема будущего говорит сама за себя. Пренебречь будущим или отказаться от него невозможно, как нельзя отменить время. О будущем как времени и некоем бытии, типе и образе жизни преимущественно и пойдет речь в данном тексте. Обращаться к прошлому буду лишь по необходимости, в основном, чтобы сравнением подтвердить сказанное, и больше придется погружаться в настоящее, из которого будущее проистекает, прорастает, обретая собственное содержание, вес и статус. Читатель от этого только выиграет: отвечать на заглавный вопрос придется без мешающих поиску истины уверток и околичностей.

Начну с заглавия, где нынешнее состояние современного человечества определено как распутье, или бифуркация, с чем я полностью согласен. И попробую смысл и содержание этого состояния раскрыть. Разумеется, так, как я его вижу и понимаю. Распутье, распутица – это время и состояние бездорожья, путаницы и дезориентации, если толковать их буквально. Сродни тому же «кризису», когда видят в нем лишь его разрушающую силу, не замечая того, что он предполагает и обновление, освобождение от всего изжившего и устаревшего. Вот и распутье (бифуркация) содержит в себе момент позитивный, строительный, ибо ситуация раздвоения и разветвления ставят субъекта, в данном случае – человека и человечество, перед выбором, возможностью продолжить или начать жизнь новую, подобно тому, как распускаются, цветут и плодоносят распухшие от желания почки цветов и деревьев. И в познавательном ключе распутье может привести к распутыванию узла той или иной жизненной проблемы.

Правда, в нашем случае позитивное решение проблемы выглядит весьма проблематично. Ссылки на то, что человечество в прошлом уже не раз оказывалось на крутых поворотах, виражах, и, в конечном счете, выход всегда находился, мало обнадеживает. Вроде примера с неолитом, на смену которому пришла цивилизации, форма более высокая, чем варварство каменного века; или надежды на то, что постиндустриальная эпоха логично сменит и заменит индустриализм. Однако то будет вопрос о связи понятия будущего с понятием прогресс, не простого в прошлом, а ныне, на фоне дискредитированных гуманистических ценностей – тем более.

Поясню. Человек давно понял, что будущее не обязательно будет лучше прошлого и настоящего, и порой искренне и с сожалением расстается с обычаями, нормами и формами прежних времен и эпох. Руссо, по нутру своему просветитель, не случайно восстал против «прогресса культуры», который сопровождается падением нравственности, глушит в человеке голос природы и разума. Это он впервые публично и громко усомнился в самой идее прогресса, ныне, заметим, произносимого редко и неохотно. Его романтический призыв «Назад, к природе!» не следует понимать и трактовать в духе голого натурализма и недооценки значения общественных связей людей. Тут всё было гораздо глубже и интереснее, чем принято думать (дальше поговорим об этом обстоятельнее). Хорошо бы вспомнить, кстати, и шельмуемого сейчас Маркса: отдавая должное «цивилизующей роли» капитализма, он добрым словом вспоминал и древность, скажем, ту же античность, считая её культуру более возвышенной и человечной, чем современная ему буржуазная цивилизованность.

Годы и опыт подвели меня к мысли, которую раньше я подвергал сомнению, либо вовсе отвергал. К той, что будто бы нет и быть не может объективных критериев прогресса. Сейчас мне импонирует определение прогресса как роста устойчивого неравновесия (Акопа Назаретяна). На мой взгляд, вполне адекватное современным представлениям о многомерности и нелинейности социокультурной эволюции человека и человечества.10 А в понимании «неравновесия» я и сейчас придерживаюсь взгляда, высказанного в статье «От классовых приоритетов к общечеловеческим ценностям» (четырех авторов, включая меня), опубликованной в философском альманахе «Квинтэссенция» (1991).11 Ответ искали в толковании понятия всеобщего, настаивая тогда на мысли, что главное противоречие времени заключено не в отношениях между общечеловеческим и индивидом, а между общечеловеческим и групповым, образующим это целое социумом. Однако, с той поры многое произошло и изменилось и в мире, и в российской действительности, что побудило меня весьма радикально изменить свой подход к теме и понимание проблемы будущего (пишу эти строки в момент разгара мирового финансового и экономического кризиса, когда вновь ожили и зазвучали хорошо знакомые понятия и термины – рецессия, депрессия, коллапс и т.д.). Снова, который раз за последние сто лет, мировое сообщество с тревогой и мрачными предчувствиями задумалось о будущем, уже не далеком, а буквально о завтрашнем дне и ближайшей перспективе своего бытия.

В чем именно состоит и выражается нынешний кризис мировой цивилизации — чем отличается он от прежних катаклизмов, и какой выбор человечеству предстоит сделать «здесь и сейчас»? Вопрос столь же законный, сколько и традиционный. С той разницей, что резко и жестко изменилась сама познавательная ситуация, в которой придется искать ответ. Она настолько необычна и сложна, что помимо поиска иных, чем привычные, способов и средств разрешения проблем, возможно, понадобится и переформулировать сам вопрос. Фукуямовский вердикт «конец истории», по-своему фиксировал некий результат и рубеж в развитии мира, предлагая одновременно задуматься над тем, что будет дальше и в какую – пока никому неизвестную – стадию развития или существования входит человечество. Что мир стремительно меняется, видно и невооруженным глазом, непонятно, каким он может стать уже к концу нынешнего столетия. Это вряд ли кто сможет предсказать, хотя попытки, безусловно, будут.

Преобразуя известную формулу Маркса, можно сказать и так: «До сих пор философы пытались мир изменить, а дело заключается в том, чтобы его объяснить». Потребность в осмыслении и осознании общемировой ситуации пробуждается и становится острой по мере того, как все чаще и сильнее некие «сейсмические толчки» сотрясают здание современной цивилизации. Немногие придают этим толчкам — сигналам достойное внимание и значение. Предостаточно крепких слов-терминов и характеристик, вроде «потрясение», «катаклизмы», «катастрофа», «самоубийство» и прочих. Явно недостает проницательности и мудрости обобщающих наблюдений и предчувствий, сродни, скажем, суждению-предостережению, с генеральской прямотой когда высказанному де Голлем, по ходу размышлений над природой майских событий в Париже 1968 года: «Мы живем в мире, где массы хотят изменений и перемен, но не знают, каких именно». Как правило, называют главные опасности, именуя их «бомбами замедленного действия» — экологию и демографическую проблему, технократизм и консюмеризм, гонку вооружений и СПИД, и т. д. и т.п. Несть числа угрозам и факторам, которые людей, страны и целые континенты озадачивают и волнуют. Но при этом больше интересуются следствиями и их преодолением, чем причинами и их осмыслением.

Увы, многие аналитики и политики думают и полагают, что достаточно взвесить и обозначить соотношение сложившихся в мире политических сил, конфигураций и центров, подсчитать экономические возможности и ресурсы различных регионов и анклавов, и прояснится перспектива, «прямая» и «кривая» эволюции современного мира, его будущее лицо и состояние. И крупно (круто!) ошибаются. Необычность и сложность переживаемой ситуации заключается в том, что из нее нет прямого и очевидного выхода. Ясно, что мир день ото дня становится всё более сложным и взаимозависимым, как никогда прежде, и развивается он, чем дальше – тем быстрее, динамичнее и неожиданнее в преподносимых результатах, что наглядно демонстрируют процессы и события не только в технике и технологии, но и в сферах экологии, демографии, социального и культурного «самочувствия» отдельных стран и целых континентов. Ситуация складывается так, что проблему своей планетарной будущности человечеству по необходимости придется решать в условиях нарастающей неопределенности и вариативности. Как ни странно, признак обнадеживающий.

Именно неопределенность, размытость картины и портрета будущего мировой цивилизации позволяла и советским, и западным аналитикам размышлять на эту тему более свободно и, можно сказать, произвольно. Советские авторы — не зацикливаясь на тезисе «неизбежности коммунизма», а западные – идее «вечного капитализма». Знаю и сужу об этом по хорошо знакомой мне в те времена литературе, отечественной и зарубежной.12 Названия книг и статей говорят сами за себя – «На пороге нового тысячелетия», «Обозримое будущее», «Грядущий бум», «Третья волна», «Мир в 2000 году», «Цивилизация: прошлое, настоящее и будущее», «Будущее мировой экономики», «Мегатренды…», и т.д. Разные по умонастроению и позиции, они сходятся в ощущении кризисного состояния мирового социума, не обещая радужных результатов.

Это состояние испытывали и по-своему фиксировали поэты. Например, Фазиль Искандер в «минуту ярости» (название стихотворения) станет предрекать: Быть может, мы уже в конце, // И каменеет на лице // Доисторическая челюсть. А Борис Слуцкий спокойно и иронично произнесет трезвомыслящие слова: Мир, какой он должен быть,// Никогда не может быть.// Мир, такой, какой он есть, // Как ни поверните – есть.13

Мой подход к проблеме будущего, несомненно, формировался под влиянием этой литературы, к середине 90-х годов обретя авторскую форму. Исходным моментом и принципом общей характеристики и оценки кризисного состояния человечества и созданной им мировой цивилизации, на мой взгляд, следует признать разлом и перепутье самих её оснований, базисных ценностей и универсалий культуры. Кризис носит глобальный характер и пока находится в его начальной стадии, уже прощаясь с «золотым веком» и традиционалистской, и техногенной цивилизаций. Взятые сами по себе, они никакого «светлого будущего» предложить не могут. Если верен тезис Тойнби, что цивилизации когда-то рождаются и в свой час умирают (а он насчитал их числом 21), то наше утверждение (допущение) по поводу «смертности» двух еще живых и действующих цивилизационных форм никого обидеть и даже смутить не может. Ведь констатируется лишь исчерпанность животворческого потенциала цивилизаций, достигших в своем историческом развитии впечатляющих результатов, и только.

Но назвать кризис глобальным и планетарным – недостаточно, мало. Важно понять и уяснить, в каком смысле он носит парадигмальный характер, и что отсюда следует для всех видов, подразделений и ответвлений данного мироустройства, «порядка жизни», веками сложившихся культурных жизненных смыслов. На наших глазах и с нашим участием происходит гигантский слом существующего тысячелетия мирового сообщества и появления зачатков, смутных контуров его нового будущего. Не только кризис всех, как остроумно обозначил его один из политиков, но и кризис всего, что до сих пор числилось в разряде несомненных и неприкосновенных ценностей, чуть ли не святынь (например, рынок и демократия). Человечество оказалось в ситуации «вопиющей бифуркации». В 1993 году Римский клуб в своей Ганноверской декларации настаивает уже не на «пределе роста», как в 70-х годах, когда сам возник, а на пересмотре и смене всей укоренившейся системы ценностей, образа жизни и потребительской психологии, имея в виду, прежде всего, развитые, наиболее благополучные общества и страны. К выводу о необходимости глубокой реформации ценностной парадигмы техногенного общества пришли и участники семинара-симпозиума «Европа на службе глобализации с человеческим лицом» (Брюссель, ноябрь 1998 г.).

В ответ могут сказать и упрекнуть нас в том, что эти алармистские настроения и преувеличения насчет грозящей миру катастрофы несостоятельны и опасны, так как сеют настроения излишней паники, страха и хаоса. Заметьте, упрекают, не опровергая и не ставя под сомнение уже сложившуюся критико-аналитическую картину современности, плод коллективных (стихийных) усилий выдающихся мыслителей и специалистов (Д.Бэлл, Г.Маркузе, Ж.Фурастье, О.Тоффлер, С.Хантингтон, С.Лец и др.). По этой логике, столь же неоправданны и надежды излишне оптимистичных «охранителей» существующего миропорядка и ценностей «цивилизации потребления», поскольку никакие успехи науки, техники и бурно развивающейся технологии угрозу самоистребления человечества не смягчают (не отдаляют) и не устраняют. Не замечают, игнорируют очевидное, прежде всего то, что ни одна из так называемых глобальных проблем современности – экологическая, демографическая, экономическая, социальная, культурная и др.) не может быть решена без её соотнесения к базисным основам и возможностям как традиционной, так и техногенной цивилизаций, породивших все эти проблемы. Что же касается претензий существующих идеологических доктрин и мировоззренческих образов на «истинность», то они явочным порядком проверяются – подтверждаются или опровергаются – разрешением противоречий и решением реальных вопросов и проблем. В этом смысле, используя язык метафоры, одинаково недостаточно заявить, что «будущее человечества – коммунизм», или объявить «концом истории» нынешнее (временное) торжество либерализма.

Однако интересно узнать, как восприняло и оценило кризисную ситуацию само мировое сообщество – интеллектуальное и гражданское. Часть его, причем авторитетная и влиятельная, восприняла наблюдаемый разлом оптимистично и оценила как знак давно ожидаемых перемен, знаменующих переход человечества на принципиально новую стадию своего исторического бытия и развития. Например, Олвин Тоффлер назвал её третьей волной человеческой истории: первая волна сменила («смыла») потребляющую экономику производящей, вторая – привела к появлению индустриального общества, а третья – еще не совсем ясно, какое общество оно породит, однако, видимо – качественно новое и по содержанию, и по форме. То, что одни именуют эту стадию и сам переход информационной революцией, а другие – глобализацией, еще не значит, что схвачен и обозначен смысл происходящего на наших глазах цивилизационного слома. Видимо, не случайно в последнее время многие вспомнили давние идеи Вернадского и Тейяра де Шардена – ноосферы и неогенеза (развитие духа), теперь уже как ключевых понятий в понимании самого антропогенеза. Без тени утопии и какого-либо скепсиса утверждается возможность появления сверхиндивидуального феномена «ноосферы», с человеком – «царем вселенной», способным и готовым обратить созданную и накопленную материальную мощь и духовные постижения человечества в творение неожизни, разумеется, при условии, что человечество само устоит, удержится и. более того, кардинально видоизменится в рамках неогенеза.

Короче, оптимистическая версия положительного и конструктивного разрешения кризиса зиждется на следующих предположениях и допущениях. Никакого конца света, говоря на языке религии, и конца истории – на светский манер, не ожидается и не произойдет. Кризис открывает «второе дыхание» социальной истории человечества, меняет общую картину мира и по своим результатам превзойдет все предшествующие разломы, сдвиги и перемены прошлого, включая недавно ушедший ХХ век.

Пессимистическая версия исходит совсем из других посылок и допущений – открытых, то есть доступных непредубежденному взору и пониманию трезвомыслящего человека, и скрытых, глубинных мотивов и причин, добываемых особо зорким глазом и анализом. Достаточно назвать ХХ век – с его тремя мировыми войнами, двумя горячими и одной холодной, и тремя мировыми претензиями на мировое лидерство и господство – нацизмом, коммунизмом и либерализмом, — чтобы ощутить масштаб постигшей нас «вопиющей бифуркации» и надвигающейся трансформации мира. Называю их, понятно, с учетом разницы трех проектов – бесчеловечного, варварского нацизма, утопического коммунизма и откровенно индивидуалистического либерализма. На этом фоне претензии и опасность международного терроризма – лишь первая ласточка возможных испытаний и потрясений, которые человечеству еще предстоит познать и пережить.

Собственно, перспективы мрачного будущего так и были представлены в уже обсуждаемом случае-дилемме: ноосфера или зоосфера? Угроза превращения мира в гигантский зоопарк – вовсе не выдумка или горячечный бред коммунистов и противников свободы, рынка и демократии, и проистекает она не по вине поднимающейся «волны» национализма и клерикализма. Она таится в самой системе и организме «вечно обновляющегося капитализма», где, сколько ни провозглашай приоритет свободы и человеческой индивидуальности и её «прав», от зоологической природы частно- собственнической практики общения и поведения индивидов не уйдешь и никуда не денешься. Не спасет и главная иллюзия интеллектуалов, упрямо верующих в систему ценностей и принципов либерального общежития современных «продвинутых» стран. Когда выход видят не в смене парадигм нынешнего цивилизационного жизнеустройства, а в следовании принципу «решать проблемы по мере их возникновения» и в изменении «правил игры» на рынке и в политике. Но провалы попыток наладить экологическую безопасность, вывести из тупика демографическую проблему и добиться ощутимого успеха в преодолении разрыва между богатством и бедностью буквально демонстрируют очевидную неэффективность и бесчеловечность ныне господствующего миропорядка. В отличие от ученых, скованных требованием доказательности, аргументации своих суждений и выводов, поэты и художники намного свободнее в передаче своих наблюдений и ощущений. Если поверить автору поэмы «Москва-Петушки», Венедикту Ерофееву, то мы с каждым днем все хуже. И каждый, и всё человечество с каждым днем все хуже…Гуманности нет на земле, она где-то далеко, гуманность в созвездии Андромеды.

В отечественной научной литературе и публицистике превалирует достаточно взвешенный подход в оценке кризиса, в советское время – с акцентом на утопию будущего коммунизма, призванного самой историей фундаментально решить эту проблему, а в современной России – в расчете на созидательные силы возводимого «национального капитализма», явно не определившегося в своем смысложизненном образе. Могу сослаться на запомнившиеся мне работы 90-х годов прошлого столетия: Э.А. Араба-Оглы «Обозримое будущее» (М., 1986), сборник Института философии «Цивилизация: прошлое, настоящее и будущее» под редакцией Л.И.Новиковой (М., 1988). Критика социалистической практики по освоению достижений научно-технической революции (НТР) сочетается с оптимистическим прогнозом будущего, которое, по мнению авторов, будет разительно отличаться от прошлого и настоящего. Под этим углом зрения, в основном, и размышляли многие аналитики последнюю четверть века.

Среди них я бы выделил проект А.И.Неклессы «Глобальное общество: изменение социальной парадигмы», где автор с присущим ему максимализмом отстаивает идею перехода, или, по его словам, вступления современности в новую, четвертую, форму социальной организации человечества — после архаики, варварства и цивилизации. Мировое сообщество, находясь в состоянии глубокой культурной растерянности, вступает в начальную, фазу всеобщей, планетарной духовной реформации, масштабы и цели которой еще предстоит осмыслить и осознать. В качестве главного препятствия предстоит разорвать и преодолеть эклектику поразительно устойчивого соединения варварства и цивилизованности в едином культурном контексте.

По-своему, в чем-то совпадая или существенно расходясь с Неклессой, ту же проблему ставит и обсуждает Марат Чешков. Не разделяя расхожего мнения о цивилизованном откате и дехристианизации Запада, настойчиво распространяемого именно западными интеллектуалами, Чешков объясняет происходящее в мировом сообществе исторической исчерпанностью, предельностью развития самой цивилизации как особой стадии в эволюции мирового сообщества. Имеется в виду финал, завершение социальной стадии реальной истории человечества, но отнюдь не самой истории, которая продолжается и внушает надежду на будущее. Лишается смысла спор оптимистов и пессимистов, вернее, он переводится в плоскость поиска парадигмы будущего состояния планеты, возможно, неожиданной и уникальной в контексте всей предшествующей истории человеческого рода. Но будет ли это прекращением, концом и самой социальной истории?

Конец социальности?

 

Вопрос актуальный, хотя и не новый. Той же темой и проблемой были когда-то озабочены Руссо, Шопенгауэр, Ницше и другие мыслители. Он становится еще более злободневным, начиная с середины ХХ века, когда под сомнением оказались понятия прогресс и гуманизм, а кто-то всерьез задумался над будущим мировой цивилизации и человечества. Из вопроса текущей политики он превратился в вопрос пророческий, промысла самой истории. Опускаю предысторию вопроса, и в пояснение сопоставлю два ответа на поставленный в заглавии вопрос – современных отечественных философов Фёдора Гиренка и Марата Чешкова. Оба настроены критично и при этом существенно отличаются друг от друга в утверждаемых ими позициях и оценках. Первый хоронит социальное, второй рассчитывает на его трансформацию. Кратко и в самом общем виде обе точки зрения выглядят следующим образом.

Свое понимание сути дела Федор Гиренок изложил в статье «Хвост ускользающей субъективности»,14настаивая на том, что последняя уже исчезла, канула в небытие. Субъективность вынесена на первый план не случайно, она-то и является причиной конца социальности. Подается это автором изобретательно, остро и талантливо, но по содержанию и смыслу своему текст очень уязвим и спорен. В начале торжественно объявляется о смерти социальных наук, и автор поясняет почему — перестало существовать социальное. Оно оказалось не более, чем иллюзией, носителем которой являются массы (подчеркивается аморфный и анонимный характер – это именно массы, а не народ). Социальное самоутверждалось и держалось на таких скрепах, как порядок и утопизм. Без иллюзий ведь никак нельзя, ибо жизнь полна хаоса и смуты. И вот теперь массы остались без иллюзий, а иллюзии – без масс. Человек социально умер, а пустое пространство заняла коммуникация, для которой факт существования человека вообще-то безразличен. Он, как и общество, существует лишь в сознании, в качестве ненаблюдаемой сущности.

