Вход на сайт

CAPTCHA
Этот вопрос задается для проверки того, не является ли обратная сторона программой-роботом (для предотвращения попыток автоматической регистрации).

Языки

Содержание

Последние комментарии

Счётчики

Рейтинг@Mail.ru

Вы здесь

«Наше» или «мое»?

Русский
Журнал «Альтернативы»: 

«Наше» или «мое»?

Марксизм и постмодернизм.

Л. Науменко

Александр фон Гумбольдт, знаменитый естествоиспытатель, географ и путешественник записал в своем дневнике любопытную беседу с обитателем сельвы бассейна Ориноко, предположительно людоедом, на деликатную тему. Ученый задал вопрос своему собеседнику (назовем его «Пятница Без Комплексов») касательно следующего: верно ли говорят, что вы кушаете человеков? На что «Пятница Без Комплексов» ответил: «Верно, кушаем. Но все не так просто. Я, к примеру, прежде чем скушать свою жену, хорошенько ее откормил». Если бы моя память была фотографически точна, этот отрывок из дневника я поставил бы эпиграфом к своей статье. А вторым эпиграфом, опять-таки, если бы моя память была точна, взял бы отрывок из другого диалога, всем хорошо известного по фильму «Крестный отец»: глядя в глаза Карлеоне-младшего, убийца его отца (назовем его «Бизнесмен Без Комплексов») втолковывает: «Ты понимаешь, Майкл? – Ничего личного, бизнес, только бизнес». Примерно то же самое говорит и каннибал: «Ничего личного, кулинария, только кулинария»!

У меня однако (не знаю, как у Гумбольдта) есть сильное подозрение, что «примитив» оказался не так прост и отделался от любознательного европейца остроумной шуткой, переведя разговор в «кулинарную» плоскость. Если бы каннибалы действительно поедали своих жен в их вкусном возрасте, то каннибализм очень скоро исчез бы вместе с каннибалами, а еще вероятнее – и не возник бы. Это – во-первых. А во-вторых, …ну как, скажите на милость, в короткой беседе и в нескольких словах передать европейцу, едва понимающему самую простую туземную речь, сложную «семантику» и ритуальную «синтагматику» каннибализма, в котором есть, конечно, личное, очень много личного: съедая сердце или печень врага, каннибал делал его личную силу, мужество и доблесть своими. А как мог ответить Христос Пилату, хотевшему в двух словах получить ответ на вопрос: «Что есть истина»? – только пожать плечами. Не станешь же рассказывать ему о всем пути к будущей Голгофе, о которой знает Христос, о том, что каждая ступенька на этом пути – частица истины и только все они вместе и есть истина как восхождение.

Возникает законный вопрос: чья этика выше – христианина или людоеда? Или они просто разные? Каннибальская – просто другая, как и гастрономические предпочтения? А может быть она вообще за гранью этического измерения жизни? Тогда что это значит? Разве не то, что каннибалы вообще не знают о существовании такого измерения, что мораль им просто неведома? Но тогда их вообще невозможно осуждать. Нельзя же осуждать хищника за то, что он хищник. И как быть с теми, кто занимал скамьи подсудимых на Нюрнбергском процессе, с теми, кто наладил производство «эксклюзивных» абажуров из кожи «неполноценных» славян, евреев, цыган? Этический смысл собственных поступков им был неведом? И все они в один голос доказывали судьям свое алиби, взваливая груз морали и ответственности на одного Фюрера. Что останется от человека, если устранить моральное знание? – Только болванчик, извне детерминированный исполнительный механизм. Каннибал исполняет «приказы» своего желудка, «солдат, только солдат» — приказы своего Фюрера. Знанием, конечно, не исчерпывается мораль. Необходима еще и воля, но воля разумная, свободная, т.е. знающая воля. А воля без знания – это только норов.