Отдадим автору должное. Трактуя общество и общественное в духе социологии Огюста Конта, он весьма наблюдателен, остроумен и точен в изображении и оценке многих явлений и частностей, парадоксов и странностей современного мира и сознания. Его рассуждения о реальности, утратившей вместе с иллюзиями и галлюцинациями смыслы бытия, во многом верны и справедливы. Например, когда он рассуждает о социальной истине и правде, которую надо еще и пережить, а не только высказать; или о политике, лишенной собственной реальности, выдающей своеволие игры людских интересов за то, что действительно достойно внимания и сопереживания. Наотмашь точным является и этот парадокс: мы живем в мире, где субъективно можно никому не верить и ни на что не надеяться, а объективно молиться и ходить на выборы. В основе любого общества лежат грезы, иллюзии, которые склеивают людей в одно целое и, стало быть, по Гиренку, в конечном счете, именно от них зависит как судьба социального, так и сама человеческая субъективность.

Так с чем же я согласен и не согласен в этом рассуждении? Согласен с метафорическим описанием и образом реального состояния современной цивилизации. С тем, что кончилось время больших иллюзий и больших галлюцинаций, как именует автор свое ощущение и восприятие трагичности человеческого бытия: на пределе энергия позитивного, плодоносного самоутверждения человека, и сущность его присутствия в мире низведена до коммуникации, которая, в свою очередь, утратила свой общественный (общий, совместный) смысл. Крах потерпели не иллюзии как таковые, без них жизнь была бы совсем скучной и унылой. Обанкротились и поднадоели утопии и антиутопии, которыми человек себя пугает или прельщает вместо того, чтобы трезво, без самообмана, взглянуть на себя и окружающий мир. Можно согласится и с ключевым для автора статьи умозаключением: внутреннее человека, заданное формами языка и культуры, уже вывернуто, и теперь социальное выступает как нечто чисто внешнее, не связывая людей ничем, кроме пресловутой «информации». Ницше в свое время то же самое объяснял так – декаданс вконец испортил человека.

А не согласен я с автором в том, как он толкует сущность и драму социального. Социум, по его определению, это множество других, в которых нет места для «Я», и потому социальное оказалось на поверку всего лишь иллюзией, разделяемой массами, а не индивидом (индивидуальностью). Что, заметим, не совсем так не только в понимании Маркса, «гения социальной демагогии», как, не стесняясь, осмеливается представить его сегодня считающий себя настоящим философом Федор Гиренок. Между тем, для Маркса социальное отнюдь не иллюзия, не грезы и не галлюцинации, это, простите, общение и связь, соединяющие людей, определяющие общественный (совместный, общий) характер их жизнедеятельности. Последняя, будучи социальной по сути и своему характеру, в чем-то существенном и важном для её функционирования и сохранения, обусловлена как раз тем биологическим видом, что издавна именуется «природной сущностью» человека. Но именно социальное начало, то есть связь и общение, выступает в качестве определяющей черты и формирующего фактора индивида или субъекта рода Homo sapiens. По Канту, которого, наверное, трудно заподозрить в «социальной демагогии», общественный организм, в отличие от природы, создается самими людьми как устройство для отдельных людей, чтобы преодолеть их природную необщительность и животную ограниченность.15 Такова в основных чертах точка зрения тех, кто социальное ниспровергает.

Совсем иной подход и взгляд на природу социального предлагает Марат Чешков в его упомянутой выше работе. Начиная прямо с определения человека — как существа изначально биосоциального, в котором социальное присутствует и проявляет себя в паре и синтезе с природным началом. Человек от рождения не сугубо антропологическое существо, каким его часто представляют, то есть существом сугубо биологическим и социально нейтральным (что, кстати, прозрачно проглядывает в словосочетаниях «человек и общество», «человек и цивилизация»). Как будто существует и вообще возможен человек, живущий вне и независимо от общества, членом которого он является. Если социальное, действительно, умирает, исчезает, спрашивается, что же тогда происходит с природным началом человека и какова судьба его субъективности?!

Как давно установлено и признано, социальное и природное в человеке как индивиде и представителе рода неотделимы друг от друга, сосуществуют, причем не рядом, а вместе. Этот тандем – субстратные начала человека и человечества – реализует свой потенциал и животворную силу посредством деятельности, определяющей и характеризующей субъективность индивида. Ни одно из начал не надо ни недооценивать, ни преувеличивать. Пожелание в полной мере относится к социальному вообще, ибо с момента своего рождения и появления феномен «человек» становится доминантой всего исторического процесса становления человеческого рода. Понятно, на разных этапах и в разных условиях социальность проявляет себя и выступает по-разному. В нашу эпоху, видимо, изрядно «подустав», она достигла некого предела, исчерпала себя как средство развития человеческого рода, да и выживания тоже. Это очевидно и без посредства «классового анализа». Признаки деградации и исчерпания – налицо. Исчерпали себя не только социальные революции, двигатели, «локомотивы», развития и прогресса, на смену которым придут (уже идут!) иные формы социального сопротивления и возмущения. Чешков фиксирует событие всемирно-исторического значения — фундаментальный сбой универсальной эволюции,16 что в равной мере относится как к традиционному обществу, так и к техногенной цивилизации. Кризис универсального эволюционизма безуспешно пытаются разрешить посредством все тех же революций разной цветовой окраски» («красной», «белой», «оранжевой» и т.п.). Но в мире при этом ничего по существу не меняется, скорее лишь еще больше усугубляя и без того кризисную ситуацию.

Уточним, однако, смысл понятия социальности в его соотношении с природным началом. Тут есть свои сложности, подводные камни и нюансы. Сошлюсь на авторитетное свидетельство и мнение Э.В.Ильенкова, в свое время по-своему истолковавшего прижившуюся в философской и психологической литературе формулу биосоциальной природы человека. Представив её как отношение социально-исторического и естественно-природного начал в человеке. В недавно опубликованных (архивных) заметках «К понятию «тело человека», «человеческое тело»17он подробно, можно сказать, дотошно раскрыл принцип и критерий различения двух начал, пояснив, в чем состоит и что именно относится к социальному в человеке и человечестве. По Ильенкову, относится всё то, что не диктуется и не формируется сугубо биологическими необходимостями, человеческим «телом» или организмом. Иначе говоря, всё привнесенное социально-историческим началом, собственно общественными компонентами развития. Имеются в виду потребности и необходимости иного рода, чем сугубо биологические, то есть те и такие, которые «на все 100%» сформированы и обусловлены деятельностью, трудом в самом широком понимании этого слова и понятия. Ведь в самой природе нет никакой социальности (ни «сигнальности», ни «конвенциальности»), нет «информации», «смысла» и тех же «иллюзий», о которых шла речь выше. Нет всего того, что является достоянием и продуктами общественно-преобразующей деятельности индивида и выработаны им самим в процессе становления рода Homo Sapiens. Да, индивиду с момента рождения даруется его природа и некий круг возможных задач, говорил Шпенглер, но не ищите ничего собственно человеческого внутри него, где наличествует одна лишь «психика». В становлении человеческого надеяться можно только на социальное. Ильенков мыслит и рассуждает как противник всякого редукционизма, выступает против любых попыток вульгарного сближения (отождествления) физиологического с психологическим. Социальное для него есть нечто более сложное и весомое, чем иллюзии и грезы, да и отношение с природным началом выглядят иначе, чем представляют себе те же «редукционисты».

Это верно, что человек таков, каким его создали природа и социум. Природа – на первом месте по той простой причине, что «человек живет природой. Это значит, что природа есть его тело, с которым человек должен оставаться в процессе постоянного общения, чтобы не умереть».18 С тем, что в человеке принадлежит природе, и ею заложено, безусловно, надо считаться. Любой физиолог и врач легко объяснят, как глупо и опасно пренебрегать («шутить») с тем, что относится к биологии, «телу». Но верно и то, что собственно человеческое в нем появляется в ходе его деятельности, общения и связи с соплеменниками. Начиная с обретения вертикальной стати и походки, овладения речью и другими собственно человеческими знаками и формами коммуникации. Ильенков отстаивает позицию и понимание Спинозы, для которого отношение индивида к самому себе, или «Я», есть прежде всего телесное отношение, а не акт «интроспекции», чисто психического акта восприятия и осознания самого себя отдельным бестелесным «Я». Значит, и становление человеческой души должно быть представлено не в виде индивидуального (единичного) акта самосознания, а как пробуждение и развертывание некоего материально-телесного взаимоотношения индивидов. Конечно, никто до сих пор, отметит Спиноза, не определил, на что и к чему способно тело, а вместе с тем ясно, что одними лишь законами природы, поскольку она рассматривается исключительно как телесная, невозможно было бы объяснить причины появления архитектурных зданий и произведений живописи; что это способно произвести только человеческое искусство, и тело человеческое не могло бы построить какой-либо храм, если бы оно в его замысле не определялось и не руководствовалось душою.19 В общефилософском плане сохраняет силу давний тезис Маркса: «Сама история является действительной частью истории природы, становления природы человеком». 20 Вот эту диалектику природного и социального надо постоянно иметь в виду, если хочешь понять и определить роль и функцию каждого из двух начал или факторов.

Но так уже устроен человек с момента своего появления на «белый свет», что сам он не знает, на что способно его тело и чего захочет душа, и что сам он сотворит или вытворит в той или иной ситуации. Тут многое может подсказать и сказать деятельность субъекта, творца великих или заурядных дел, добрых и злых поступков. Но в любом случае, чтобы понять, откуда что берется и проистекает, не надо даже пытаться искать смысл и причины совершаемого человеком в строении его тела, разрезе глаз и цвете кожи. Как не надо, скажем, желающему узнать, что такое человеческая речь и сознание, изучать гортань и язык, вскрывать черепную коробку и рыться в извилинах мозга. По Ильенкову, если вы хотите узнать, что такое «ходьба», интересуйтесь не ногами (как они устроены и «ходят»), а самой ходьбой, той потребностью, ради которой человек вынужден предпринять и совершать те или иные действия, «телодвижения». Не сразу, а постепенно и все очевиднее стал проступать и осознаваться приоритет функции над органом (организмом), проще говоря, приоритет деятельности над органами. Человек самим характером своей деятельности (функционально) вынужден выбирать и следовать определенному способу действий, попутно таким способом тренируя и совершенствуя органы своего «тела». Общественная среда, системы просвещения и воспитания, культурные нормы и стереотипы и т.д., характеризующие тот или иной тип жизнеустройства и общежития – всё это дело разума и рук человека, больших и малых людских сообществ. И все это находится под крышей социального, более того —  является социальным.

Видимо, из такого понимания социального исходил и Марат Чешков, предчувствуя и предрекая не конец социальности, а настоятельную потребность в реконструкции самого процесса универсальной эволюции человечества. Просто затянувшаяся социальная стадия эволюции явно завершается, и это выражается в кризисе («взрыве»!) исчерпавших себя прежних стратегий, побудительных идей и механизмов развития. По мнению философа, ничего аномального и трагичного не происходит, это нормальный кризис, несущий в себе позитивную возможность и основание реконструкции и обновления. Разрешение всех скопившихся дилемм и проблем зависит и здесь от разума и воли субъекта, в руках которого оказалась судьба мира и самого человечества. «Возникновение в процессе исчерпания социальной доминанты проблем, связанных с существованием человечества как целого…, означает и рождение предпосылок для становления нового субъекта – человечества в целом».21

Итак, понятие социального охватывает всю корневую систему общественной истории, следовательно, всю историю бытия и развития самого человечества. И наш вывод о парадигмальном характере кризиса означает нечто большее, чем фиксацию системы ценностей, которыми до сих пор питалась, «держалась на плаву», мировая цивилизация. Совершенно недостаточно перечислить и все конкретные кризисы, которыми сегодня болеет и страдает мировая цивилизация (экологический, демографический, геополитический, социокультурный и т.д.). Непонятно, почему они все, как будто сговорившись, подобно напасти, «тайфуну» или «смерчу», нагрянули, свалились на голову именно сейчас, когда человечество могло бы только гордится своими бесспорными достижениями в науке, технике и технологии? И почему все шире и ощутимее охватывает человечество поистине вселенское чувство безысходности и уныния? Многое в реальном мире вызывает недоумение и озадачивает любого духовно развитого и умственно здорового человека. Например, можно ли вообще преодолеть экологический кризис, сохранить и сберечь природу, если остаются незыблемыми основы так называемой фаустовской культуры, сугубо активистского и потребительского отношения людей и общества к природе. Непонятен и смысл демографической проблемы, когда на фоне бурного прироста рождаемости в «бедных» странах в «богатых» преобладает застой и одряхление.

Немало людей всё это видят, и существует серьезная литература, в том числе и философская, обсуждающая общую ситуацию и конкретную проблематику. Но, несмотря на обилие точек зрения и бурные распри-схватки между сторонниками и противниками глобализации, так и не ясно, что же ожидает человека и человечество в ближайшем и далеком будущем. Хотя многие начинают осознавать тупиковую участь экономики и политики потребления, озабочены ростом агрессии и насилия, деформирующих и разрушающих человеческую личность, все-таки, нет ощущения нависшей всеобщей опасности, желания эту угрозу смягчить, отвести, преодолеть. Парадоксально, но факт – человек и человечество живут одним днем, и меньше всего озабочены главными, ключевыми вопросами и проблемами, сотрясающими здание мировой цивилизации, угрожающими самому планетарному существованию.

Задуматься есть над чем, и даже ясно, с чего бы стоило начать большой и серьезный разговор. А именно – попытаться определить парадигму кризисного состояния именно нынешнего бытия человека и человечества, странным образом сочетающего небывалые достижения, «прорывы» в развитии науки и технологии с неумолимым погружением в хаос, вселенскую смуту и отчаяние. Мы, люди ХХ века, явно недооценили, как минимум, три мощных предупреждения мировой общественной мысли насчет возможного светлого будущего. Имею в виду романы-антиутопии («дистонии») Евгения Замятина «Мы»(1924), Олдоса Хаксли «Бравый новый мир» (1934) и Джорджа Оруэлла «1984» (1949). Симптоматично уже то, что совпали критика утопизма социалистической направленности с обвинением в «тоталитаризме» и либеральной демократии, активно и открыто использующей насилие в борьбе за мировые ресурсы во внешней политике, и репрессии в институтах семьи, брака и морали – во внутренней. Вхождение в новое столетие и тысячелетие ознаменовано таким «великим скачком нравов», вроде прецедента бомбардировок Белграда и вторжения в Ирак, что в идею «дивного нового мира» мало кто поверит. На смену большим разломам и потрясениям пришла зараза перманентных «цветных революций», не менее разрушительных и бесчеловечных. Всемирно-историческое поражение потерпели и социальность с её иллюзиями, и культура с её идеалами и идолами.

Ноосфера или Зоосфера?

« Идея человечности покидает землю…»

 

Заглавие несколько эпатажное и не совсем точное, но оно красноречиво представляет вполне реальную и близкую к истине альтернативу. Эпатажное оно потому, что обе крайности – и царство разума (ноосфера), и звериное царство (зоосфера), конечно же, не следует воспринимать буквально и напрямую. Ни зверочеловечество, ни сплошь разумное человечество не воцарится в обозримом, и даже далеком, будущем. Как устойчивые тенденции, с прозрачными контурами и реальными приметами, они проявляются и заметны уже сегодня. Неточность же заглавия состоит в том, что даже в трактовке самого Вернадского ноосфера означала некое новое состояние биосферы, не более того. Может быть, даже правы те, кто не верит в возможность реализации любой из крайностей вообще (А.Б.Вебер, В.Л.Иноземцев). Однако, как обозначение магистральной ценностной альтернативы современного мира подобное противостояние вполне резонно и оправдано, с чем я в свое время поздравил автора этой придумки – Георгия Шахназарова.22

Тут невольно всплывает в памяти интеллектуальная провокация французской Дижонской академии середины 18-го столетия, вынесшей на публичное обсуждение вопрос: способствовало ли возрождение наук и искусств улучшению нравов, и отрицательный ответ на него Жан Жака Руссо.23 Сейчас никто, вслед за Руссо, не станет утверждать, что естественный, «природный» человек лучше и чище человека общественного, «искусственного», или что человек от рождения и по натуре своей добр, а злым и порочным делает его социум и порожденная им культура. Но многие – очень многие! – и сегодня согласились бы с автором «Рассуждения о том, способствовало ли возрождение наук и искусств очищению нравов» (1750), если бы их спросили, что научный и технический прогресс не панацея от катастрофы, и образованность вкупе с нравственностью не сделали современного человека добродетельнее и выше дикаря и варвара прошлых тысячелетий. Один ХХ век с его мировыми войнами, ядерной и химической угрозой, массовым насилием и изуверскими репрессиями, которые нельзя оправдать никакими амбициями и идеологическими вывертами – нагляднейшее подтверждение дальновидности и правоты чувства и разума великого философа-просветителя. Итог «прогрессу» человечества через двести пятьдесят лет после Руссо подведет Теодор Адорно, философ, социолог и музыковед ХХ века  — вся культура после Освенцима, включая и проникновенную критику её, есть мусор…

Вердикт суровый и беспощадный, но когда вспоминают и называют все мировые бойни и революции этого века, акты массового вандализма и унижения достоинства личности и целых народов — с ним не поспоришь. И, все-таки, насколько вывод и приговор справедлив, и как он сочетается с взлетами ума и достижениями того же века – научно-технической и информационной революциями, раскрытием тайны атомного ядра и прорывом человека в космос?! На что обычно ссылаются оптимисты-«прогрессисты», даже не вспоминая наивную простоту прогнозов и предостережений французского философа-просветителя. Между тем, кризисное состояние мировой цивилизации и несовершенство её социальной базы, фундамента, масштабно, грубо и зримо подтверждается хорошо известными проблемами —  экологической, демографической, социально-экономической и духовным кризисом. Мир никогда не был таким неустойчивым, антиномичным и зыбким, как при входе в ХХ1 столетие, и его общая нестабильность, уязвимость совсем не случайно вызвала к жизни идею устойчивого развития. Она возникла под воздействием известного дискуссионного доклада Римского клуба о пределах роста (70-е годы ХХ века).

Помню, как после международной конференции в Рио-де-Жанейро (1992 года) я прочел статью покойного академика Валерия Афанасьевича Коптюга, посвященную раскрытию ставшей популярной, но еще не очень ясной идеи и проблемы устойчивого развития. Признаюсь, суждения авторитетного ученого повергли меня сначала в смятение и показались странными. Смутил меня не термин, весьма соблазнительный, а его наглядно проглядываемые неясности и прорехи. Во-первых, открыто навязываемый диктат желаемого и должного, представляя устойчивое развитие как нечто реальное и вполне осуществимое в планетарном масштабе. И это в мире, сплошь и рядом поражающим зыбкостью своих состояний, неустойчивостью, разбалансированностью, асимметричностью устремлений и целей, которые нарастают и усиливаются, а тут на полном серьезе солидные люди призывают всех к устойчивости и стабильности. На чем эта надежда держится – совершенно не ясно. Во-вторых, непонятно, о каком развитии идет речь, если логика линейного движения (внедрение и трансформация той же социальности) явно обанкротилась, а логика синергетическая еще не утвердилась и не восторжествовала. Не ясно, например, настоящее и будущее техногенной цивилизации, претендующей на эталон, демонстрируя при этом на каждом шагу свою неспособность справиться с самыми насущными вопросами человеческого бытия и сознания. Наконец, если устойчивое развитие реально и может быть реализовано, как и кому удастся уговорить или сломать сопротивление его требованиям со стороны могущественных «стран-эгоистов», вроде Соединенных Штатов, упорно не желающих, например, подписать Киотское соглашение, привыкших силой навязывать другим странам мирового сообщества свое понимание «демократии» и «свободы»?

Короче, призыв к устойчивому развитию —  в моем восприятии — это даже не утопия и не иллюзия, а какая-то убаюкивающая химера, созданная самим человеком (безусловно, в реальности кому-то выгодная) взамен трезвого осознания и признания тупика, в каковом человечество очутилось и просто не хочет это признать.24 Вот и крутится вся эта карусель с идеей якобы «спасительного» устойчивого развития. Выглядит она, несомненно, более респектабельно, чем, скажем, призыв «спасайся, как кто может!», но в мире, раздираемом неразрешимыми противоречиями и взаимным непониманием сообществ, вряд ли осуществима сама эта идея. Говорю об этом, не боясь упреков в жесткости и цинизме, потому, что за доказательствами далеко ходить не надо. Они – тут же, рядом!

Например, плачевное состояние биосферы (окружающей среды и биоты, системы живых организмов) ныне таково, что за последние сто (!) лет вредоносное воздействие человека на природу примерно десятикратно превысило норму. И биосфера из фазы затяжного кризиса уже переходит в стадию катастрофы. Никакого движения в сторону устойчивости в состоянии окружающей среды не наблюдается, напротив, усиливается деградация биосферы, включая лесопокрытое пространство, парниковую загазованность и убывание озонового слоя. В лучшем случае речь может идти о выживании и сохранении остатков былой «роскоши». Разговоры о «потеплении», «парниковом эффекте» и тому подобном на фоне дикого загрязнения и превращения природы в свалку отходов и отбросов выглядят отвлекающим маневром и прикрытием махровой алчности.

Серьезное испытание предстоит пройти в связи с демографической проблемой, которую неверно было бы сводить к «перенаселенности» планеты и недостатку ресурсов для разрешения продовольственной проблемы. Мне ближе и понятнее концепция Петра Капицы, фиксирующего после демографического взрыва последнего столетия возникновение новой ситуации – нулевого или минимального количественного роста населения планеты. Неизвестно, например, что нас ждет – стагнация или подъем – в связи с качественным изменением состава и характеристик самого людского сообщества. На первый план выходят культурные и информационные факторы развития, поиск гуманных форм решения демографической проблемы. Решать придется не «земельный вопрос» — прокормит ли земля растущую популяцию, а вопрос социальный – справедливого распределения ресурсов. Скажем, почему родившиеся и живущие в Африке, в отличие от других континентов, заведомо обречены на нищету и вымирание? И почему возникла глобальная проблема массового переселения (миграции) огромных масс людей? Встают и другие вопросы, связанные с будущим планетарным жизнеустройством и миропорядком.

Но демографическая проблема есть часть более общей угрозы и опасности – антропологической катастрофы, как её определяют некоторые аналитики. Продолжая думать, как сохранить и спасти природу, человеку и человечеству давно бы уже стоило всерьез задуматься о собственной участи и судьбе. Мы в Клубе «Свободное слово» заговорили об этом, обсуждая тему «Устойчивое развитие: утопия или императив?» (апрель 2002 года), где ряд интересных соображений высказали исследователи данной проблемы, в частности, В.И.Данилов-Данильян и А.Б.Вебер. Кратко их понимание проблемы сводилось к следующему рассуждению и выводу.

Среди всех проблем и забот, которыми обременено современное человечество, наиболее важная и трудная касается сохранения человека как биологического вида homo sapiens. Дело в том, что, будучи частью биосферы, человек с настойчивостью и упрямством, достойными лучшего применения, давно уже занимается разрушением самого себя, фактически став на путь самоуничтожения. На почве индустриализма и принципов «фаустовской культуры» создана среда обитания (техногенная), пробуждающая и поощряющая активистские наклонности человека — как созидательного, так и разрушительного характера. Создавая чудеса науки и техники, он умножает свою материальную силу и господство над природой, и вместе с тем создает массу новых препятствий и проблем в организации и функционировании нормальной жизни и деятельности людей, провоцирует распри и конфликты, навлекает на себя множество напастей и болезней. По собственной инициативе человек окружает себя всевозможными средствами воздействия на среду и людей, во многих случаях фиктивных, никак не связанных с удовлетворением коренных потребностей его биологической и социальной природы. Это – информационные шумы всевозможного рода, индустрия развлечений, продукты потребления, наносящие прямой вред его здоровью и психике (те же наркотики, психотропные лекарства и «пищевые добавки»). Меняя и совершенствуя внешний мир, человек мало меняется к лучшему внутренне, предпринимает и позволяет себе много такого, что ему вредит и угрожает его существованию как роду и виду. Эту угрозу можно обозначить буквально тремя словами – разрушение генома человека.25

Все кризисные, общественно-деструктивные процессы и ситуации в экономике, политике и культуре, помимо наносимого ими прямого вреда, свидетельствуют также о несостоятельности и неэффективности созданных человеком условий, механизмов и институтов в деле обеспечения его нормальной жизнедеятельности и безопасности. И в экономике, и в политике, и в культуре. Они явно недостаточны, да и просто не в силах, сохранить и воспроизводить общность по имени «человечество» в режиме и путем поступательного развития и самосовершенствования.

Ведь человек – нечто большее и значимее своего статуса части биосферы. Это еще и общество, которое он («из него») создает («создается»). Человек наделен сознанием и волей, достаточно могущественной, чтобы однажды разрушить саму биосферу, или превратить её в нестерпимое и ненавистное самому человеку существование («безумный, безумный мир»). Это сказано без преувеличения – настолько удручающими и безнадежными в своей несостоятельности могут оказаться и пресловутая частная собственность, когда-то проклятая Руссо, и рынок вкупе с демократией, вконец пошатнувшие доверие людей к действующим формам управления и власти. Главный довод и аргумент в подтверждение этого печального вывода напрашивается сам собой: далеко позади остался переход человечества от состояния первоначальной дикости и варварства к цивилизации и цивилизованному бытию, казалось бы, испробованы все модели общественного жизнеустройства (в том числе правового), всласть поиграли в междусобойчик, что лучше – капитализм или социализм, деспотия или демократия, империя или суверенное государство, но лучше, то есть надежнее, безопаснее и благополучнее земное существование так и не стало. Вот и возникает сомнение в том, что, создав «царство разума» и находясь в его лоне, человек станет мудрее и счастливее того, кто когда-то стал или возомнил себя «царем природы», но, как и прежде, надеется лишь на религию и новую утопию.

Это не пессимизм и не дань модным ныне эсхатологическим настроениям. Это всего лишь размышление на тему устойчивого развития в момент, когда человечество, кажется, начинает осознавать проблему выживания мировой цивилизации в качестве самой актуальной и острой, несмотря на все успехи и завоевания в области науки, техники и технологии. Когда многие уверены и надеются на то, что, как говорят в просторечии, всё обойдется, образуется, «устаканится», то есть встанет на свое место, войдет в колею и каким-то чудодейственным способом само собой разрешатся противоречия и дихотомии, и т.д. и т.п. В том клубном разговоре, не отвергая термин «устойчивое развитие» хотя бы потому, что «он вносит какой-то оптимизм», я обратил внимание коллег на его явное несоответствие и реалиям, и самому принципу современного развития. И сказал, точнее, спросил: «Непонятно, что означает сегодня понятие развивающийся мир? В каком направлении он развивается? Как развивается? К чему это развитие ведет и приведет?»

Итак, не понятно, что такое устойчивое развитие в контексте, когда неустойчивость неотделима от самого мироустройства. (от той же коррупции, которую собираются победить и устранить там, где она является неотъемлемым элементом самого социально-экономического механизма). Каким образом и способом устойчивость — не «словарную», а реальную — собираются внедрять в условиях нарастающего, всё углубляющегося парадигмального кризиса человеческой цивилизации? Если кто-то полагает, что устойчивость той или иной системы можно обеспечить одним мировоззренческим и идеологическим усилием, то я бы предложил, не только шутки ради, к десяти известным заповедям добавить еще одну — «не насилуй природу», «не запредельничай».26 И уже без шуток утверждаю, что никаким идеологическим усилием эту ситуацию не изменишь и кризиса не разрешишь. Вспомнив, что произошло с другим, более мощным и влекущим принципом, который попытались внедрить в эпоху Возрождения – гуманизмом.

Не правда ли, странно, что давно поутихли разговоры и споры вокруг столь важного понятия и высокой темы?! Редко кто сегодня напомнит о гуманизме, когда-то возведенном в ранг первой и самой необходимой социальной ценности и потребности. Гуманность, по Канту, проистекает из присущего только человеку чувства блага и участия в отношениях с другими людьми, и характеризует его способность образовать общность, товарищество, отличное от стадного существования и животной ограниченности. Гуманистическое умонастроение и поведение определяется именно этой склонностью и способностью, а не рефлексией и светским свободомыслием, как во времена господства схоластики. Можно сказать так: смысл гуманизма в самом подходе к человеку и человечеству, в понимании человеком его места и роли в историческом процессе. В основание «вечного мира» Кант положил тезис: человек должен быть для другого человека только целью, но не средством. Ему вторил А.Н.Радищев: только тогда станешь человеком сам, когда научишься видеть человека в другом человеке. Исходя из своего понимания человека как совокупности общественных отношений, Маркс видел сущность коммунизма в реальном, практическом гуманизме. Соответственно, советские марксисты и коммунисты видели смысл и цель своей политики и деятельности в осуществлении лозунга «Всё во имя человека, всё для блага человека!»

Следует признать, что гуманизму не повезло. Он не состоялся ни при капитализме, ни при социализме. Мотив человеколюбия и человечности оказался не под силу ни тому, ни другому жизнеустройству и миропорядку. Вся история индустриализма и капитализма, идейно вдохновляемая этим понятием, как ни парадоксально, стала историей отторжения, выветривания и высыхания самого духа человечности, гуманизма. Нет, он жил и напоминал о себе и в добрых поступках и свершениях людей, и в классическом искусстве и книгах интеллектуалов, вроде «Иметь или быть?» Эриха Фромма, «Восстание масс» Ортеги-и-Гассета и многих других, искренне переживавших трагическую историю самой этой идеи и движения, порожденных эпохой Возрождения. Этой благородной идеей активно пользовались в своем идейном противостоянии капитализм и коммунизм. Сейчас эта идея мертва, и остается лишь выяснить, как и почему это случилось.

Гуманистическая идея прививалась в очень противоречивой атмосфере, её по-своему толковали, например, такие современники, как Руссо и Вольтер. Различие подходов и позиций двух просветителей своеобразно интерпретировал Ницше, не скрывая своей симпатии к Вольтеру. Для него Руссо это плебей и моралист, предпочитающий иметь дело с «природным человеком», а Вольтер – миссионер культуры и гуманист, больше доверяющий социуму и цивилизации, чем природному человеку, похожему на «хищного зверя». Ему по душе и по нраву всё социальное – обычаи, нормы, вкусы, предписания и требования разума, в то время как у Руссо «норма строится на чувстве», и человек тем совершеннее, чем менее он затронут цивилизацией и порожденной ею культурой. Понятно, почему Ницше импонировал Вольтер. Ему нравился век 17-й, как он сам его определил, болеющий человеком как некой суммой противоречий, которого надо еще открыть, откопать, почистить, ввести в строй жизни, и т.д. А век 18-й – «поверхностный, мягкий, гуманный», обожествляющий природу и восторгающийся человеком как чуть ли не «идеальным существом», прививающий ему посредством «омораления» черты изнеженности и болезненности, ему активно не нравился. Этой своей трактовкой «гуманного века» Ницше несколько приглушил просветительский пафос Вольтера, но остался непримиримым антагонистом руссоистской идеи доброго от природы человека, считая её чистейшей фантазией. 27 Но к чему реально свелся и привел человечество прогресс гуманности?

Думаю, ближе к истине версия о том, что гуманизм стал жертвой вполне конкретного и притом всеобщего процесса  —  индустриализации и научно-технического прогресса, осуществленных капитализмом под знаком либеральных идей. Именно этот процесс породил феномен массового общества и человека массы, придав хорошей идее превращенную форму. Имеется в виду массовое восприятие и освоение индивидами ценностей индустриализма и капитализма, включая «конвейер» в производстве, «фаустовскую» культуру, потребительский бум и омещанивание запросов и потребностей популяции. Все это – на фоне массового равнодушия, безразличия индивидов к духовным и этическим ценностям и последствиям этой трансформации. Собственникам было не до гуманизма, от него их отгородила алчность, настоянная на своекорыстии, жажде богатства и власти. У «человека-массы» капиталистическая система вырабатывает исключительно инструментальное отношение к труду и пользовании новыми орудиями и технологиями. Работодателей это вполне устраивает и в экономическим, и в социально-политическом плане и смысле. Становясь компонентом машины по производству вещей, человек сам превращается в говорящее или молчаливое орудие в руках фактических «хозяев жизни». При капитализме воцаряется атомистический, эгоистический индивидуализм, а при социализме — коллективизм казарменного типа (достаточно вспомнить сталинское отнесение рабочих и крестьян к винтикам единого общественного организма). В одном варианте ценность творимого и содеянного человеком становится предметом купли-продажи, с обозначением товарно-рыночной, «денежной», цены, а в другом – утрачивается индивидуальная значимость и ценность любого творческого усилия человека. Буржуазная цивилизация, несомненно, преуспела в достижении своих известных результатов и выполнила некую цивилизаторскую роль, но ценой ущемления, по сути, отречения от гуманизма, со временем признав это публично. Шпенглер и Ортега- и-Гассет назвали это явление дегуманизацией, с чем вряд ли согласился бы Ницше. Известна жесткость и беспощадность его оценок созданной человеком цивилизации. Но гуманизм, считал он, как идея и движение пустил глубокие корни в социальной истории. Тем, кто этого не видит или отрицает, мешает это признать излишняя чувствительность к своим мелким невзгодам, либо умело организованное кем-то смешение инстинктов декаданса с гуманностью, да плюс людское неумение видеть вещи своими глазами и оценивать собственным умом.28

Интересную интерпретацию идее и процессу гуманизма дал Александр Блок, написавший статью «Крушение гуманизма» (1919) явно под впечатлением революции 17 года. По мнению Максима Горького, статья не очень ясная, но полная трагических предчувствий. В гуманизме поэт видит равновесие культуры и цивилизации, а не только приоритет свободной человеческой личности, культ индивидуализма. А началом его распада и конца —  момент выхода на авансцену истории в качестве движущей силы массы вместо личности. По его убеждению, массу цивилизовать не только невозможно, но и не нужно, поскольку это приведет к перевесу посредственности, что гуманизм и погубит.29 Вот этот «умирающий гуманизм» Блок и оплакивает в своей статье. Гуманизм – феномен и понятие оптимистическое, но пронизанное трагическим миросозерцанием, без чего нельзя понять сложность меняющегося мира. Он сознает неотвратимую неизбежность этого надвигающегося мира, где воцарится «механический атомизм работы», «внешне христианизированные массы», «цивилизация одержит верх над культурой» и подтвердится правота слов Паскаля, что «человек бежит от самого себя». 30

Как ни спорно мнение великого поэта, оно ближе к правде и истине, чем расхожее ныне мнение об этом историческом явлении, сегодня и не вспоминаемым по делу. Разве что для справки: мол, был такой принцип гуманизма, с которого начался отсчет Нового времени, но постепенно дух его изнемог от проявлений и извержений бесчеловечности, насилия, ставшего фактором и доминантой «прогресса». Отсюда и ужасы того же ХХ века, что, подобно «пятнам на Солнце», определили общий ход событий, исторически вполне необходимых и прогрессивных, а преступления и многомиллионные жертвы следует отнести к эксцессами, неизбежным потерям и «невинно потерпевшим».

Попробуйте возразить и сказать, что всё не так. Вдумаемся: действительно состоялись великие и глубоко положительные события  —  разгадка и расщепление атомного ядра, появились теория относительности и квантовая механика, состоялась научно-техническая революция, видоизменившая производство и вызвавшая бум потребления, осуществлен прорыв в космос и раскрыта тайна ДНК, развалилась колониальная система и победили фашизм, и т. д. и т.п. И при этом не ясно, куда отнести и на чей счет списать мировые войны с бесчисленными жертвами, социальные эксперименты с социализмом и либерализмом, появление массовой культуры и столь же массовое распространение наркомании, СПИДа и педофилии. Может быть, это и вправду неизбежные спутники-издержки состоявшегося «Большого скачка-прогресса», заслуженно получившего титул конца истории?!. Как быть тогда с анклавами и целыми континентами, где царят нужда, голод и болезни, и в то же время совсем рядом «золотой миллиард» вместе с обслуживающей его «челядью» борются с ожирением, придумывают рецепты похудения; миллионы людей в поисках работы и куска хлеба вынуждены мигрировать, покидая родные места в поисках лучшей доли; и почему растет преступность, организованная и стихийная, причем не от нужды и бедности, а в развитых и вполне благополучных странах?

Я бы согласился с теми, кто считает мир ХХ и ХХ1 веков не более безумным, чем все прежние, прошедшие. Но с важными уточнениями. Во-первых, надо признать и объяснить, почему в каких-то важных чертах и моментах древний мир был привлекательнее и совершеннее мира современного (эта мысль принадлежит К.Марксу). Во-вторых, признаем и то, что нынешнее безумие намного безумнее прежних времен, ибо большую цивилизованность соединяет и сочетает с явно мнимой душевностью и изощренной бесчеловечностью. Философы, как Дидро, мечтали когда-то о счастливом среднем состоянии – между варварством и цивилизацией, умственной неразвитостью и духовным развратом. Михаил Лифшиц заметит при этом, что это среднее состояние на самом деле лишь прекрасная утопия. 31 Дегуманизация общественно-исторического процесса достигла ныне предельного уровня, и пороки самой культуры зашли слишком далеко, чтобы кто-либо справился с ними увещеваниями и одергиваниями. В век массовой полуобразованности и еле теплящейся духовности возникла своего рода патовая ситуация, когда все знают и могут сами назвать пороки мира, в котором они живут, но в массе своей их уже не стыдятся и угроз расплаты за них не боятся. Нутром ощущают, что пресловутый гуманизм, который люди когда-то отстаивали, сражаясь не только с «ветряными мельницами», оказался «перевертышем», и ни на какую человечность больше нечего рассчитывать, в лучшем случае полагаясь лишь на суд и личного адвоката.

Побывав на Байкале, на батискафе, 70-летний Валентин Распутин поделился зрелищем увиденного: «Там ощущается порядок, особая красота, умиротворение, дружелюбие и главное – полное отсутствие агрессии. Да, там обитают низкие организмы, но они в чем-то выше нас». Так, может быть, историк Михаил Гефтер был прав, когда говорил, что идея гуманизма действительно покидает Землю?!

Контуры ХХI века

 

В конце ХХ и начале ХХI столетий человечество оказалось в состоянии и ситуации, когда судьба мировой цивилизации уже не экстраполируется имеющимися условиями и действующими факторами. Социум, который был создан Новым временем и с гордостью объявлен «концом истории», находится в состоянии депрессии, сотрясается кризисами и пребывает в ожидании своего непредсказуемого будущего. В том, что его будущее под вопросом и представляет собой загадку со многими неизвестными, убедиться не трудно. Для этого достаточно напомнить предысторию современной цивилизации, чтобы проявить её родовой смысл — как стадии развития человечества, пришедшей на смену дикости и варварству, и более узкий, видовой — как некой устойчивой социокультурной общности людей и стран. Образований, сохраняющих своеобразие и целостность на больших промежутках исторического времени, длительную временную протяженность (по Фернану Броделю), статус крупной культурной суперсистемы (по Питириму Сорокину). Не забывая при этом, что понятие цивилизации принято издавна стыковать с понятием культура, либо как нечто синонимическое, двуединое, переходящее друг в друга, либо жестко разделяемое на социальное тело (цивилизация) и дух (культура) общества. В рамках научного восприятия, признав их кровную взаимосвязь, не следует их ни отождествлять, ни противопоставлять друг другу.32

Социальную историю цивилизации принято делить на три исторических этапа и формы: аграрное, доиндустриальное, общество; эпоху индустриализма; постиндустриальное общество. Первые две стадии хорошо известны и легко поддаются конкретизации. За их спиной многовековая реальная история, с впечатляющими материальными достижениями и духовными завоеваниями. Зато третья, в которую человечество только вступает, полна тайн и загадок, не ясна ни в деталях, ни в своей сути. Ясно лишь одно – это общество возникает на основе и после индустриального, предполагает наличие единого коммуникативного поля, информационного пространства. Его так и именуют  —  информационным, посттехногенным, либо цивилизацией постматериалистических ценностей. Понятие явно приблизительное, не окончательное, в чем-то даже сомнительное. Частица «пост» заставляет вспомнить давнюю присказку – после того не значит по причине этого. Как увидим дальше, в методологическом плане присказка мудрая.

В контексте темы будущего мира сам собой возникает вопрос, казалось бы, побочный в силу своей давности, но без внятного ответа на него не обойтись – имеет ли нынешний социум, такой, каков он есть, шанс на продолжение своей истории? Речь идет не о выживании и сохранении его в теперешнем качестве и состоянии, а о перспективах дальнейшей эволюции и полноценного развития. Постановка проблемы вполне законная, традиционная для философии и футурологии. В чем не трудно убедиться, вспомнив авторитеты – того же В.И.Вернадского с его биосферо-ноосферной концепцией, или его современника, автора труда «Феномен человека» — Пьера Тейяра де Шардена, который допускал возможность скорой гибели Земли: во-первых, из-за нехватки доступных видов энергии, «убывания органических возможностей», и недоверия к человеку, его способности обеспечить социальный прогресс и сохранить хотя бы сносные партнерские отношения между индивидами и группами, во-вторых.

Корень проблемы будущности земли и самого человека Шарден видел в человеческом пренебрежении и нарушении объективных оснований своего земного бытия, что ведет к необратимым последствиям и, в конечном счете, обернется гибелью земной цивилизации. Как писал философ Борис Григорян, ссылаясь именно на Шардена: «Человеческий индивидуум выпал из возвышавшихся над ним охранительных порядков, лишился критериев и ценностей, придававших значение, смысл его жизни. Он оказался покинутым и заброшенным, предоставленным самому себе, обнаружив всю непрочность и проблематичность своего существования».33 Ближе к нашим дням выяснилось, что бесконечный прогресс вообще невозможен и немыслим, в то время как «конец света», отнюдь не только в религиозном смысле, вполне возможен. Как говорится, человек постарался, многое сделал и продолжает делать для того, чтобы этот конец наступил, причем в представимом будущем.