Ну а в эпоху великих демократических реформ олигархическая «Элита Без Комплексов» (само словечко-то «элита», освоенное в свое время селекционерами-скотоводами и облюбованное сегодня и политиками и учеными политологами, отдает неистребимым духом свинарника) скушала целое поколение «невкусных» стариков, если не буквально, то ведь и не фигурально, а фактически, посадив их (нас!) на смертельную диету и приватизировав не только общие источники человеческого существования, но и личные «гробовые» сбережения. Как быть с теми, кто отнял не только «право на жизнь», но и право на человеческую смерть? На этой диете мы, невкусные, сидим и по сей день. Так что в Куршавелях веселится и беснуется наша смерть! Кто же этого не понимает? Но это – «в сторону», это – «по ту сторону» науки, сферу добра и зла она старательно обходит. Более того, даже обосновывает «теоретически» свое алиби. И если у «реформаторов» — «бизнес, только бизнес», «кулинария, только кулинария», то у Ученой Элиты – «наука, только наука», чистая рациональность и никакой этики! Этика – это про другое. И эти тоже, что-ли, не ведают, что творят? Спрашивается, это – две разных логики или одна и та же? –Если мораль вне сферы знания, то и знание – вне сферы морали. Если в морали нет знания, а с ним и истины, то говорить о том, какая мораль, людоеда или, скажем, христианина выше (или ниже), не имеет смысла. Если в них нет истинного и ложного, то нет и высокого и низкого. Тогда что же остается? – Только различие во вкусах, а о вкусах, как известно, не спорят. «Мы предпочитаем кушать наших вкусных жен. А вы предпочитаете сосиски?» Не так ли рождается людоедская «рациональность» и обслуживающая ее «Наука Без Комплексов»? И не так же ли рождается этика, «духовность» без комплексов познания и рациональности? Вот об этом у нас и речь.

В третьем номере «Альтернатив» за 2006г. опубликована статья В.Келле «Марксизм и постмодернизм». Статья предъявляет размышления бывшего марксиста, продукт прозрения его.

Давно известно, что истинная воспитанность состоит не в том, чтобы не пролить соус на скатерть, а в том, чтобы не заметить, когда это сделает другой. Однако только в том случае, если он сделает это невольно. Но когда соус на чистую скатерть проливают намеренно и происходит это в разных застольях, но с некоторой регулярностью, то не замечать это уже недопустимо.

Два диалога вспомнились мне потому, что в эпоху «исторического материализма» В.Ж.Келле, сам будучи известным «историческим материалистом», сеял в умы и души новобранцев любомудрия и разумное, и доброе, а иной раз даже и вечное (в числе этих новобранцев был и я). Суть прозрения состоит в том, что он, автор, в резком свете сегодняшнего дня, увидел то, что всегда, по его мнению, было очевидно, но чего не видел и Маркс и его последователи в силу некоего конструктивного порока изобретенной Марксом оптики. Оптика эта была рассчитана на отражение реальности и именно эта идея отражения и сделала марксизм слепым. Марксистам всюду мерещилось отражение, познание, когда они говорили «о духовном» – о сознании, о мышлении, о морали, о науке, об искусстве, о религии, об идеологии. Так, для Маркса и Энгельса идеология – ложное сознание, испорченное, не качественное отражение реальности. В.Келле взялся защитить идеологию от нападок полуслепого марксизма, противопоставив тезису свой антитезис: идеология не может быть ни истинной, ни ложной, она – полезна. Она служит не знанию, науке, интеллекту, но «социуму». Она связывает распадающийся «человековейник», склеивая молекулы сообщества особой субстанцией – духовной. Идеология – это клей, обладающий огромной силой адгезии, или, используя новый лексикон, — «духовные скрепы». Это та социально- историческая функция идеологии, которую не видел Маркс и на которую ныне вся надежда. Концепция строится на противопоставлении знаний и ценностей.

Самого себя автор не рассматривает как идеолога. Он – ученый, следовательно «отражает», а посему подсуден, то есть его утверждения apriori могут быть как истинными, так и ложными, чего нельзя сказать об идеологии, которая не может быть ни истинной, ни ложной. С этим тезисом связана и новая концепция духа и духовности. Суть этой концепции в том, что дух ничего не отражает. Его profession de fou не отражать, а связывать, скреплять воедино разбегающуюся вселенную человечества вообще, нашей, российской — в частности и в особенности. Это и есть прозрение. Знания – «там», ценности – «здесь».