По Шардену, началось это во времена неолита, когда, став существом мыслящим и частично высвободившимся из «плена природы», человек начал жить для себя, предпочитая даже самоизоляцию и одиночество ради того, чтобы жить полнее. Тут и началось то самое бегство человека от самого себя, о котором говорил Паскаль. Чем больше человек заражался самомнением, восхищался собой, «дорогим и любимым», тем меньше думал о других и о мире, в котором он живет и «процветает». Потом это назовут, а кто-то и заклеймит, словами индивидуализм и эгоизм, но по существу они мало кого задели или насторожили, не говоря уже о том, чтобы огорчили и возмутили. Наверное, случилось так потому, что наиболее трезвые и совестливые, увидев себя в зеркале, мысленно догадались и представили себе, во что это выльется и чем обернется. Достаточно вспомнить мировую литературу и поэзию эпохи Возрождения и Просвещения, например, романный цикл «Человеческой комедии» Бальзака, чтобы в этом убедиться. Проступающий сквозь завесу времени финал бытия человечества Шарден воспринимает как сигнал и призрак конца света, вовсе не в религиозном, а в самом, что ни на есть, реальном, буквальном смысле. И предвидит два возможных варианта: один – катастрофический, в виде глобального, планетарного обрушения и исчезновения мира, и другой – в форме мирной конвергенции сосуществующих жизнеустройств, завершающей прежний цикл развития становлением своего рода сверхсоциальности, спасающей мировую цивилизацию. Шарден не был социалистом-утопистом, но полагал, что внутри самого социума, как он исторически сложился, имеется тяга к некоему конечному состоянию, обозначенному им точкой Омега, олицетворяющим собой высшую ценность – идеал любви, понятой как божество, высшее совершенство.

Оставим пока в стороне первый вариант, и попробуем выяснить шанс реализоваться у второго, не катастрофического. Отталкиваясь от мыслей-посылок Шардена и собственных, досужих, раздумий по поводу феномена глобализации, я попытался представить и передать свое видение, собственный образ постиндустриальной цивилизации, предварительно ответив на ряд возникших в этой связи вопросов и проблем методологического и мировоззренческого порядка. В результате появился текст «Контуры ХХ1 века» (1996), мною не опубликованный, где я продолжил тему, начатую еще в 80-х годах в «Литературной газете». Пересказывать этот текст не буду, но некоторые суждения, высказанные тогда, воспроизведу и разовью…

Термин «постиндустриальное общество», как было отмечено, страдает неопределенностью, приблизительностью. Но он был конструктивнее другого, популярного тогда термина — догоняющей модернизации. И намного продуктивнее: догоняя индустриализм, никого уже не догонишь, тем более – не обгонишь, зато перманентное отставание себе обеспечишь. А тут не надо объявлять мобилизацию, призывать идти на прорыв, прерывая при этом связь времен, а, напротив, уважая традиции и уже накопленный опыт, сверить свои амбиции с амуницией и, вдохновившись успехом продвинутых стран, последовать их примеру, или попытаться их «догнать», а то и «перегнать», как предложил в свое время советский лидер Никита Хрущев.

Впрочем, нынешняя ситуация и стадия развития совершенно иная, и решать приходится совсем другие вопросы и проблемы. Постиндустриализм еще не прояснился и не определился в своем замысле и содержании, но уже обозначились опасности, или «ловушки», как я их называю, которые ему противостоят и угрожают. И первая из них —  это настойчивость, с какою постиндустриальную стадию выдают за продолжение индустриализма, с поправкой на появление новых технологий. Ставка остается та же —  техноцентризм, но уже нового этапа и уровня. У этой идеи и замысла много влиятельных сторонников среди бизнесменов и политиков, вложивших миллиарды и триллионы долларов в данную систему общественного производства, людей и групп, социально и лично, кровно заинтересованных в сохранении нынешнего миропорядка. Что можно понять и надо учитывать, но считать эту перспективу неизбежной и безропотно с нею соглашаться вряд ли верно и стоит. Полезно вспомнить давнее предупреждение Карла Ясперса насчет опасности превращения мировой цивилизации в планетарную фабрику, таящую опасность полного отрыва человека от почвы, породившей его природы, и превращения самого индивида в заложника созданных им технико-технологических средств и ухищрений. Вряд ли убережет от этой опасности и разработка новой меры и шкалы собственно человеческого измерения «прогресса», на что уповают многие, как и на чудо инновационной активности. При сохранении нынешней парадигмы развития кризисная ситуация лишь обострится и станет поистине невыносимой. Попробую этот тезис обосновать.

Сошлюсь на модную в последние десятилетия апологию техноцентризма, и в качестве примера — на мнение очень чтимого мною Мераба Мамардашвили. В его книге «Как я понимаю философию» пропет буквально гимн человекоподобию технических систем и приспособлений. Признаюсь, я был удивлен, читая следующие строки: «На первый взгляд, развитие техники и технических систем действительно несет большую угрозу для человека, который эмпирически весьма часто продолжает жить в конечной размерности своих малых способностей, ограниченных сил, а при этом создает технические системы, которые нарушают и превосходят его антропологический масштаб. Однако изобретение, развитие новой техники одновременно предполагает фантастическую духовную активность. Поэтому представления об удушаемом технократической средой человеке не вполне соответствует истине: они несколько «сбиты», вне фокуса. Такой человек не смог бы создавать то, что его душит. В фундаментальном смысле техника все же продукт духовной деятельности…».34 Написано, заметим, не в осуждение новых «луддитов», варварски толкующих вину и беду техники, а в оправдание безответственной самодеятельности человека, что не мешает тому – напротив, разрешает! – создавать предметы и средства удушения самого себя и всего человеческого. Помимо всего прочего, мешая по достоинству оценить место и роль созданных гением человека техники и технологий в его собственном жизнеустройстве и деятельности. Проблема ведь не в технике самой по себе, а в том, что творец её, человек, продолжая, как ни в чем не бывало, жить в рамках своих «малых способностей», создал мир, с которым сам же не может совладать, или хотя бы договориться с себе подобными творцами, чего при этом делать нельзя и не нужно. А сам он с этой мыслью давно свыкся и смирился. Остается ждать, что в этой ситуации вытворит голь, что на выдумку хитра, и придумает интеллектуал – профессионал, способный создать и такое «чудо техники», которое способно уничтожить его вместе с придуманным и построенным им миром.

В расчет придется взять дух и волю индустриализма, историческая перспектива которого осталась в прошлом, но еще не исчерпан его потенциал и ресурс, и потому он долго еще будет влиять на ход времени и событий. Это наглядно и рельефно проявляется сегодня в примате экономики над политикой и культурой, в поощрении и пропаганде теории и практики пресловутого «экономического детерминизма». В том умении и ловкости, с какою индустриализм осваивает и присваивает достижения постиндустриального производства, науки и технологии, не меняя своих принципов и привычек. Проявляется это и в неготовности населения «богатых» стран расстаться со стандартами «потребительского образа жизни», безмерного в своих аппетитах, несмотря на ограниченность земных ресурсов, и т.д.35 Настораживают и социальные ожидания постиндустриализма, заметно не внушающие большого оптимизма. Збигнев Бжезинский в своей давней книге «Образ жизни» (1975!) нарисовал довольно унылую перспективу и образ будущего технотронной цивилизации: поведение людей будет программироваться; электронно-вычислительные устройства увеличат их мыслительные способности и позволят держать под контролем любого гражданина; праздность станет правилом, а работа исключением и привилегией особо одаренных личностей; зрелища будут играть роль опиума для народа, равнодушного к вопросам цели и смысла жизни, и т.д. Бжезинский итожит свой прогноз таким выводом: человек будущего станет жить в среде, целиком искусственной и регулируемой, с природой как таковой не связанной, а большинство граждан станут объектом собственного поведения и пассивными потребителями материальных и культурных ценностей.36 Этот прогноз американского политолога более сдержан и оптимистичен, чем, скажем, суждения того же времени на ту же тему других известных авторов – Дэйвида Рисмена, Эриха Фромма, Жана Фурастье, Олвина Тоффлера и Чарлза Рейча, на которых я ссылался в своей книге «Образ жизни», опубликованной в 1975 году.37 Все они, каждый по-своему, выхода из описанной выше ситуации внутри технотронной цивилизации не видят и надежд на благополучную трансформацию её не питают.

Вторая опасность, или «ловушка», таится в популярной идее формирования некой единой универсальной цивилизациисверхобщество»). Её, взахлёб приветствуя, или критикуя, отстаивают приверженцы западной, «техногенной» цивилизации, настаивая на приоритете и всеобщей значимости её ценностей, уклада и образа жизни. Иной смысл – идею глобального «человейника», выстроенного апологетами сообщества «золотого миллиарда» — вкладывает в это понятие Александр Зиновьев. Идея активно внедряется в общественное сознание современными идеологами, не утруждающими себя основаниями и доказательствами. Опять невольно вспоминаешь прорицание того же Питирима Сорокина, еще в 20-х годах прошлого столетия отвергавшего претензии западной цивилизации на первенство и лидерство: он предложил отблагодарить её за всё содеянное, и поместить в исторический музей. Исходил он, видимо, из того, что сооружение по имени «мировая цивилизация» обветшало и прогнило, и никакой «евроремонт» ему уже не поможет, не спасет от неминуемого краха, «сноса», если дело дойдет до революции. Многие трезвые головы – аналитики и политики – это всегда сознавали, мучительно обдумывая возможные рецепты и варианты «спасения». Можно по-разному трактовать вызовы времени, но то, что налицо именно системный кризис цивилизации, это надо видеть, в полной мере осознать и согражданам объяснить. Напрашивается вывод, который даже трезвые аналитики боятся или стесняются проговорить вслух.

Мировое сообщество в целом и в полном своем составе переживает настоящую духовную драму, связанную с сердечной недостаточностью и износом всех существующих ценностных и рациональных оснований и форм жизнеустройства. Ведь совсем не случайно ХХ век стал веком краха сразу двух великих проектов или утопий будущего – коммунистической и либерально-рыночной, объявленной её же адептами «концом истории», поскольку ей по сути нечего больше сказать, кроме того, что она уже «сказала». Ситуация обоюдного краха до сих пор не всеми фиксируется и никем по существу не осмысливается. Видимо, социальные интересы и идеологические соображения выше и мощнее тревоги и заботы об исторической будущности и судьбе человечества. Но симптоматично высказанное в форме заявления суждение французского президента Саркози об аморальности существующей мировой системы, переживающей сейчас системный кризис, вызревший и выношенный ею самой, а не какими-то привходящими обстоятельствами и причинами. Еще не ясно, каким способом («чудом») мировому сообществу удастся выйти из этого кризиса, какое время потребуется и какую цену придется за него заплатить, но уже нельзя считать происшедшее и происходящее некой «случайностью» или «зигзагом», который можно безболезненно устранить евро — или атланто — ремонтом.

Правда, в западной научной и культурной среде давно возникла и прижилась идея – версия технократической модернизации, короче, постмодернизации мирового социума как способа его реконструкции на принципах либеральных ценностей (рыночной экономики, демократии, индивидуальной свободы, прав человека и т.д.). Согласно которой, будущее напрямую связывается с прогрессом науки и техники, внедрением новых технологий, промышленных, социальных и информационных. Короче, мыслится и представляется продолжением эпохи Большого Модерна, как продление линейного развития, высшим достижением которого является (объявляется!) капитализм, правда, теперь уже постиндустриальный. Место свергнутого идеала «всемирного коммунизма» пытается занять идея-миф вечного капитализма, которому еще не нашли подходящего наименования, но приоритет научно-технологического могущества и дух безразмерной активности индивида за ним сохраняется.

Внешне и на первый взгляд этот вариант — прогноз будущего! — выглядит убедительно и кажется привлекательным. При известных пропагандистских усилиях и отсутствии достойной альтернативы он может получить массовую поддержку в лице магнатов экономики и политической элиты, владельцев средств массовой информации, да и солидной части населения, рядовых потребителей и поклонников ценностей рыночной цивилизации. Он вполне реализуем (де-факто уже реализуется), и потому весьма опасен. Поскольку больше думают о ближайших, «сиюминутных», выгодах и мало кто станет вникать в сомнительные преимущества и надежность подобного варианта хода мирового развития. Например, в такие упрямые факты, как нарастающая, а не снижающаяся при всех ВВП мировой экономики вопиющая бедность и нищета целых стран и континентов, или прячущийся под знаком «мультикультурализма» процесс нивелирования, «вымывания» культурных традиций и ценностей этносов, народов, сформировавших когда-то их ментальные особенности и национальные характеры.

Однако, фундаментальный изъян этого проекта – отсутствие адекватного ответа на вызовы современности: очевидная неспособность предупредить и предотвратить разрушительные последствия экологического, демографического, социального, антропологического и прочих кризисов. Нет даже намека на желание и решимость пересмотреть устоявшиеся, привычные формы морали и права, насилие как таковое и варварские обычаи в отношениях людей к природе и друг к другу. Дело, кстати, не в интеллектуальном потенциале западных аналитиков, весьма высоком в фиксации кризиса и его многообразных проявлений, а в странной боязни вынести на публичное обсуждение и суд именно онтологический, метафизический аспект данной темы и проблемы. То, что я бы назвал свидетельством самой объективной реальности, данной нам в ощущение. Ведь метафизику парадигмального кризиса выражают, представляют совершенно определенные тенденции, факторы и проблемы, среди которых выделяются нижеследующие:

  • эволюция и техноэволюция человечества разошлись между собой настолько, что возникла непосредственная угроза сохранению не только природы, но и самой земной жизни, ибо кризисом охвачены, помимо экологии, все стороны и сферы человеческого бытия – экономика, политика, культура, антропологическая природа человека, и т.д.;

  • и рыночная, и централизованная формы хозяйственной деятельности в их исторически сложившемся виде явно не могут разрешить проблему массовой, кричащей, бедности и нищеты, поляризации богатых и бедных стран, способных однажды взорвать мировой социум изнутри и привести его к гибели;

  • сложившаяся и более или менее эффективная в рамках национального государства демократическая форма жизнеустройства и регуляции социальных отношений вряд ли сможет (без кардинальной «демократизации» самой демократии) стать основанием и прочной скрепой единения и целостности мира, преодолеть его разобщенность и взаимное недоверие народов и культур;

  • существующие «миры» культур и цивилизаций, отстаивая свою идентичность и самобытность, расходятся в восприятии и понимании так называемых общечеловеческих ценностей (тех же простых норм нравственности и справедливости). Это подтачивает их собственные устои и принципы, и ведет к тому, что на смену былым религиозным и имперским войнам пришли конфликты и войны национально-этнического происхождения и характера, не менее разрушительные и кровопролитные (не говоря уже о терроризме, феномене международного характера и значения).

Учитывая всё сказанное и соединяя онтологический и мировоззренческий аспекты кризисного состояния мировой цивилизации, можно предложить альтернативный – технократическому – проект эволюции и развития социума. Имеется в виду становление многополюсного и многоликого сообщества стран, народов и культур, где единство и целостность обусловлены и будут обеспечены совпадением и взаимопроникновением гуманистических ценностей техногенной и традиционалистской цивилизаций. Основанием выступает реально и интенсивно происходящий процесс интеграции хозяйственно-экономической, социально-политической и культурной деятельности, в недалеком будущем пан-экономика, базирующаяся на новом этосе и миропорядке, которые еще предстоит создать. Это произойдет в ходе критического переосмысления и устранения нынешних полярностей, крайностей процесса интеграции – модернизации техногенного типа, фактически обрекающей «догоняющие» страны и регионы на перманентное отставание, и неоархаизации как формы реставрации прошлого, принявшей облик современности. Понятию гуманизма, изрядно подпорченному и дискредитированному духом меркантилизма, голого прагматизма и техницизма, возвратят его первородный смысл — человеческое измерение ценности, достоинства и красоты жизни, право на творчество и чудотворство (повторю слова поэта), столь необходимые нравственно и эстетически развитой личности.

Проект постиндустриального развития органично вписывается в этот сценарий цивилизационного развития, наполняя его конкретным социальным содержанием. Понятно, успех зависит от выбора новой парадигмы исторического бытия. Искать её придется уже не в противостоянии капитализма и социализма, а в сопоставлении двух реальностей, доминирующих сейчас в сознании и социальной практике мирового сообщества – традиционного и техногенного общества. Подобное сотворчество реальностей, по многим признакам вполне возможное, произойдет путем и в форме духовной реформации, подобно тому, как в свое время посредством реформы сознания, критического переосмысления ценностей возник и самоутвердился «дух» капитализма и индустриализма. Нечто подобное ожидает и постиндустриализм (пока будем пользоваться этим термином), что означает смену старых и появление новых форм и норм, ценностей и приоритетов. Так мыслят будущее, например, авторы «Гуманистического Манифеста 2000», убеждая себя и других в том, что некий новый планетарный гуманизм окажет благотворное влияние на человечество, которое отныне будет опираться на рациональные средства и позитивное мировосприятие.38 Насколько реальна эта надежда, покажет время, но вполне здраво и практично будет подумать уже сегодня, какие изменения должны произойти, чтобы этот сдвиг и перемены произошли.

Потребуется новая гуманистическая практика и политика: мерилом мудрости и ответственности станет способность и готовность людей, социальных групп, элит и правительств мыслить и действовать с учетом планетарной значимости возникающих проблем и многоразличных интересов человечества. Духовной и ценностной основой такого образа мышления и действий может быть желаемое и пока лишь наметившееся космо – гуманно – центристское мировоззрение людей, начинающих осознавать солидарную ответственность за сохранение жизни на планете Земля, которую хотелось бы превратить в Общий Дом. Кто-то скажет на это: блажен, кто верует. Но, помимо веры, есть реальные силы и рычаги, которые надо просто знать и привести в действие. К примеру, добиться признания и практического воплощения первейшей установки гуманистического мировоззрения – сохранение и сбережение такой общечеловеческой ценности современного мира, как его многообразие. В противовес упрямо проталкиваемой идеи и тенденции униформизма, безликого универсализма, которую несет в себе и проявляет ложно понятая глобализация.39 Многообразие культурных альтернатив – не преграда, а условие и гарантия единения и интеграции мира. Вопреки настойчивому стремлению водрузить, насадить кому-то удобную (и выгодную) модель вселенского общежития, следует терпеливо и упорно настаивать на мысли, что лишь единому в своей многоликости человечеству посильно себя сохранить и справиться с нынешними и грядущими вызовами.

Сказанное логично подводит к выводу: в сложившихся исторических условиях процесс постиндустриального развития возможен и вполне реален как конвергенция цивилизаций, в перспективе способная превратиться во всемирную конфедерацию сообществ, стран и народов. Конвергенция и конфедерация («цивилизационное объединение») возникнут, состоятся совместными усилиями существующих ныне культур и цивилизаций, способных и готовых, сохраняя свое своеобразие, согласовать и выработать некие общие правовые нормы и поведенческий кодекс, нечто схожее с «простыми нормам нравственности и справедливости». Это вполне реальная надежда и перспектива. Да, мировое сообщество еще долго будет состоять из разных и непохожих друг на друга локальных цивилизаций и стран, которым уже сейчас пора учиться (и научиться) жить друг с другом в мире и согласии. Но происходит нечто иное: все так заворожены, скорее, заморочены привычностью и соблазнами привычно-призрачного бытия, что, несмотря на очевидности, принимают нескончаемую борьбу за существование за полноценную жизнь. И при этом настолько отучены (или не приучены) видеть себя со стороны – такими, какими они есть на самом деле, что кроме недовольства культом потребления и критики то коммунизма, то либерализма ничем утешиться и вдохновиться уже не в силах.

Поэтому сегодня вряд ли кто возьмется предсказывать конкретный характер и устройство будущего социума, намечать стадии и прокладывать этапы его конвергентного существования и развития. Такие задачи решаются, как высказался Сократ в беседе с Геродотом, постоянным усилием и без ожидания скорого результата. Хотя при этом что-то важное можно и предположить, и обозначить. Подобное мировое сообщество возможно лишь как детище коллективного разума человечества, продукт живого диалога культур и цивилизаций, и, действительно, совместного поиска взаимопонимания и согласия относительно общих ценностей.40 Тема диалога заслуживает особого внимания, так как диалог является основным институтом и инструментом духовной реформации. В отличие от современной практики постоянного перетягивания «каната на себя», раскола и взаимной разобщенности, диалог связывает людские сообщества солидарностью общего дела и цели, взглядов и ценностей, уважая и соблюдая суверенность прав и интересов других народов и культур.

Это не утопия. Очевидны и достоинства, положительные черты и интенции двух типов жизнеустройства («общежития»), и их изъяны, недостатки. Технотронная цивилизация привлекает своей креативностью, творческой силой, интересом к индивидуальности, личностному началу человека. Традиционализм – приверженностью к культурной традиции и нравственным устоям, приоритетом («верхом») цивилизаторской цели над идеей государственности. Как, например, в древнем, «феодальном», Китае (У111 века до н.э. —  111 века н.э.), где в сознании китайцев главенствовал принцип культурности и воспитанности человеческого бытия, в чем можно убедиться и сегодня, побывав в стране и увидев её собственными глазами.41

Сказанное вполне реально, осуществимо. Надо только договориться и освободиться: техногенной культуре – от претензий на лидерство и гегемонию, недооценки и пренебрежительного отношения к своеобразию и уникальности иных верований, культур и цивилизаций, а традиционализму – преодолеть закрытость, упрямую замкнутость и невосприимчивость собственных культур и жизненных «миров» к достижениям того же техногенного социума. Такая перестройка и трансформация пойдет на пользу и «застойному» традиционному обществу, и считающей себя «передовой и продвинутой» техногенной цивилизации. Первому придется очнуться от дремы самоуспокоенности и недоверия к личностным особенностям индивидов, второй – избавиться от налета неоправданного самодовольства и высокомерия, трезвыми глазами посмотрев на поставляемую ею культурную продукцию, где рядом с образцами мастерства и вкуса сплошь и рядом соседствуют эрзац-продукты и квази-ценности, унижающие человеческое достоинство. К тому же, как увидим дальше, радикальному пересмотру подлежит сама парадигма «фаустовской культуры», ныне полностью раскрывшей свою природу и суть, поставив под вопрос само существование человеческого рода.

Итак, речь идет о полноценном диалоге, в котором стороны участвуют и общаются на равных, не делятся на «развитые» и «неразвитые», «продвинутые» и «отсталые». Ведь до сих пор не было ни одной попытки организовать и испробовать понятый так диалог на деле. Особенно в сфере духа, где властвуют ценности, а не интересы, и критерием высоты и правды выступает старшинство мысли и истина, а не величина денежного кошелька и выгода. Дебют такого диалога – еще впереди, и когда он состоится, это станет поистине историческим событием.42 Попробуйте в ходе честного диалога сопоставить ценности и жизнеустройства «благополучного» Запада-Севера и «неблагополучного» Востока-Юга, и вы увидите, что по многим параметрам и признакам они вполне сопоставимы, поучительны и полезны друг другу. К тому же явочным порядком смешение и совмещение разных культурных доминант уже происходит, порой порождая причудливые формы. И опыт создания таких многонациональных сообществ, как Соединенные Штаты или Российская Федерация, показывает, что цивилизации только выигрывают, когда в них вливается свежая кровь и энергия. Если это не «обезьянничанье», а стремление понять друг друга, заимствовать лучшее, а не худшее, и то, что их объединяет, а не разъединяет – такая «универсализация» вряд ли встретит сопротивление и возражение. Ведь это факт, что многие представления и ценности традиционных обществ и культур, ранее не замечаемые и отвергаемые «западным рационализмом», сегодня находят в нем самом и отклик, и понимание. Может случиться и так, что культурный опыт прошлого, не модерновый по нынешним меркам и вкусам, окажется в ряду затребованных и плодоносных на новом витке всемирной (открытой!) истории, и «возврат якобы к старому» станет спасительным для самой цивилизации. Например, желание обуздать необузданный индивидуализм и потребительский зуд однажды привлечет внимание элиты техногенного общества к «пережиткам» традиционализма, веками осваивавшим режим вынужденной «диеты». Впрочем, есть вопросы и проблемы сложнее, хитрее.

Скажем, не приведет ли конвергенция к уравнению прав и прерогатив деспотии и демократии? Думаю, не приведет, по той причине, что уже в условиях нынешней модернизации и трансформации традиционных обществ, по мере освоения новых технологий, особым вниманием стали пользоваться формы демократической регуляции общественной и индивидуальной жизнедеятельности. Само разнообразие человеческого мира и интенсивный взаимообмен между культурами повышает статус демократии, вне которой невозможен консенсус и толерантное поведение, столь необходимые в поиске и определении некатастрофических путей дальнейшего развития человечества. Еще неизвестно, какие конкретные формы обретет диалог культур и цивилизаций в ХХ1 веке, но уже ясно, что потребуется перестройка самой демократии. Какая перестройка, и в чем именно?

Историческая практика показала — в ХХ веке просто наглядно,- что демократия является предпочтительной формой цивилизованного развития человечества. И та же практика свидетельствует о том, как хрупка и ненадежна демократия в определенных обстоятельствах, особенно в моменты усиления социальной напряженности, смуты, порождая демонов и чудовищ, вроде того же фашизма. Увы, демократия не дает гарантии от появления деспотических режимов и межнациональных распрей, конфликтов. Она не панацея, и потому опасна её апологетика. Демократия сама нуждается в критике и самокритике. Особенно так называемая либеральная демократия, бессильная предупредить и остановить нашествие радикального индивидуализма, поразившего западное общество и усиливающего социальную разобщенность и несправедливость. Имея столь древнюю историю, демократия своего Канта пока не обрела, и ей еще предстоит определить свой «категорический императив» и «золотое правило».

Вступление мирового сообщества в ХХI век и новое тысячелетие, переход из одного осевого времени в другое прошло достаточно буднично, в решении текущих вопросов и разрешении очередных кризисных проблем. Что понять можно, хотя безразличие и легковесное отношение к проблемам «вековечным» и ценностям «общечеловеческим», как их обычно именуют, лично меня, признаюсь, несколько удивило и даже поразило. Я не разделяю популярное ныне сомнение в существовании «общечеловеческих ценностей», будто бы чистой абстракции и красивой фразы. Но без них не обойтись при обсуждении проблемы будущего человека и человечества. Убедил меня в этом человек, далекий от мирских забот и искусов, но размышлявший на редкость здраво и мудро, как говорится, по делу. Вот его рассуждение, обращенное к «верхам», господствующему классу и элите: их, верхи, не тревожит моральное падение империи, они стремятся лишь к её процветанию и безопасности. Они заботятся о том, чтобы каждый был в состоянии умножить свое богатство, дабы он мог бы позволить себе расточительство и держать слабых в подчинении. Пусть законы защищают права собственности и оставят в покое нравственность человека…Пусть везде пир идет горой, чтобы всякий мог пить, есть, играть и наслаждаться днем и ночью, сколько ему угодно и пока он в состоянии это делать. Пусть звуки танца слышатся повсюду, и в театрах царит разнузданное веселье… Человек, который не любит эти удовольствия, должен считаться врагом общества43

Слова эти принадлежат Святому (Блаженному) Августину, и сказаны им накануне краха Римской империи, трагического исхода целой эпохи, сродни огромному «Титанику», в угаре веселья и неведения погружавшейся на дно былой славы и величия. Фиксируется состояние, близкое к помрачению рассудка, уже не различающего свет и тень, силу и насилие, любовь и блуд, не способного соотнести и соединить человеческое с всечеловеческим. Как предупредить и избежать подобной печальной участи – вопрос для мировой цивилизации сегодня самый актуальный, вполне созревший для серьезного размышления. Как заметил один американский публицист еще в 50-х годах прошлого века: «Нас, как когда-то римлян накануне гибели их империи, губит варварство извне и моральное разложение внутри». В V-IX веках произошла великая социокультурная конвергенция, соединение и слияние наследия Римской цивилизации с варварскими племенами заальпийской Европы. Как считает Карл Кантор, в ходе взаимодействия и взаимопроникновения цивилизация городской жизни воссоединилась с ценностями и потенциалом становящейся христианской религии и церкви.44 Не берусь сравнивать нынешнее состояние мировой цивилизации с ситуацией кризиса Римской империи, но убежден в том, что подобное «превосхождение цивилизации» ожидает и нас, и вовремя очнуться, вдуматься, что-то серьезное предпринять, изменить стоит уже сейчас. Сакраментальные вопросы «что делать?» и «с чего начать?» буквально висят в воздухе…

Начать, наверное, следовало бы с ограничения всевластия техники и технологии, прислушавшись к давнему предупреждению Николая Бердяева, считавшего вопрос о технике вопросом судьбы человека и судьбы культуры. Решаемым посредством смены парадигмы развития, когда, скажем, техноцентризм уступает свое место и роль культуроцентризму. А это значит – путем изменения методологии и стратегии прогнозирования научно-технических и экономических сдвигов и новаций. Заказчиком новых промышленных и социальных технологий станут культурные запросы и потребности людей, имеющие прямое отношение к их личностному развитию. Преображение и новое качество жизненных ориентаций – вот что нужно и важно индивиду, искалеченному зудом и натиском рыночных вожделений, безмерного и бессмысленного гедонизма, агрессивного вторжения науки и технологий в природу и человеческий организм (клонирование).

Изменится соотношение внутри знаменитой триады экономика-политика-культура. В эпоху капитализма и «реального социализма» она трактовалась под знаком приоритета экономики, сейчас – нередко и политики, и никогда (ни разу!) – под углом зрения культуры, её универсалий и измерений прогресса. До сих пор на всех уровнях общественного сознания надо доказывать и объяснять, что культура есть нечто большее, чем сфера услуг или духовная надстройка. Что она есть фактор и способ ценностного обеспечения и легитимации человеческой жизнедеятельности, что она заведует выработкой мировоззренческих универсалий, которые в своем взаимодействии создают обобщенный и целостный образ человеческого мира.45

Понадобится целый период первоначального накопления ценностей и переформирования шкалы духовных стимулов и приоритетов, чтобы «диктат» техники сменился «диктатом» культуры. То несомненное обстоятельство, что нынешний массовый индивид субъективно не готов принять новую систему ценностей, во многом радикально иных по сравнению с превращенными формами культуры и идеологии индустриализма, безусловно, придаст процессу преобразования драматический характер. Тем не менее, возможный гуманитарный эффект тут очевиден. Если духовное многообразие и богатство общественного бытия обращено непосредственно к разуму, чувствам и воле людей, а получаемое ими в процессе образования знание и воспитание становятся животворным источником их собственного опыта и образа жизни, разительно изменятся и будут иными уклад, образ жизни и облик самих людей. Этого результата никаким внушением или образовательным «макдональдсом» рыночного толка не плучишь и не достигнешь.

Патронируемый капитализмом индустриализм превратил природу в «кладовую», человека в сырьевой ресурс и придаток «машинной цивилизации», веками неумолимо вел и подвел все промышленно развитые страны к ситуации и прологу духовной реформации. Она назрела и, несомненно, станет важнейшим событием всего ХХI века. Человечество совершит непоправимую, поистине трагическую ошибку, если по неведению или самонадеянности вовремя не отреагируют на этот исторический вызов и потребность.

Трудно, видимо, и невозможно, предсказать конкретные результаты и последствия прогнозируемых выше социальных и культурных сдвигов, перемен. Но видно даже в контурном изображении, что они направлены на восстановление нормальной природной и духовно-нравственной среды обитания и деятельности человека, которую индустриализм, опираясь на техницизм и гедонизм, разрушил, сделав человека заложником и жертвой своих пристрастий и заблуждений. Повлиять и изменить ситуацию с помощью внедрения духовной аскезы, опираясь на традиции раннего протестантизма, славяно-православного и мусульманского миров, вряд ли удастся. Чтобы преодолеть разрыв между технологией и культурой, помимо всего прочего, потребуется поменять приоритеты и роли. Не только человека приспособить к технической среде, с чем он лучше или хуже и сейчас справляется, но саму технику и технологию перенаправить на удовлетворение запросов и нужд человека, определяющих его нормальное самочувствие и развитие.

Становление общества многоликого универсализма, каким можно его себе представить, предполагает живое творчество новых форм человеческого бытия, по меньшей мере, не уступающих лучшим образцам прошлого и настоящего. Спор о том, по какому сценарию пойдет в свое будущее, например, Россия, – инерционному или инновационному, для обычного человека изначально схоластический, «школьный». Ясно, что в нормальной жизни важно сберечь и сохранить то, что тебе дорого и ценно, не теряя при этом надежду на будущее, желательно – благополучное, счастливое. Это относится к любой стране и к миру в целом.

Здесь понадобилось сделать Примечание, которое возникло в ходе подготовки и сдачи рукописи в печать. В связи с выходом в свет двух интересных работ, в которых прямо или косвенно идея конвергенции нашла свое отражение. В книге профессора-экономиста Георгия Цаголова «Модель для России» (М., Международные отношения, 2008) конвергенцию представляют — в облике смешанной экономики и смешанного общества – в качестве единственного здравого способа построения в России капитализма не воровского и не олигархического типа. Автор на дух не принимает одиозную реальность и кричащие противоречия уже воздвигнутого «российского капитализма» и пытается придать ему «человеческое лицо», хотя бы на манер социал-демократических стран Европы. И видит выход в сочетании и смешении сильных и лучших черт и качеств капитализма и социализма, упуская из виду, что видимые признаки и родимые пятна госкапитализма были восприняты и усвоены советским социализмом, а нынешний российский капитализм запросто мирно усвоил и сосуществует с субсидиарной социальной политикой и идеологией популизма советских времен. Что конвергенция «плохого» в бывшем социализме с «плохим» в капитализме уже состоялась, «произошла», зато хорошее в последнем, например, правовая культура, никак не прививается, равно как и равенство советских людей к ценностям науки, образования и культуры осталось лишь в воспоминании. Думаю, что проблема эта не только идеологическая и политическая, как, судя по всему, полагает уважаемый автор, известный специалист в области экономики, она – в свете разразившегося мирового кризиса – приобрела фундаментальный характер. И авторы другой недавно опубликованной книги —  В.Г.Федотова, В.А. Колпаков, Н.Н.Федотова «Глобальный капитализм: три великие трансформации» ( М., Культурная революция, 2008) — это хорошо поняли и четко выразили заглавием своего краткого Заключения: «Будущее капитализма —  будущее без капитализма». Ссылаясь на незавершенность проекта модерна и непредсказуемость будущего, они предлагают свою концепцию трех великих трансформаций, отдавая предпочтение так называемому «инновационно-мобилизационному типу развития». Этот последний использует, с одной стороны, западные технологии и инновации, а с другой – мобилизующую силу традиции, коллектива, семьи, чувства общего дома, вековую привычку к труду. По сути это конвергенция, по Августину, настоящего прошлого с настоящим настоящего, осуществляемое без потери собственной идентичности, и потому имеющее свое настоящее будущее. Но это уже мое прочтение авторской концепции, за которое они не в ответе…

«И ОБРАЗ МИРА, В СЛОВЕ ЯВЛЕННЫЙ…»

 

В заглавие не случайно вынесена строка из стихотворения Бориса Пастернака «Август». Поэт прощается с жизнью, где было всё – и лазурь Преображенская, и годы безвременщины, и бездна унижений, и судьба, подарившая ему размах крыла расправленный, полета вольное упорство, и творчество, и чудотворство. Поразительно: много испытавший и переживший Пастернак считает свою жизнь вообще-то хорошей, удавшейся, ненавидя в ней лишь царствующую пошлость во всех её проявлениях, и неизменно благодарит Слово, обладающее магической способностью выразить мысль, чувство, создать образ.

Образ мира, контурно представленный в предыдущей главе, тоже вербальный, но не поэтический, напротив, совершенно прозаический, скроенный, однако, по лекалам-реалиям, с робкой надеждой на лучшее будущее. Робкой потому, что в реальном мире все выглядит иначе, проще и жестче, по известной поговорке – гладко вышло на бумаге, да забыли про овраги, а по ним ходить. И надо бы пройтись по этим оврагам – большим и малым, чтобы поставить точки над «i», которые, думаю, давно напрашиваются. Образы будущего – это ведь смыслы будущего. Живя настоящим, вспоминая изредка прошлое, люди в текучке повседневности дел и забот иногда, вдруг, задумаются и о будущем: что оно сулит, в каком мире придется жить. Все надеются на лучшее, с досадой и тревогой встречая неожиданности, несовпадения со своими ожиданиями. Понятно, подавляющее большинство не думает и не говорит о каких-то версиях, парадигмах, сценариях, полагаясь, как говорится, на волю Божью или судьбу. Но однажды всем, а не только ученым-специалистам, приходится всерьез задуматься над вопросами и парадоксами, которые преподносит реальная жизнь, всех задевающих и вполне посильных для «неученого» ума. Что же это за овраги?

Первым таким «оврагом», большим и глубоким, представляется мне активно внедряемый в сознание современного человека план — стратегия переустройства мира под эгидой глобализации, по-разному понятой и толкуемой разными силами и людьми. Смущает то, что, нет-нет, да проглянут в этих толкованиях и планах знакомые мотивы, старые-престарые идеи и конструкции. Скажем, ушло время деления мира на метрополии и колонии, потерпели крах всевозможные имперские проекты, канули в небытие «гитлеры» и «сталины», не стихая, звучат громкие слова о «демократии», «свободе», «правах человека», но – внимание! – по-прежнему вожделенной остается формула «мирового лидерства» и обсуждается, каким миру быть – однополярным, двуполярным или полицентричным. Мир, конечно, заметно изменился, и продолжает меняться, но в чем-то существенном, в самом своем фундаменте, остается прежним. Это если считаться с упрямыми реалиями и фактами, не подгоняя их под удобные, заранее заготовленные властителями мира идейные посылы, схемы и лозунги. Общая картина мира, увиденная или выстроенная подобным образом, выглядит, прямо скажем, не очень обнадеживающей. Признать это и, вспомнив уроки прошлого, всерьез задуматься, никто, судя по всему, не хочет и не собирается. Поэтому выделю и обозначу лишь некоторые проблемные, узловые моменты, чтобы «квадратура круга» исторической ситуации стала рельефнее.

Вот говорят и пишут, что в ближайшие десятилетия понадобится в десять раз сократить затраты энергии и ресурсов, причем самых насущных — от нефти до воды. Иначе придется сократить население планеты в десятикратном размере. Проблема явно не демографическая, не экономическая, не политическая, скорее, общепланетарная – сохранения и выживания человечества. О чем стоит подумать даже причисленных к «золотому миллиарду»: им тоже не поздоровится, хотя многие надеются, что вселенское «торнадо», или «цунами» их обойдет, не затронет. Не помогут даже внесенные коррективы «пределов роста» в общую стратегию мирового развития – ориентация на энергосберегающие технологии, минимизация технико-технологического вмешательства в природный процесс, обещание обеспечить контролируемый прирост производства и т.д. Может быть, немного притушат и оттянут нарастающую катастрофу, но вряд ли отвратят её и спасут. Начавшийся в 2008 году мировой финансовый и экономический кризис со всей очевидностью это обнажил и подтвердил. На глазах изумленного человечества трещит, «сдувается», экономика самой богатой и могущественной в мире страны, которая потащила за собой весь остальной мир, так что счет потерь измеряется сотнями миллиардов и триллионами долларов, падает цена на нефть, повышаются кредитные ставки, и т.д. Но всё это воспринимается как всего лишь временная рецессия или депрессия, которую можно, оказывается, предотвратить финансовым «переливанием». Подобные меры по предотвращению кризиса в просторечии называют «припарками», по-модному – мануальной терапией пораженного тяжкой болезнью организма. В этом смысле мир, который мы населяем, неколебимо верен себе и продолжает следовать давно избранным курсом, «колесить» по наезженной колее…

Между тем, меняется, и весьма заметно, социальная натура, структура и психология мира. Сменив и заменив биосоциальный коллективизм (стадность) на биосоциальный индивидуализм, тандем индустриализма с капитализмом, безусловно, добился внушительных успехов в преодолении дикости и варварства. Но породил и умножает свои пороки – пороки культуры и цивилизации, не менее чудовищные и бесчеловечные. Мир к ним уже привык, с азартом или нехотя играя в казино-ловушку догнать и перегнать. С момента, когда благодаря капитализму история человечества стала всемирной, весь мир очутился в одной лодке с Западом, в которой, радуясь или чертыхаясь, все плывут к берегам неведомого и непредсказуемого Будущего. Запад и сегодня остается на мостике с рулевым управлением, определяя курс и ход корабля под названием Современность. Он, слава Богу, еще не захвачен пиратами или террористами, но явно терпит бедствие — кризис, то ли попав в затяжной девятибальный шторм, то ли сев на мель. Рулевые, однако, как ни в чем ни бывало, продолжают «рулить», не чувствуя за собой ни вины, ни ответственности за происшедшее и происходящее. Кризис надеются преодолеть, не справившись с миллиардной массой (в людском измерении) нищетой, не прекратив технократическое изнасилование природы и не отказавшись от потребительского образа жизни, столь магически влекущий всех, кто испытал сосущее чувство голода. Расплачиваться за иллюзию мнимого благополучия, рано или поздно, придется всему человечеству.

Оврагом, причем особо опасным, является природообразующий характер самой деятельности человека, не уступающей по воздействию и возможным последствиям любой естественной стихии. В том числе и угрозе вселенской катастрофы. Достаточно назвать опыты по превращению в технологический продукт и телесную, и духовную природу самого человека. Генная инженерия, клонирование – научные программы, на которые сегодня расходуются на порядок больше средств, чем когда-то на ядерные исследования и атомную энергетику — подаются как чуть ли не «венец» покорения человеком живой природы. Не вспоминая при этом о гигантских запасах смертоносного ядерного, химического и бактериологического оружия, с которым мировое сообщество не торопится расстаться. Не говоря уже о повсеместной и повседневной антропогенной нагрузке на биосферу фактически неуправляемого экономического роста, с учетом не несбалансированного увеличения численности населения планеты. Энтропийный процесс неудержимо нарастает, а видимых признаков кардинальных изменений и перемен во взаимоотношениях природы и социума, в нравах, поведенческих моделях не наблюдается.