В.Ж.Келле не одинок. Но поскольку заявка сделана в этом журнале, здесь же следует ее внимательно и рассмотреть. Ну а если при этом будет вынесен сор из избы, то беда не велика: в избе станет чище. Тем более, что ветер истории, как нам представляется, не только надувает паруса, но и выметает мусор. Не исключено, что сказанное мною ниже — тоже сор. Но об этом пусть судит читатель.

Х Х Х

Теперь к приведенным выше двум разговорам необходимо добавить третий – из романа И.С.Тургенева «Отцы и дети».

Базаров, гуляя по деревне, допрашивает встречного мужика: «Ну, говорил он ему, излагай мне свои воззрения на жизнь, братец: ведь в вас, говорят, вся сила и будущность России, от вас начнется новая эпоха в истории, — вы нам дадите и язык настоящий, и законы». Мужик либо не отвечал ничего, либо произносил слова, вроде следующих: «А мы могим…тоже, потому значит…какой положон у нас, примерно, придел».

…Выслушав подобную речь, Базаров однажды презрительно пожал плечами и отвернулся, а мужик побрел восвояси.

- О чем толковал? – спросил у него другой мужик средних лет и угрюмого вида, издали, с порога своей избы присутствовавший при беседе его с Базаровым. – О недоимке, что ль? – Какое о недоимке, братец мой! – отвечал первый мужик…- так, болтал кое-что; язык почесать захотелось. Известно, барин: разве он что понимает? – Где понять! – отвечал другой мужик, и, тряхнув шапками и осунув кушаки, оба они принялись рассуждать о своих делах и нуждах. Увы! Презрительно пожимавший плечом, умевший говорить с мужиками Базаров (как хвастался он в споре с Павлом Петровичем), этот самоуверенный Базаров и не подозревал, что он в их глазах был все-таки вроде шута горохового…».

Что из этого следует? – Да то, что для ученого Базарова просто и лежит, так сказать, исключительно в кулинарной плоскости, для мужика сложно. Он и отшучивается: «А мы могим…тоже, потому значит…».

О простоте и сложности я завел речь по нужде. В первых же строчках своей статьи В.Келле пишет о том, что корни советской философии обусловлены безоговорочным «доминированием» теории отражения. С нею, де, марксисту обыкновенному было проще усваивать сложные теоремы подлинного марксизма. Автор так вот прямо и пишет, что «разработки К.Маркса…были сложными для массового распространения и потому оставались несколько экзотичными, предназначенными для специалистов». Проще сказать, «отражательная» схема предназначалась для простаков, а точнее – для дураков. А продвинутые «специалисты» уже тогда, в эпоху «исторического материализма», подозревали подлог, но о своей догадке помалкивали. Какой же подлог? – Да тот самый, что и у Гегеля: знание на место духа, морали, идеологии. Гегелевская схема и есть тайна «теории отражения». И это говорит профессор, доктор философских наук! – «Гегелевский подход к трактовке форм сознания как выражения различных видов знания, конечно, в материалистической интерпретации, доминировал в советской философии. Такая позиция хорошо сопрягалась с теорией отражения и считалась сугубо марксистской. Это гегелевское наследие…» — первые строчки статьи В.Ж.Келле (не будем говорить об этом «наследии»: в нем нет даже намека на идею отражения).