Кризисная ситуация усугубляется также тем, что многие страны и целые регионы так называемого Востока и Юга, занятые воспроизводством традиционных начал и ценностей своего жизнеустройства, вообще равнодушны к инновациям и, несмотря на призывы, отдают предпочтение автократическим формам регуляции социальной жизни. Даже вступая на путь «догоняющей модернизации», добиваясь определенных успехов в освоении достижений технотронной цивилизации, они во многом остаются приверженцами старых, традиционных принципов общения и деятельности. Экономика, использующая рыночные принципы и методы хозяйствования, способна причудливо сочетаться с явно консервативными формами социального и политического устройства, включая олигархию, деспотию бюрократизма или фашизм. Самуэль Хантингтон верно заметит, что «в исламской, конфуцианской, японской, индуистской, буддистской и православной культурах почти не находят никакого отклика такие западные идеи, как индивидуализм, либерализм, конституционализм, права человека, равенство, свобода, верховенство закона, свободный рынок, отделение церкви от государства».46 И будет прав в своем сомнении, что в обозримом будущем вряд ли сложится некая единая универсальная цивилизация, и появится нечто более целесообразное и притягательное, чем пресловутое сверхобщество в облике человейника (термин А.А.Зиновьева).

И снова возникает мысль о глобализации, с которой одни связывают свои страхи, другие — надежды. Например, боятся унификации, стандартизации, обезличивания. Опасность реальная, но причина кроется не в глобализации как таковой. Глобальное, если вдуматься, есть то, что свойственно и принадлежит всем, не требуя, как многие полагают, и, увы, нередко на практике происходит, отказа от своей индивидуальности и своеобразия. С другой стороны, всё локальное и частное обретают глобальный смысл и статус, когда, не теряя своего лица, предметы и события становятся общим состоянием и достоянием, богатством или несчастьем. Понятая так диалектика глобального и локального способна «неузнаваемо» изменить облик и характер мирового сообщества, делая его взаимосвязанным и взаимозависимым, как никогда раньше. На это могут возразить, сказав, что взаимность всегда была нужна людям, и всегда ими ценилась. Но также верно и то, что в мире, где воле одного, если он богатый, сильный и при власти, подчиняются бедные, слабые и безвластные, взаимность, при всем желании, не могла и не может быть, простите за тавтологию, взаимной. Она больше декларируется, чем соблюдается, тем более, в рыночных условиях, когда на первый план буквально вылезает мотив выгоды. Взаимозависимость здесь предстает как взаимовыгодность. Взращенный и выпестованный техногенной цивилизацией и фаустовской культурой индивид при этом превращается в торговца, звучно именуемого менеджером, искусного в умении брать от природы и общества всё, что ему захочется и потребуется. Этот массовый индивид и типаж — мастер бесцеремонного присвоения, обналичивания и обезличивания всего, что попадется под руку — стал главной приметой и причиной деградации цивилизации и человечества, перекрывая все видимые достижения и завоевания. Утешает и внушает надежду то, что апология рынка и рыночных отношений теперь не кажется уже бесспорной и гарантией нормального функционирования социума. Что признали даже адепты капитализма, утепляя его характеристику и облик формулами типа «социальное рыночное хозяйство», «социальное государство», «социальная политика».

Признание, заметим, вынужденное и половинчатое. Вынужденное потому, что алчность бизнеса и бессовестность власти в условиях доминирования рыночных отношений не имеет границ и надежных сдерживающих институтов и инструментов. А половинчатое потому, что в дверь мировой цивилизации давно «стучится» другая формула бытия, она же парадигма развития  —  культуроцентризм versus техноцентризм. Формула надежная и более перспективная хотя бы потому, что позволяет конструктивно и действительно человечно разрешить дилемму культуры-цивилизации, сопрягая экономические и социокультурные потребности и факторы развития. Скажем, потребность общественного производства в единообразии (унификации) норм, стимулов и способов действия и поведения его участников, и одновременно – потребность в сбережении и развитии многообразия, многоликости человеческих сообществ и индивидуальностей. Решение данной дихотомии пытаются найти в экономике и политике, а оно находится во власти и компетенции культуры. Об этом следует сказать подробнее.

Как известно, знаменитая триада Нового времени экономика-политика-культура в практике человеческого общения и взаимодействия ставилась и решалась под знаком приоритета экономики (эпоха капитализма и «реального социализма»), или политики, как в наши дни. Никогда (ни разу!) она не ставилась и не решалась под углом зрения культуры, её универсалий и измерений прогресса. Между тем, в данной триаде культура, понятая как сфера и мерило собственно человеческого (стало быть, не «животного») бытия, включая в качестве своих подсистем и хозяйственную, и гражданскую жизнедеятельность, может и должна стать и доминирующим фактором общественного развития. Культура —  нечто большее, чем сфера услуг или духовная надстройка. Она — фактор и способ ценностного обеспечения и легитимации человеческой жизнедеятельности. Культура заведует выработкой мировоззренческих универсалий, которые в своем взаимодействии создают целостный обобщенный образ человеческого мира.47 С позиций культуры обнаруживается пагуба сугубо инструментального (функционального) отношения человека к природе и другим людям: живой организм оказывается не более чем инструментом, средством, необходимой, но вполне заменимой деталью той или иной организации или механизма. Когда организм и организация, природа и социум совпадают в законах и логике своего бытия, дополняют друг друга, а не заменяют и не подминают – налицо прогресс, плодами и достижениями которого мы все пользуемся. Когда же они расходятся в своих основаниях, постоянно демонстрируя свою несовместимость, дисгармонию или вражду, их тандем несет в себе угрозу гибели и организма, и организации (и природы, и цивилизации).

Итак, в ходе осмысления прошлого и настоящего, взятых в разном преломлении и аспектах, мы пришли к довольно грустному заключению – необходимости и потребности смены или замены исторически сложившегося социума качественно и принципиально другим (иным) мироустройством. Тот, в котором мы обитаем и живем, представляет собой мир перевернутой пирамиды, где поменялись местами цель и средство, извращены понятия целесообразности и рациональности, сила то и дело оборачивается слабостью и подменяется насилием, а естественное стремление индивида обеспечить себе благополучие и выжить любой ценой ставит под сомнение дальнейшую судьбу человеческого рода. Видимо, не случайно заговорили о том, что человечество оказалось на пороге антропологической революции. Может быть, это и преувеличение, но симптоматичное и близкое к истине. Бесспорно одно – необходима и неизбежна радикальная перемена и перестройка самой системы отношений человека с миром, какой она когда-то сложилась и продолжает быть в настоящее время. Так мы подошли к важному тезису нашего рассуждения, ключевому пункту данного текста.

Когда-то меня очень задел и заставил задуматься тезис Никиты Николаевича Моисеева, высказанный с присущей ему непреклонностью: «Либо человечество погрузится в ХХI веке в хаос, либо перешагнет в качественно новую эпоху антропогенеза и своей истории». Соглашаясь с выводом академика, я понял его и толковал иначе, по-своему. Для меня узловой проблемой, которую человечество породило, «инспирировало», не сумев развязать и решить, стала дихотомия индивидуальности и коллективности. Увидев в ней средоточие и узел всех наиболее трудных и сложных проблем развития человечества, секрет силы и слабости, долголетия и увядания сообществ, империй и цивилизаций. Так мне тогда казалось, но выяснилось, это кажется то, что есть на самом деле, как остроумно сказал К.Маркс.

Став свидетелями и участниками исторического спора двух действующих в истории цивилизаций – технотронной и традиционалистской, мы не заметили, как он подошел к критической точке «либо пан, либо пропал», как гласит одна не глупая поговорка. Невооруженным глазом стало видно и ясно, что ни традиционное общество с его апологией коллективности, ни техногенное общество с его культом индивидуальности и индивидуализма, выиграть этот спор не смогут. По причине коренного изъяна, заложенного в основании каждого из них. Традиционализм издревле попирает в человеке его индивидуальность, личностное начало и порождает лживый (как минимум, уродливый) коллективизм, на который в разные времена и в разных исторических условиях опираются тоталитаризм и бедность, воспринимаемая как социальная несправедливость. Техногенное же жизнеустройство, несмотря на экономические и социальные достижения, порождает беду разгула индивидуализма, личностного и группового эгоизма, не задумываясь при этом о печальных вселенских последствиях этой напасти. Мыслители мудрее и честнее других, вроде Герберта Маркузе, Эриха Фромма или Олдоса Хаксли, говорят об этом открыто и призывают задуматься других, но к ним, увы, мало кто прислушивается, и с их предостережениями считается. Так и получается, что в одном случае бедность вместе с насилием, обряженном в тогу «отеческой заботы», превращают индивида в простую акциденцию, бессубъектного участника исторического процесса. В другом случае – богатство вкупе с неравенством тоже отчуждают человека от природы и самого себя от общества, порождая «одномерного индивида» и «толпу одиноких», говоря известными читателю метафорами.

Приверженность идее ценности и суверенитета личности, прав человека и первейшего из них – права на свободу и самовыражение, опасно и незачем провозглашать культом личности, превращать ценность последней абсолютом. В реальной жизни это немыслимо не только осуществить, но даже представить себе мысленно. Вы столкнетесь с неразрешимыми истинами и противоречиями. Например, с тем, что любые права человека своей оборотной стороной имеют обязанности по отношению к таким же суверенным индивидам, как он сам. Как ни надоело напоминание формулы «жить в обществе и быть свободным от общества нельзя», она остается незыблемой в своей истинности и правоте даже тогда, когда кому-то эта сентенция очень не нравится. Более того, моя свобода в реальной действительности, а не на бумаге, буквально на каждом шагу ограничена не только нормами права, но и морали, неписаными законами и просто уважительного отношения к традициям и обычаям самого сообщества, которому я принадлежу и т.д. Кстати, с такими же, как я, претендентами на свободу самовыражения и самоутверждения. Отстаивая свою суверенность и идентичность, я, все-таки, не последую за Зиновьевым и не скажу даже в порыве чувств: «плевать мне на галактики, на звезды, на общество, моя собственная жизнь мне намного важнее и интереснее». Опять-таки, по той простой причине, что мне «не наплевать» на мнение и своеобразие других людей, хотя мне не безразлична и интересна собственная персона и жизнь. Каждому, кто появился на этом свете, не следует забывать не только родителей и место, где он родился, но и считаться с данной от рождения общественной природой, какая она ни есть, но своя, «родная». Это с нею мне придется иметь дело, превращая индивида в человека и личность.

Долго пожив, многое (и многих!) повидав и узнав, собственным опытом общения и поведения пришел я к выводу, что на дух не выношу индивидуализм в любых его проявлениях и претензиях и в себе, и в других. Начиная прямо с форм внешнего выпячивания своей персоны, «индивидности», демонстрации своей неповторимости и своеобразия, способности и готовности творить и вытворять все, что захочется душе, потакая своим прихотям и капризам. Еще больше не нравится мне раздутое самомнение и умаление достоинств и достижений других людей, независимо от их известности и статуса. И когда понятую так индивидуальную свободу в чем-то упрекают и как-то стесняют, ограничивают, скажем, посредством морального осуждения или даже средствами «ненавистной» цензуры, ничего противоправного и бесчеловечного в этом я не вижу, не нахожу. Да и проблема, на мой взгляд, состоит не в этом, хотя покушений, как и спекуляций на тему нарушения прав и свобод человека хоть отбавляй.

Что же касается провозглашенного Александром Александровичем Зиновьевым очень красивого в своей дерзости тезиса «Я есть суверенное государство», то воспринял, понял и принял его как формулу-метафору отстаивания личностью своего права быть такой, какая она есть, как заверение в полной гражданской самостоятельности и ответственности за свои взгляды и действия, неделимости своих прав и обязанностей (ибо свобода моей личности гарантируется такими же правами, свободами и ответственностью всех других индивидов). Никакая моральная казуистика не может проигнорировать фундаментальность факта существования и взаимосвязи индивидуальной и общественной морали, определяемых, хочется или не хочется, социальной природой общежития и сложившихся отношений людей. Но суть дела, соответственно, и обсуждаемой проблемы, не в характере взаимоотношений социума и человека, ибо очевиден и неоспорим сам факт краха социальности, как выяснилось, не способной сделать эти отношения эффективными и справедливыми. Об этом часто говорят и много пишут. При этом упрямо не замечают и не отмечают уродливый характер самой человеческой (цивилизованной!) индивидуальности и её отношений с родом. Когда же кто-то это замечает, фиксирует и делает предметом серьезного анализа, как, к примеру, Маркс, ему же еще и предъявляют упрек в бесчеловечности. Но ни Маркс, и никто из нормальных, умных марксистов, самоценность индивида и индивидуальности под сомнение никогда не ставили. Замечали и при случае отмечали, что, будучи индивидуально неповторимым, человек, увы, часто забывает и упускает из виду, что он единственный и неповторимый в своем роде. Что вне рода, как и вне социума, его индивидуальность и неповторимость лишены всякого смысла и ценности. Хотя бы по той простой причине, что исчезает контекст и критерий определения и измерения смысла и качества самой индивидуальности. Несколько переиначивая знакомую формулу, давно следует вычленить и сделать предметом не только обсуждения, но и серьезного анализа формулу – принадлежать роду и быть независимым от рода нельзя.

От этой нехитрой истины тянутся важные мысли-следствия. Например, такая, что ценность личности выступает и проявляется «не сама по себе», а в связи с другими людьми, с социумом и человечеством. Беда и коренной изъян традиционализма как жизнеустройства и формы человеческого взаимодействия заключаются в том, что торжественно провозглашаемая им соборность – безсубъектна и безыиндивидуальна, то есть как бы лишена «человеческого лица». В свою очередь, беда техногенной цивилизации заключается в том, что она взращивает и воспроизводит в массовом масштабе самонадеянного, себялюбивого индивида, превыше всего ставящего свои интересы, права и свободы, для которого коллективность, та же «соборность», не более чем некий антураж, форум, организация, учреждение. Не сегодня, давно стало известно и понято, что выход один, и состоит он в том, чтобы индивидуальное и коллективное, индивид и род нашли, обрели друг друга, воссоединились, породив на этой базе и подлинную коллективность, и подлинную индивидуальность. Прав был Николай Бердяев, настаивая на том, что развитая и полноценная индивидуальность порождается условиями универсализма, а не индивидуализма. Пытаясь выявить и назвать условия и причины кризисного состояния современной цивилизации, мы этой темой пренебречь не сможем.

Именно этот аспект проблемы в моей статье и привлек внимание свердловского архитектора, письмо которого я цитировал. В свою очередь, меня заинтересовала его антропологическая характеристика кризиса цивилизации, интересная и для меня во многом неожиданная, думаю, весьма перспективная в познавательном плане. Особенно сейчас, в нынешних поисках новых ценностных ориентиров и базовых оснований дальнейшего развития человеческого сообщества. И самое главное – в определении ключевого момента и основного звена в разрешении всеобщего и системного кризиса современной цивилизации. Этому посвящена заключительная глава текста.

ИНДИВИД ИЛИ РОД?

 

Переживаемый мировой цивилизацией кризис имеет под собой серьезное объективное основание – противоречивое, двойственное отношение к миру, заложенное в самой природе человека. Это отношение одновременно инструментальное (технико-технологическое) и анимистическое (духовное, душевное). Первое – сугубо практичное и рациональное – побуждает и, можно сказать, вынуждает и заставляет человека пользоваться миром и природой как средством для своего индивидуального самосохранения, выживания. Второе проявляется в со-чувствовании, в анималистическом отношении к миру — как к чему-то живому, такому, что обладает собственной душой и побуждает слиться с нею, интересоваться живыми и неживыми предметами и существами ради них самих, а не только применительно к своим нуждам и интересам. Как сказал бы философ, видит в них цель, а не средство, думая и заботясь при этом не только о себе, «родном и любимом». Выделим и подчеркнем сразу главное – именно эта двойственность склоняет человека в одном случае, ради самосохранения, противопоставлять себя всем другим существам, включая людей, отчуждаясь от них (следовательно, и от части себя), а во втором, напротив, располагает его к тому, что близко ему душевно или духовно, что соединяет и сближает с природой и социумом, значит, в каком-то смысле ущемляет его самого, а на самом деле – позволяет обрести себя целиком. В первом случае индивид руководствуется в своих намерениях и действиях сознанием, проистекающим из чувства страха, во втором – подчиняется и действует по велению бессознательного, проистекающего из чувства любви.

Обе ипостаси неотъемлемы от человека, заложены и укоренены в нем объективно, таят в себе возможность свершения как творчества и чудотворства, так и разного рода чудасий (Мих. Лифшиц), злых чувств и поступков. Наверное, Фридрих Ницше был прав в своем мрачном выводе и пророчестве, что человека и человечество не переделаешь, о чем не следует забывать, полагаясь на то, что «авось, пронесет». Но сначала надо бы разобраться, где и в чем суть проблемы, кто тут виноват и что надо делать, чтобы избежать худшего из возможного, давно и не нами названного концом света, финалом человеческой истории.

Мировая цивилизация пожинает плоды нарушенного ею же самой равновесия между двумя началами, сторонами выше обозначенного отношения человека к миру и к самому себе. Ныне разлад достиг критической точки, и надо бы что-то делать, предпринять, дабы не случилась Большая беда. Доминирующий в эпоху цивилизации инструментализм становится – чем ближе к нашим дням, тем очевиднее – не просто средством и искусством делания вещей и предметов, он стал синонимом жизни и смыслом существования человека. Техника и технология – это и есть сама жизнь индивида технотронной цивилизации, что бы он там о себе ни думал и не говорил. Таков пафос и основная идея недавно вышедшей в свет книги-эссе Андрея Ваганова « Технологическая культура» (М., Технетика, 2008). На многих примерах, взятых из разных областей жизни и деятельности людей, автор показывает, что техника и технология составляют плоть и кровь нынешней «продвинутой» реальности, и для людей они нечто большее, чем технические средства и технологические приемы (мобильная связь, роботы в производстве и быту, эстетика гламура и татуирования в выражении чувств и вкусов, компъюторная сеть как поле общения и взаимосвязи, и все тому подобные технико-технологические приспособления), заменяя человеку живое общение, письмо и чтение, контактное выражение гражданской солидарности и т.д. Теперь это целая и особая культура, которую Ваганов так и именует – технологической, отныне и присно ставшая символом развитости, человечности, «культурности» созданного homo sapiens мира или цивилизации. А сам человек выступает в роли мутагенного фактора этого мира технической реальности, в котором всё сущее становится лишь средством его индивидуального выживания. Руководствуясь целью самосохранения, человек противопоставил себя миру, природе, всем другим людям, отчуждается от них, а, значит, и от части, притом существенной, самого себя. Таково первое объективное основание кризиса цивилизации, которое человек и человечество никак воспринять и уразуметь не могут. Первое, но не единственное…

Сознание, которым индивид направляется и управляется в своих повседневных желаниях, устремлениях и действиях, базируется на чувстве страха, чем и объясняется его активно — агрессивное отношение к окружающему миру. Естественное человеческое хочу и могу обретает, и чем дальше по пути «прогресса», тем очевиднее, характер стихии, разгула активно-технического вмешательства в природу, используя и приноравливая её к своим нескрываемо эгоистичным интересам и заботам, фактически озабоченного лишь самосохранением. Вместо вживания в природу и слияния со средой обитания индивид превращает все окружающее в свою кладовую, «мастерскую», как любит сам её именовать, мало считаясь с законами бытия и не мучая себя терзаниями совести по поводу им содеянного. А там уж рукой подать до идеала бытия и быта с подкладкой философии существования — живи в свое пузо, как скажет Достоевский. Даже несомненные успехи ловко скроенного инструментально развитого мира не могут скрыть (и компенсировать) изъяны и фундаментальные несовершенства порождаемого индивидом уклада и образа жизни, в котором на каждом шагу видна подмена живой силы, естественного тепла и инстинктов искусственными приспособлениями и «прибамбасами», именуемые комфортом (фитнес и стриптиз – клубы, площадки для гольфа и прочее). В этом мире сознание («рацио») развивается в ущерб и взамен воли, расчет заменяет совесть, страх и отчуждение постоянно препятствуют любви и согласию. Обладание множеством безусловных благ, даруемых техникой и технологией, как ни странно, лишь увеличивает отчуждение и порабощение человека, вынуждая его на каждом шагу в угоду материальным приобретениям жертвовать своими естественными, природными и духовными качествами. Место культуры занимает культуризм тела и души, отсутствие темперамента и страсти подменяется истерикой на подиумах политики и искусства. Сникает и исчезает дух, который Гёте считал жизнью самой жизни. Так устроена эта цивилизация — обретение материального благополучия возмещается здесь ценой духовных утрат, вплоть до самораспада и одичания индивида. И такова реальность повседневного бытия, что невольно задумаешься, а можно ли это жизнеустройство и миропорядок признать более совершенным и человечным, чем Средневековье.

Анимистическое отношение к тому же миру базируется на сочувствии и любви к живым и неживым существам и предметам, которые, оказывается, обладают собственной ценностью и представляют для меня, конкретного индивида, нечто большее, чем фон, антураж, средство выживания и среду обитания. Здесь господствует организмическое отношение к живому целому, логику и законы существования которого нельзя нарушать безнаказанно, без нанесения ущерба самому индивиду и всему человеческому роду. Потому что весь мир – живой и неживой – выступает не только обителью и пространством пребывания, или инструментом и инфраструктурой проживания, а некой самоцелью. В этой (именно в такой!) ситуации человек не противостоит миру, а сливается с ним, на какое-то время как бы забывая себя, а на самом деле нечто важное получая и обретая. Именно эту дилемму и проблему индустриализм вкупе с капитализмом разрешить в интересах человека и человечества не смогли, правда, и не собирались, да в принципе – и не способны.

Могут сказать, что этот и другие недостатки и несовершенства цивилизации критикуют давно и охотно, по ходу истории обличая всё подряд — рабство, феодализм, капитализм и реальный социализм. Так, ссылаются на дисгармонию взаимоотношений культуры и цивилизации, а после «Заката Европы» Шпенглера стало модным их вообще друг другу противопоставлять, возвышая культуру и виня во всех пороках и бедах цивилизацию. Как будто цивилизация может возникнуть и сколько-нибудь продолжительно существовать без культурного основания и обоснования. Видимо, что-то неладное было (и есть!) в самой культуре эпохи Просвещения, если наряду с великими творениями во всех сферах человеческой жизнедеятельности она порождает и воспроизводит в массовом масштабе превращенные формы и разного рода эрзац-продукты, унижающие человеческое достоинство и обрекает созданную цивилизацию на вымирание. Но однажды стоило бы задуматься над таким давно напрашивающимся вопросом: почему человек и человечество в массе своей охотно восприняло и откликнулось на предлагаемые этой культурой ценности, идеалы и абсолюты. И нет ли в самой человеческой природе («натуре») потребностей, слабых мест или изъянов, как угодно их квалифицируйте, которым данная культура вполне адекватно отвечает и идет навстречу.

Думается, мы имеем дело именно с таким случаем. Истинная причина метаморфоз человеческого бытия вообще, взаимоотношений между культурой и цивилизацией – в частности, таится глубже, кроется в несоответствии и противостоянии, казалось бы, двух родственных законов – закона жизни и выживания природы, или всего живого на земле (кроме человека), и законом жизни и существования индивида, принадлежащего к роду homo sapiens. Суть первого состоит в приспособлении организма и способа его бытия к меняющимся условиям среды обитания, а как закон человеческого существования он фиксирует и нечто прямо противоположное: насильственное приспособление среды обитания к себе, под свои частные, индивидные особенности (даже прихоти и капризы), не считаясь с возможным уроном, наносимом всему остальному живому миру. Вместо поиска своих, действительно, человечных способов и средств животворного взаимодействия с природой, опираясь на данные ему от рождения «бессознательные инстинкты», индивид ищет им замену в виде искусственных (неживых, технических) средств, вступая на путь не взаимодействия, а противодействия природе, создавая своим мозгом и руками экологический кризис. Самое интересное состоит в том, что никто не знает и не может толком объяснить, как и почему человечество столь безоглядно и бездарно рассталось со своими бессознательными инстинктами. Ведь подменившее и заменившее их сознание, вооруженное чудесами техники и технологии, незаметно для человека, породило и свои мотивы с причинами, как выяснилось, собственной же деградации и краха.

Хорошо представляю себе недоумение и разочарование читателей: как же так, всё, что сделало человека человеком, труд — производительным, производство – эффективным, бытовые условия – сносными и даже комфортными, вдруг, ставится под сомнение и объявляется обреченным на погибель?! Более того, выражается острое недовольство самим принципом человеческого жизнеустройства, когда весь окружающий мир подчиняется единичным особенностям, частным запросам и интересам индивида – в ущерб всему и всем остальным, сомнению и критике подвергаются выработанные с таким трудом социальные институты и механизмы, вроде рынка, демократии, национального государства и т.д. Автор свердловского письма, конечно, отдавал себе отчет в возможности такого восприятия подобных мыслей и сетований, и чтобы не морочить голову себе и другим понятийными и словесными выкрутасами, пришел к следующему беспощадному заключению:

«Закон выживания путем приспособления имеет печальную окраску: он требует бесчисленных смертей отдельных особей ради выживания рода, так как приспособление длится сотни поколений. Закон выживания человека путем насилия над природой проистекает из стремления так скоро изменить среду обитания, чтобы погибло как можно меньше особей. Тем самым мировой закон выживания жертвует особями во имя рода. Закон же выживания человека, если быть логичным, жертвует родом во имя выживания особи… Такой путь выживания абсурден. Но именно по этому пути следует человечество, интенсифицируя развитие техники как инструмента агрессивного противостояния природе, миру, другому человеку как живому природному существу».

Следуя логике этого рассуждения, можно понять, что и почему происходит, например, в сфере нравственности, когда верх одерживает «закон выживания людей». Ради того, чтобы отдельные особи, индивиды выживали, буквально на каждом шагу приходится уступать и потакать демонам зла и разрушения человеческого единства и целостности. На этом держится вся нынешняя апология и практика потакания и оправдания всевозможных отклонений человека от его «естественной» природы, смешения и путаницы разнообразных религиозных и светских, якобы вполне цивилизованных(!), представлений о добре и зле, моральном здоровье и отклонениях от нормы, болезненных явлениях. В результате уже произошло явное переворачивание складывавшихся веками и тысячелетиями ценностей и норм человеческого бытия, порой на 180 градусов. Находят объяснения и оправдания этим отклонениям, их пытаются даже узаконить правовым способом. Никто при этом не задается вопросом, который напрашивается сам собой – а как отразится подобная практика и идеология на состоянии и судьбе самого человеческого рода? И какое представление о человеке и человечестве нужно и можно считать «нормальным», «правильным». Руководствуясь не личными вкусами и пристрастиями, а религиозными и научными соображениями.

Впрочем, какое-то движение, пусть робкое и расплывчатое, ощущается и наблюдается. Скажем, раздаются голоса в пользу пересмотра старой и создания новой системы этических ценностей и моральных абсолютов, что прозвучали и на дискуссии в «Литературной газете» 1983 года. Оппоненты резонно отвечали, что подобные «системы», как правило, инициированные (и, увы, проплаченные) определенными лицами и кругами, обычно ссылаются на «высшие» интересы и соображения, вроде нового миропорядка, нередко сомнительного происхождения и отдающие лицемерием. Гиммлер, например, убеждал высших чинов и офицеров нацистских лагерей уничтожения в их праве подавить в себе естественное чувство сострадания к тысячам и миллионам невинных жертв, которые необходимо принести якобы во имя «чистоты расы», утверждения «нового порядка», воцарения будущего «рейха». Теодор Адорно, сошлюсь на него еще раз, высказался по этому поводу предельно ясно и красноречиво, указав на мораль и культуру, весьма высокопарных в словах – заверениях и изуверских по своей сути, которым ничто в самом человеческом бытии не мешает существовать и плодится. Справедливость его сурового вердикта подтверждает идеология и практика современного постмодернизма, пронизанного духом агрессивного отрицания и попрания моральных и иных ценностей. В искусстве – это эстетизация безобразного, подчеркнутая демонстрация всевозможных уродств, внедряющая в сознание людей чувство страха и отчаяния перед «ужасным будущим». Искусство прошлого, что ни говорите, все-таки, пыталось внушить и повысить моральные ценности совсем иного рода, стремилось красотой своих средств очистить и спасти душу человека, не выдуманного, вполне земного, не боясь упреков в морализме и ригоризме. Нынешнее искусство, «послав куда подальше» всю триаду — добра, красоты и истины – активно, настырно, я бы сказал, нагло навязывает людям идеал индивидуализма и консюмеризма «без берегов», с порога отметая саму мысль о назначении искусства – прославлять правду жизни и укреплять общечеловеческую совесть. Эти азбучные мысли и породившие их представления ныне сплошь и рядом извращаются и отвергаются не только «заинтересованными» кругами и лицами, но и так называемой «публикой», светской «паствой», обработанной идеологически – мифами об абсолютной свободе творчества и нравов, и онтологически – соблазнами и искусами безразмерного потребительства, выдаваемого за «райскую жизнь».

Понятно, что дело не в искусстве и не в морали самих по себе, а в уродстве и несостоятельности цивилизации, построенной по образу и подобию её главного архитектора – индивида, не способного совладать с собственной природой, «испорченной» всей предшествующей историей развития цивилизации. Что очевиднее всего просматривается в западной цивилизации, претендующей на титул передовой и самой развитой. Она не выдержала требований и заданных ею самой ценностей и императивов, давно уже уступая, «сдавая» их под натиском взбунтовавшейся стихии мирового мещанства. Ближе к нашим дням это заметили и отметили такие разные мыслители, как Александр Герцен, Дмитрий Мережковский и Ортега-и-Гассет. Пожалуй, высшее её достижение — христианская мораль, несмотря на все усилия её пастырей и приверженцев, так и не сделала землю Христа более человечной и менее «безумной», чем, скажем, в цивилизациях восточных стран и народов, исповедующих иные ценности и верования. В реальной истории вообще наблюдается даже такая странная обратная зависимость: чем выше достижения цивилизации, тем ниже уровень нравственности и еще безжалостнее, безумнее, смертоноснее ведет себя человеческий мир. О том, чем прославился и потряс человечество ХХ век, сказано в начале текста. По количеству опустошительных разрушений и унесенных жертв он несравним со всей предшествующей историей человечества, а в практике массового насилия не знает себе равных по своей изощренности и убойной силе. Неизвестно, какие еще нравственные императивы способно изобрести человечество, помимо библейских десяти заповедей, догматов Корана и Талмуда, чтобы мир стал добрее и справедливее, а человек – благополучнее и счастливее?! Переворачивание и вырождение ценностей, происшедшее явочным порядком и без объяснения причин их превращения —  это, пожалуй, самое грустное явление в истории Разума за всю историю его существования.

Сознают и понимают ли это представители-мыслители Запада, или все они находятся в состоянии полного неведения относительно возможного будущего? Вполне сознают, говорят и пишут об этом многие: Олвин Тоффлер прямо и откровенно – как о надвигающемся футурошоке; Жак Аттали – в книге «Линии горизонта», считая обреченным сам мир, тотально пронизанный запахом денег, которые стали всеобщим эквивалентом людского бытия, уже не нуждающегося в различении высшего и низшего, морального и аморального, аутентичного и не аутентичного; и Ричард Рорти, который основную проблему видит в том, что будущее этого мира строится не на общей истине или общей цели, а всего лишь на эгоистической надежде, что индивидуальный мир каждого, все-таки, не будет разрушен.48 Чтобы мир вконец не одичал и не обесчеловечился, понадобится преодолеть давление одновекторного транскультурного взаимодействия, выработанного западной цивилизацией, и только тогда восторжествует приемлемая формула будущего мира – каждый имеет право быть понятым, но никто не вправе властвовать.49

Свое рассуждение о будущем человека и человечества читатель из Свердловска заканчивает на трагической ноте, с неутешительным выводом-диагнозом: « Мы, живущие по закону инструментального отношения к миру – человек покоряет пространства! сдвигает горы! поворачивает вспять реки! труд это высшая ценность! (думаю, не труд души, а материальный труд) – не вольны менять это отношение каждую минуту, как поступаем мы с другими людьми. Мы последовательны везде, хотя внутренне и раздираемы еще не угасшей совестью, ставшей атавизмом. Мы руководствуемся сознанием, ставшим злом, но принимаемым за добро, боясь и убегая от бессознательного, которое является добром, а принимается за зло. Этот глубокий наш невроз будет продолжаться, пока совесть не будет искоренена ЭВМ с помощью предлагаемых товарищами и господами «систем». Тогда, видимо, придет апатия и согласие, что техника гармонирует с природой вообще и природой человека – в частности (как туберкулез или рак гармонирует с еще бьющейся в теле жизнью); придет согласие, что болезнь – это здоровье, а агония – это триумф».

Автор этого вывода не сослался на Руссо и его призыв «назад – к природе», зная, как легко отмахнулись от него «прогрессисты» последующих эпох. И он не хуже всех нас осведомлен о силе человеческого сознания, чтобы заподозрить его в склонности к архаизму или упрекнуть в обскурантизме. Он вообще не о том (любимый оборот Мамардашвили) думает и беспокоится. Знает, что в ответ могут сказать: ну, что вы прицепились к злосчастной технике? Она-то тут причем? Её просто неправильно, часто во вред человеку используют. И её собственная судьба зависит от обстоятельств и характера господствующих социальных отношений. Из чего, кстати, исходили коммунисты в СССР, обещая соединить научно-техническую революцию с преимуществами социализма и провозгласили лозунг всё для человека, для блага человека. Впрочем, не успели его осуществить, либо у них просто не получилось. Но если бы и получилось, мы бы, по логике автора письма, оказались бы в худшей ситуации, чем люди иного социального идеала. Потому что и наш лозунг, пусть на демагогический манер, тоже ориентировался на выживание буквально каждой особи, и мы тоже рассчитывали на средства технико — технологического прогресса, социализмом толкуемого как безусловное благо. Не случайно рядом с лозунгом «всё для человека» висел другой, тогда не менее популярный – «техника решает всё». Получается, тех же щей, но пожиже влей.

Сегодня под вопросом оказался сам «модус вивенди» человеческого бытия, впервые в истории попавшего в ситуацию вполне вероятного самоуничтожения. История человечества за свои 6000 лет не раз оказывалась перед «судьбоносным» выбором, меняла русло своего развития, чаще всего – с непредсказуемым заранее результатом и последствиями. Но так, по-гамлетовски жестко и непреклонно, как сейчас, вопрос – быть или не быть? – не ставился и не стоял. Поверх всей пестрой разноголосицы мнений, суждений и прогнозов вокруг вопроса: каким будет будущий мир – пан-экономикой или пост-экономикой, однополярным или многополярным, солидарным или индивидуалистически разрозненным, одноликим или многоликим, и т.д. Ведь в самом общем виде образ желаемого мира, причем реального, а не утопического и фантастического, более — менее очевиден, да и не плохо продуман. Это мир на началах ненасилия, не конфронтационного общежития, согласия с законами природы, уважения прав и достоинства человека, сохранения культурной разноликости существующих в нем народов и культур.

Так на чем тогда мир свихнулся, спросил бы Гамлет, сопоставляя эти ожидания с реальностью, данной нам в ощущение? А затем последовал бы вопрос «на засыпку» —  может ли все выше сказанное и желаемое произойти, если нет (не сформировался) планетарного субъекта, способного этот мир построить и им разумно управлять? И еще один, пожалуй, совсем неожиданный и очень каверзный – а можно ли такого субъекта сформировать на базе идеи прав и свобод человека, как она трактуется и реализуется в настоящее время? Когда пустил глубокие корни и процветает индивидуализм и эгоизм, а сообщество разделено на «я» и «они», «мы» и «другие».

Отвечая на эти вопросы, многие мыслители и ответственные люди фиксируют неготовность мирового сообщества в его нынешнем виде и состоянии к солидарности и сотрудничеству, кооперированию своих усилий и действий, и в целом – взять на себя совместную ответственность за судьбу будущего мира. Не разделяя мнения, что единица – ноль, единица – вздор, что сила должна быть обязательно миллионопалой, я столь же решительно отвергаю и мысль о том, что и человечество тоже ноль, пустое слово, и наше всё – лишь сам индивид, человек с данными ему от рождения задатками и притязаниями. Тут все не так просто, как кажется на первый взгляд. Многое предстоит переосмыслить и пересмотреть, оценить заново, не боясь подозрений в консерватизме или в псевдоноваторстве.

Начать стоило бы издалека, с осмысления и признания факта не случайности победы

капитализма и долговечности предложенного им уклада и образа жизни. Капитализм потому и одержал верх, что как жизнеустройство в наибольшей степени учитывал, отвечал реальной природе индивида, в которой, по словам Канта, «все же животность первоначальнее и в сущности сильнее, чем чистая человечность в ее проявлениях».50 Капитализм изначально не питал никаких иллюзий относительно того, что есть человек, на чем держится его врожденная недостаточность и благоприобретенная испорченность. Капитал никогда не забывал о нравственности и воспитании человека (вспомним Адама Смита с его «Теорией нравственных чувств»), толкуя их, разумеется, на свой манер, с учетом первобытных, «врожденных», инстинктов и навыков индивида рода homo sapiens. Для обуздания «испорченности» человека капитализм придумал, разработал и внедрил хорошо продуманную систему правового регулирования жизнедеятельности буквально во всех сферах, дойдя до придумки «брачного контракта» для тех, кого соединили узами «небеса».

Капитализму вообще ничто человеческое не чуждо, за исключением, пожалуй, и… дальше следует перечень всего того (многого!), что, по мерке капитализма, делает индивида эффективным работником, законопослушным гражданином и благодарным потребителем. Капитализм не брезглив и готов простить индивиду все его соблазны и искусы, моральные отклонения и уродства, спокойно реагирует на многие человеческие слабости, не только на гордыню, себялюбие и похоть, так раздражавшие Канта, но и тщеславие, зависть, мстительность, лицемерие и прочее.51 Капитализм состоялся, оказался живучим именно потому, что адекватно отразил и выразил сущность человека, за что потом был по заслугам признан и объявлен Марксом высшей стадией предшествующей социальной истории человечества. Ныне он переживает и представляет переломную фазу переходного состояния человеческого рода, ставшую для него более сложной и опасной, чем все его споры и разногласия с социализмом. Почему?

Давно пора написать сагу или памфлет, а лучше — спокойный рассудительный текст, посвященный глупости человека и человечества. Эпиграфом взять точнейший афоризм Александра Ивановича Герцена: человек ходил во всяких должностях, в должности Человека еще не ходил. Затем, вспомнив «тщательнее» Михаила Жванецкого, разобраться в самом этом феномене. Можно опереться и на авторитет Канта, который в своей «Идее всеобщей истории…» тоже пытался его понять и разгадать. Анализируя образ действий людей на мировой арене, философ нашел, что при всей мнимой мудрости, кое-где обнаруживающейся в частностях, в конечном счете, все в целом соткано из глупости, ребяческого тщеславия, а нередко и из ребяческой злобы и страсти к разрушению. И в конце концов не знаешь, какое себе составить понятие о нашем роде, столь убежденном в своих преимуществах».52 Правда, во многих случаях выручает сама природа, у которой всегда найдется свой некий «план». Да и история работает на всеобщее, а не на частное и частности, и огромное значение здесь приобретает состояние и направление развития базисных оснований общечеловеческого бытия. История ориентируется не на увековечение единичного и особенного, она больше заботится о всеобщности творимых материальных и духовных ценностей, об универсализации производительных сил и форм общения людей. Таково мнение Канта, верное и резонное по сей день.

Обращая внимание на эту особенность исторического процесса, четверо авторов —  В.С.Степин, А.А. Гусейнов, В.М.Межуев, В.И.Толстых —  зафиксировали в своей давней статье тезис о возникновении ситуации подчинения всеобщего частному, в чем мыслители Нового времени усмотрели нерв и главное противоречие современной цивилизации.53 Анализируя историческую ситуацию, в какой оказалось мировое сообщество к концу ХХ и началу ХХI в.в., мы обратили внимание на то, что «всеобщее» вынужденно обнаруживает себя в античеловеческой, отчужденной и превращенной форме – тотальной угрозы человеческому существованию на Земле. Возникает вопрос — а какой тип человеческого сообщества и какая система ценностей могут в этой ситуации претендовать на общечеловеческий статус и значение.54 Полностью разделяя эту установку и сегодня, я усомнился позже в правоте другого нашего тезиса, который давно (и по сей день) обрел поистине глобальное звучание, возобладал и стал «притчей во языцех» в современном общественном сознании и научном сообществе. Это тезис признания ценности индивида и индивидуальности в качестве базисной основы человеческого бытия вообще. Тезис, ставший настолько всеобщим, что сомнение в его основательности может быть воспринято как идейный нонсенс или проявление махрового консерватизма. Но я попробую доказать, что это не так, и убежден в том, что чем раньше данный тезис будет адекватно его смыслу воспринят и понят, тем меньше человечество «наломает дров» и умнее распорядится своей дальнейшей судьбой.

Объявляя человека центром мироздания, данного социума и целой планеты, следовало бы более трезво оценить его реальные, «фактические», достоинства и недостатки. Прожитого и нажитого человечеством опыта вполне достаточно, чтобы увидеть во всей наготе (как при медицинском осмотре и обследовании) величие и ничтожество этого «божьего творения», способного и готового свершить как доброе деяние, так и злое, быть творцом-созидателем и демоном разрушения и насилия. Что интересно и важно заметить: это делают разные люди, но одной и той же породы, наделенные инстинктами и разумом, и которым, кстати, еще предстоит стать людьми. Здесь я полностью согласен с Мерабом Мамардашвили, прямо и нелицеприятно зафиксировавшим, как он сам выразился, одну простую вещь. А именно: человек не создан природой и эволюцией. Человек – это усилие стать человеком. Он создается непрерывно, снова и снова. Создается в истории, с участием его самого, его индивидуальных усилий. И в зеркальном отражении самого себя выступает символом «Образ и подобие Божье».55 Если вы с этим видением и толкованием человека и его исторической эволюции согласитесь, то освободитесь от многих заблуждений и мыслительных предрассудков, выдающих желаемое за необходимое, а вероятное за вполне возможное.

Объявляя человека центром мироздания, социума или Вселенной, надо бы уточнить, из какого понимания человека мы исходим, водружая его на этот пьедестал. В реальной действительности это живое противоречие, парадоксальное сочетание и смешение всевозможных свойств, черт и состояний. Человек – это и божье творение, и тварь дрожащая, странное создание, способное и возвыситься и унизиться до самого себя. Парадоксален человек не тем, что он (один и тот же!) земной и космичный, умный и глупый, добрый и злой, равнодушный и великодушный, алчный и бескорыстный, и т.д. Парадокс в том, что все это потенциально заложено и таится как возможность и вероятность самовыражения и самоосуществления в каждом индивиде. Разумеется, в разной мере, и в разных условиях по-разному у разных людей. Тут не «два в одном», а несчитанное множество сочетаний склонностей, желаний и страстей, часто неожиданных для самого индивида, не сознающего, что он есть и что представляет собой на самом деле. Для окружающих он отнюдь не «tabula rasa», не «чистая доска», напротив, чаще всего предстает как нечто нежданное и негаданное, некая «загадка», которую еще надо понять и разгадать. Человек не только неожидан и парадоксален, он еще и проблематичен: решая одни задачи и вопросы, тут же порождает новые, еще более замысловатые и острые. Склонность к саморазрушению в нем настолько велика и непредсказуема, что периодически он сам удивляется собственному неразумию и глупости. Прозрение порой посещает не только мудрецов, вроде Сократа и Канта, но и других индивидов, «сирых», сознающих свое неразумие и безволие. Так, по собственным ощущениям и терзаниям люди убеждаются в том, что неимоверно трудно постигается и добывается истина, поиск правильного решения и бескорыстный поступок. Помимо собственного разума, человек опирается на исторический и свой личный опыт, но умением извлекать из него уроки и похвастать большими прозрениями и достижениями вряд ли станет и будет.

Странным образом, наибольшие затруднения доставляет человеку усвоение простых истин, «детских вопросов», наивных лишь по форме, и всеобщих по смыслу и значимости. Как тот же старый «вечный» вопрос — что есть человек, ради чего он рождается и живет, что может и должен делать, и на что он надеется, заглядывая в будущее? Как живется ему в мире вражды и насилия — войны всех против всех, где человек человеку – волк. И почему он достаточно равнодушно со временем воспринял альтернативную формулу: человек человеку – друг и брат, все люди – братья? И чем объяснит он – сам себе! – тот поразительный факт, что в борьбе двух миров на сегодня победил капитализм, провозгласивший в качестве своей идеи-фикс права человека.

Ведь победа оказалась пирровой, а идея и ставка на индивида — ложной и ненадежной. Да и не может быть основательным и надежным жизнеустройство – всё равно, социум или цивилизация, базисным субъектом которого является индивид с правами, но без обязанностей, свободный, но без ответственности. Когда права и свобода индивида считаются и объявляются естественными, «организмическими», а обязанности и ответственность – внушенными, искусственными. Нынешнее состояние мирового сообщества – социальное, моральное и психическое – явно кризисное, «предынфарктное», и желаемая (провозглашаемая!) надежда на лучшее будущее является очень зыбкой, эфемерной. Это надо признать без оговорок и самовнушений, ибо судьба самого будущего всецело зависит от того, насколько человек и человечество вовремя и предельно самокритично осознают и поймут, откуда им и миру угрожает опасность, и какая именно. Ситуация, как минимум, драматичная, потому что индивид – такой, какой он на сегодня есть, с правами и притязаниями, но без развитого чувства долга и ответственности — способен много чего еще сотворить, вытворить и натворить (сколько, однако, разных смыслов в хорошем слове творить!?).

Будучи атеистом, я на свой манер воспринимаю идею изначальной греховности, испорченности человека. Дело ведь не в грехах: от них никто не застрахован, и их, оказывается, можно замолить, если покаешься. Проблема в том, что и совокупный человек, то есть человечество, увы, болеет той же болезнью, что и отдельный человек – оно трагически не способно посмотреть и увидеть себя со стороны, осознать, какой ценой оплачены его научные и технические успехи, достижения и завоевания. И даже не задумывается над тем, почему столь яркие и громкие творческие свершения никак не отразились положительно на совершенствовании его собственной природы. Может быть, Ницше прав, настаивая на том, что человек есть переход и гибель? Переход – к чему, гибель – от чего? Ответа нет.

Впрочем, высказываются смелые, многообещающие прогнозы относительно клонирования, пересадки органов, стволовых клеток и чего угодно. Но фигурой умолчания обходят тему морального здоровья человечества, духовного и нравственного потенциала личности в условиях современного, «постиндустриального», социума и культуры. Можно утешать себя остроумной мыслью Даниила Данина, считавшего человека животным трагическим и веселым одновременно, отчего он, по мнению ученого, и не исчез с земли вместе с мамонтами, и не исчезнет, потому что ироничен и самокритичен. В благородстве этому утешению не откажешь, но и убедительным не признаешь. Наиболее трезвые и дальновидные «головы» исходят из другой презумпции: технический и информационный прогресс угрозу превращения в «зоосферу» не предотвратит, не помогут и никакие «воспитательные меры». Наверное, не случайно современная философия, литература и искусство все острее, откровеннее и настойчивее предрекают конец человека и человечества.56 Призывы к человечеству «одуматься, возлюбить друг друга» уже ни на кого не действуют, и никто не оспаривает обидного мнения, что человек де факто оказался ошибкой эволюции, и потому исчезновение его как вида предопределено. Вот в таком недоуменном состоянии человек и человечество и находятся в настоящее время.

Не зная, как быть и что делать с реальным индивидом, сформированным и воспитанным определенной (любой!) культурой и цивилизацией, некоторые мыслители и специалисты начинают его сочинять, выдумывать, проектировать. Новый тип живого существа, внешне похожего на человека, но, по сути, совсем иного типа, формируют и конструируют в лабораториях генной инженерии и наннотехнологий. Постепенно сознавая, что придется изменить не только человеческую телесность и психику, вживляя недостающие ему свойства и качества, но отменить или заменить нынешнюю социальную среду постсоциальностью, внедрить новые формы общения, т.е. фактически полностью перестроить и преобразовать весь окружающий нас мир. Придумано и слово-понятие этого процесса и движения – трансгуманизм, извините, такое же «новое», как и постсоциальное. Обещая, ни мало-ни много, в качестве высшего достижения и результата решить глобальную задачу – ликвидировать смерть и сделать человека бессмертным.57

Но если отбросить крайности, которые, как известно, сходятся, выбор и истина лежат где-то посредине — между «бесконечной верой» в мудрость и благоразумие человечества и полным разочарованием в возможностях и могуществе разума. В сущности, не так уж и много надо, чтобы однажды «проснуться», задуматься и понять, скажем, такую простую вещь: что, несмотря на кровное родство индивида и человеческого рода, их интересы и заботы отнюдь не равнозначны. Когда-то Артур Шопенгауэр установил их различие в такой тонкой сфере, как сексуальные отношения, каковые помимо плотского наслаждения выполняют еще и функцию деторождения, то есть служат делу продолжения рода человеческого. И здесь возникают серьезные несовпадения и противоречия между интересами отдельного индивида и совокупным человеком, представляющим род в целом. Так что проблема разрешения и запрета абортов, помимо чисто медицинской стороны, проблемы и заботы о здоровье женщины, приобретает РОДОВОЕ значение и в общечеловеческом смысле, с чем современный индивид, вооруженный кодексом о своих правах и свободах, вообще не считается. Продолжение человеческого рода оказывается в руках индивида, не связанного с родом никакими узами и обязательствами. Это лишь один из моментов и аспектов проблемы взаимосвязи и взаимоотношений Индивида и Рода, от характера и состояния которых в огромной степени зависит благополучие и историческая судьба как индивида, так и рода.

Помимо и поверх предложений-экспериментов новоявленных «метафизиков» и «алхимиков», внушающих здравомыслящим людям глубочайший скепсис и пессимизм, будущее человека и человечества можно ведь представить и иным, более гуманным, без насилия над их природой, которую, действительно, вряд ли переделаешь, да и не стоит задаваться такой явно не конструктивной мыслью и целью. Будущее двух феноменов можно изменить посредством внесения и внедрения двух «поправок», конструктивных предложений, существенно преобразующих и реальный процесс функционирования и развития мирового сообщества, современной цивилизации, и характер индивидуальной жизнедеятельности.

Поправка первая. Признание человечества в качестве главного совокупного субъекта и гаранта сохранения и дальнейшего поступательного развития планетарного сообщества народов, стран и цивилизаций, и общечеловеческих ценностей и интересов —  в качестве высшего принципа и приоритета индивидуальной жизнедеятельности.

Поправка вторая. Подтверждается ценность и высокий статус индивидуальности, прав и свобод человека, независимых от расовых и социальных различий, всемерно обеспечивается их соблюдение и защита, но при этом права сопрягаются с обязанностями, а свобода с ответственностью индивида перед социумом и Родом.

Необходимым условием реализации этих поправок и, стало быть, гарантией их внедрения в жизнь выступает свойственная Будущему склонность и способность мудро воспринимать Прошлое, влиять и предопределять Настоящее.

Итак, предметом обсуждения и спора становится сегодня не вопрос о том, какая система лучше – плановая или рыночная, автократическая или демократическая, и даже не то, к какой системе легче и удобнее адаптироваться индивиду. Предстоит выяснить и определить, какая система ценностей способна предложить и сотворить образ мира, в котором можно жить по-человечески, как точно и выразительно сказал когда-то Освальд Шпенглер,58и какому субъекту посильно осуществить эту цель и задачу. То есть предложить иной уклад и образ жизни, чем все предшествующие модели, по которым люди жили до сих пор и живут сейчас. Убедить и победить должен строй и образ жизни, кардинально меняющие парадигму человеческого бытия и характер взаимоотношений индивида с природой и другими людьми, чем не может похвастать ни одно сообщество в прошлом и настоящем (советский «реальный социализм» не в счет, так как был изрядно подпорчен и дискредитирован своими «казарменными» прививками). Речь идет не об идеальном, а о нормальном союзе и сообществе людей, самим устройством своих отношений и характером жизнедеятельности поднимающим выше планку человечности и личной ответственности за право принадлежности к человеческому Роду. Высота этой планки будет определяться не размером ВВП и завоеванными территориями, не амбициями и амунициями, а предоставлением каждому индивиду свободного доступа к завоеваниям человеческой культуры и цивилизации, созданием условий личности для развития своих творческих сил – духовных, нравственных, физических.

Началом и первым, «вступительным», взносом в чудо появления земного сообщества людей, представляющих собой не «единство стада» (Ф.М.Достоевский), а целостность развитых и свободных индивидуальностей, должна стать идея приоритета выживания и бессмертия человечества, а не отдельного индивида, кем бы и каким бы он ни был. Здоровье, благополучие и расцвет личности индивида всецело зависят от здоровья, долголетия и процветания всего человечества. В этом утверждении нет ни грана недооценки индивида, ничего унизительного для каждого и любого конкретного человека, если ему не надо объяснять и доказывать, что человечество – это не только «Я» и «МЫ», это еще и наши дети, внуки, правнуки, то есть будущее всего ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО РОДА.



 

1 Глобальные вызовы и поиски ответа: социокультурный аспект. – «Грани глобализации. Вопросы современного развития». М., «альпина паблишер», 2003, с. 361-444.

2 См.: Труды Фонда Горбачева. Т. 6, М., 2001, с. 320-324.

3 О стратегии российского развития. Аналитический доклад. М., «Русский путь», 2003.

4 Диалог культур в глобализирущемся мире». М., «Наука», с. 451-469.

5 См.: Грани глобализации…, с. 367-368.

6 Э.Ильенков. Почему мне это не нравится. – «Культура чувств». М., «Искусство», 1968.

7 См.: Освальд Шпенглер. Пессимизм ли это? М., 1922, с. 13, 16.

8 Там же, с. 26.

9 Августин А. Исповедь Блаженного Августина. М., Ренессанс, 1991, с. 26.

10 См.: Альтернативные пути к цивилизации. М., 2000, с. 28-29.

11 В.С.Степин, А.А.Гусейнов, В.М.Межуев, В.И.Толстых. От классовых приоритетов к общечеловеческим ценностям. – См. «Квинтэссенция». М., Политиздат, 1991, с. 4-46.

12 Имею в виду опубликованные работы И.И.Антоновича, Э.А. Араба-Оглы, И.В.Бестужева-Лады,

Б.Г.Капустина, В.М.Межуева и других; иностранных авторов – Жака Аттали, Дж. Гриббина, Герберта Канна, Рудольфа Мартина, Дж. Нейсбита, Дж. Саймона, Олвина Тоффлера, Йохана Хейзинга и др.

13 Поэты в раю не рождаются. Составитель Гр. Поженян. М., 1993, с. 50, 109.

14 См.: НГ- EX LIBRIS, 31 июля 2008 г.

15 Иммануил Кант. Соч. в шести томах. Т.6. М., 1966, с. 15.

16 М.А.Чешков. Глобальное видение и новая наука. М., 1998, с. 29.

17 См.: Эвальд Васильевич Ильенков. М., РОССПЭН, 2008, с. 400-412.

18 К.Маркс и Ф.Энгельс. Соч., т. 42, с. 92.

19 Спиноза Б. «Этика», ч. 111, теорема 2, схолия – Избр. произв. в 2 т. , т. 2, М., 1957.

20 К. Маркс и Ф. Энгельс. Из ранних произведений. М., 1956, с. 596.

21 Марат Чешков. Глобальное видение и новая наука. М., 1998, с. 21.

221 Миропорядок ХХI века: ноосфера или зоосфера? – Труды Фонда Горбачева. Т. 6. М., 2001. Мне импонировал трезвый подход и взгляд Георгия Хосроевича на мир и его нынешнее состояние, и нравился его здоровый скепсис, когда он говорил, что разочаровался в научно-техническом прогрессе, который заставляет платить за свои достижения гораздо большую цену, чем приносимая им прибыль.

23 См.: Ж.-Ж. Руссо. Избр. соч., т.1, М., 1961.

24 Оппонент, уважаемый В.И.Данилов-Данильян возразил мне по поводу «химеричности» самого термина и дал свое определение: «устойчивое развитие – это такое общественное развитие, при котором не разрушается его природная основа, создаваемые условия жизни не влекут к деградации человека и социально-деструктивные процессы не развиваются до масштабов, угрожающих безопасности общества» (См.: Свободное слово. Альманах – 2002». М., Прогресс-Традиция, 2003, с. 43). Но в том-то и дело, что не удается именно предупредить и сколько-нибудь снизить деградацию условий человеческой жизнедеятельности, и потому нет даже намеков на устойчивое развитие, чем и вызвано было мое замечание.

25 См.: Свободное слово. Интеллектуальная хроника. Альманах – 2002. М., 2003, с.43-44.

26 Там же, с. 49.

27 См.: Воля к власти. Опыт переоценки ценностей. М., «Культурная революция», М., 2005, с. 77-80.

28 Там же, с.62.

29 Александр Блок. О литературе. М., «Худ. Литература», 1989, с. 325.

30 Там же, с.331-335.

31 Мих. Лифшиц. Либерализм и демократия. Философские памфлеты. М., «Искусство – ХХ1 век», 2007, с. 45.

32 Подробнее см.: Новая философская энциклопедия. В 4-х томах. Т. 4. М., «Наука». 2001, с. 332-335.

33 Б.Т. Григорьян. На путях философского познания человека. – В книге «Проблема человека в современной философии». М., «Наука», 1969, с. 6.

34 М.Мамардашвили. Как я понимаю философию. М., 1990, с. 80.

35 См.: Грани глобализации…, с. 372.

36 См.: Z. Brzezinski. Amerika im technetroshen Zeitalter. «Aus Politik und Zeitgeschichte». 29. Mai 1968, S. 9-13.

37 В.И.Толстых. Образ жизни. Понятие, реальность, проблемы. М., Политиздат, 1975, СС. 66-75, 94-105.

38 См.: Манифест 2000: Призыв к новому планетарному гуманизму \ Здравый смысл, № 3, 1999.

39 Авторы книги «Преодолевая барьеры. Диалог между цивилизациями», известные интеллектуалы разных стран, считают именно «страх многообразия» первым и самым опасным препятствием для диалога культур и цивилизаций. — «Преодолевая барьеры…». М., «Логос», 2002, с. 191.

40 См.: Бауман З. Индивидуализированное общество. М., 2002, с. 191.

41 Недавно в переводе Б.В.Иорданского вышли два тома известного исследователя – синолога Марселя Гране – «Китайская цивилизация» и «Китайская мысль» (М., «Алгоритм», 2008). В них на огромном конкретном материале хорошо показан сам процесс становления китайской цивилизации с её культом принципа воспитанности, культурности («вэнь»). Для Гране Китай представляет собой особый случай и пример традиционалистской страны, в которой цивилизация означает нечто большее, чем государство и даже народ. И он убедительно показал, как на протяжении многих веков здесь утверждалась и торжествовала именно цивилизационная мысль и идея (См.: Марсель Гране. «Китайская цивилизация», с. 112).

42 Подробнее см.: Диалог цивилизаций. Повестка дня. М., ИФРАН, 2005.

43 Августин. Исповедь Блаженного Августина. М., Ренессанс, 1991, с. 98.

44 См.: Карл Кантор. Двойная спираль истории. М., Языки славянской культуры, 2002, с. 194-195.

45 Подробнее см.: В.С.Степин. Культура. – Новая философская энциклопедия. Т.2, М., «Мысль», 2001.

46 С. Хантингтон. Столкновение цивилизаций? // Полис. 1994, № 1, с. 43.

47 Подробнее см.: В.С.Степин. Культура. – Новая философская энциклопедия. Т. 2, М., «Мысль», 2001.

48 Философский прагматизм Ричарда Рорти и российский контекст. М., 1997, с. 256.

49 Там же, с. 271.

50 Иммануил Кант. Соч. в шести томах. Т. 6. М„ 1966, с. 581.

 

51 Подробнее об этом см. в заключительной главе моей монографии «МЫ БЫЛИ. Советский человек как он есть». М., «Культурная Революция», 2008).

52 Иммануил Кант. Соч. в шести томах. Т. 6. М., 1966. с. 8.

53 Квинтэссенция. Философский альманах 1991. М., Политиздат, с. 39.

54 Там же.

55 См.: Мераб Мамардашвили. Как я понимаю философию. М., «Прогресс», 1990, с. 58-59.

56 См.: в одном 2007 году вышли две солидные работы, посвященные этой теме и проблеме: Бориса Поршнева «О начале человеческой истории (проблемы палеопсихологии)», Александра Потемкина «Человек отменяется».

57 Подробнее об этом см.: В.А.Лекторский. Учиться мужеству мыслить. – «Экономическая и философская газета», № 43-44, ноябрь 2008 г.

58 Освальд Шпенглер. Пессимизм ли это? М.,1922, с.16.

Комментарии

Я тоже люблю материал читать на тему будущего

Аватар пользователя severo53

 Карасёв Вячеслав


В.И.Толстых делает кардинальный вывод: 


Предпосл. абзац: «Итак, предметом обсуждения и спора становится сегодня не вопрос о том, какая система лучше – плановая или рыночная, автократическая или демократическая, и даже не то, к какой системе легче и удобнее адаптироваться индивиду. Предстоит выяснить и определить, какая система ценностей способна предложить и сотворить образ мира, в котором можно жить по-человечески,..»


Систему мира, в котором можно жить по-человечески, предложил Маркс в своих ранних произведениях. Это путь, в котором снимается всё негативное для личности, нагромождённое человечеством за свою «предисторию.» При этом идёт процесс не возврата к старому, к прошлому, а идёт процесс снятия систем и форм этого прошлого.  


Общие выводы, по этому вопросу можно почитать — http://www.alternativy.ru/ru/node/1322

Текст книги яркий и сочный, «Данный текст В. И. Толстых удостоен премии на международном конкурсе работ по теме «Человечество на распутье. Образы будущего», проведенного Институтом философии РАН в 2008 г. — за ярко отстаиваемые идеалы гуманизма XX века. ..» — рецензия этой книги (цена 191 рубль).


После чтения книги остаётся впечатление что автор » Вышел из марксизма и больше в него не вернулся»  и это впечатление начинается уже от заглавия  не имеющего  физического смысла — « Настоящее будущее: без утопии и возврата в прошлое». Это заглавие содержит настоящее, будущее, прошлое  одновременно  в надеже не быть утопией  — такое не получалось ещё никогда.


Книга насыщена полудогадками автора , подтверждемыми философами из прошлых столетий, сам же автор свои мысли изложил скромно в два абзаца двух поправок - это 76 слов из 26082 слов всей книги, что соотвествует 0,29 % текста. Автор писал не исторический обзор и даже для фантастического рассказа  мысли в книге маловато.


«Поправка первая. Признание человечества в качестве главного совокупного субъекта и гаранта сохранения и дальнейшего поступательного развития планетарного сообщества народов, стран и цивилизаций, и общечеловеческих ценностей и интересов…» - уже давно  «затертая » мысль. 


«Поправка вторая. Подтверждается ценность и высокий статус индивидуальности, прав и свобод человека, независимых от расовых и социальных различий, всемерно обеспечивается их соблюдение и защита, …» - показывает , что  стремление автора обойтись без утопии не достигло результата.


Для капитализма эти поправки как комариные укусы для медведя.


Хотелось бы  от такого большого философа больше мысли о насущном в радикальном плане.


Shagin55.