На следующей странице читаем написанное черным по белому: «…Ф.Энгельс ставил вопрос, какая мораль более истинная, т.е. применял к явлению духовной культуры познавательные ка тегории. Его ответ, правда, свелся к метафоре: та мораль более истинна, которой принадлежит будущее, и, говоря об истинной морали, он не употребляет словосочетание «ложная мораль». Видна искусственность самой постановки данного вопроса, которую можно расценивать лишь так, что сам Энгельс считал ее некоей словесной забавой». А как расценить сам «данный» пассаж? – Верно, читатель уже догадался, в чем «соль» этой «словесной забавы». Да, да, Энгельс, конечно, пошутил, как и тот условный «Пятница без комплексов» и лукавый тургеневский мужик: известно, ученый: разве он понимает?.. А что же он не понимает? – Да то, что есть разница между высоким и низким, между прошлым и будущим, между моралью нациста и человека, между добром и злом. А можно ли эту разницу уловить, забыв в кладовке сеть «гносеологических категорий»? Ведь чтобы ответить на вопрос о различии истинной и ложной морали, надо ответить на вопрос о различии низкого и высокого, на вопрос о том, есть ли восхождение в истории или нет его, отличается ли Кук от съевших Кука? Вам про все это рассказать? Так что «продвинутым-то» оказывается не профессор, задающий детские вопросы, а хитрый мужичок, отделывающийся шуткой.

Я уже и сам чувствую, что критическая интрига несколько затянулась. Пора уже предъявить читателю и отгадку словесной загадки «сознания» без «знания», и дать кое-какие разъяснения касательно того, куда, собственно, клонит профессор (вернее – куда склоняется его позиция) и куда клоним мы.

Устранение «знания» из морального, религиозного, художественного «со-знания» — это, конечно, профессорская забава. Если из «со-знания» удалить «знание» («гегелевское наследие»), то останется только частичка «со». (Это, примерно, то же самое, что и латинское «cogito» (мыслю): «со» — вместе, «agito» — действую). Частичка «со» и означает совместность. Задача профессора состоит в том, чтобы из этого остатка соорудить концепцию без комплексов теории отражения. (Интересно, а что останется от религиозной веры, если исключить из нее познание добра и зла? Не медвежья ли это услуга церкви, роль которой и в истории, и сегодня он очень высоко оценил?)

Вся операция с потрошением слова «сознание» имеет не шуточный, не игровой, а самый что ни на есть серьезный и притом вполне земной, легко опознаваемый в нынешней обстановке, можно сказать даже банальный смысл. Если это игра, то игра вовсе не со словами. И масштаб другой, и ставки выше. Вот этот смысл.

«После падения СССР Россия оказалась в идеологическом вакууме. Но без объединяющих идей страна, общество, государство существовать не могут, они распадаются, разрываются социальные связи. Думаю, что сейчас речь может идти не только об идеологии, но о более широких духовных скрепах общества, куда входит и идеологическая составляющая. К числу «духовных скреп» относится и религия. Но духовная культура ею не исчерпывается» и проч… .

Вот и отгадка! Вот где собака зарыта! (Приносим свое извинение собаке). Это не что иное, как плач по идеологии, некоторым образом ностальгическое «воспоминание о будущем» — о широких и надежных «духовных скрепах», державших в узде «разбегающуюся вселенную» насельников одной шестой части земной суши. «Страшная жажда мировоззрения»! – писал в двадцатых (!) годах двадцатого века немецкий гегельянец Г.Лассон, имея в виду, разумеется, идеологию. И нам тоже совсем недавно доводилось писать здесь же, в «Альтернативах» об этом хоровом пении-плаче словами Пушкина. Напомним: «Сколько их, куда их гонят, что так жалобно поют! Домового ли хоронят, ведьму ль замуж выдают»? А и то, и другое вместе. Хоронят «пещерный социализм», а идеологию выдают замуж за «пещерный капитализм». Выдают в видах спасения «социума» от распада. Словом, так: если (трезво глядя на вещи) хищника и жертву, олигарха и пенсионера, мать-одиночку и чиновника-рецидивиста, вора и обворованного, труд и капитал, ретивого коня-бизнесмена и трепетную лань – интеллигенцию реально-материальными связями не соединить, то вся надежда только на духовно-идеологические «скрепы». Они, эти скрепы и связи, будут проложены, так сказать, поверх реальных противоречий. Не утопия ли? А если утопия, то какая – не реакционная ли? Ведь ученые проповедники этой утопии идут «задом наперед»! Вот и получается: «Чем хуже дела в приходе, тем больше работы звонарю». А ведь мы это уже проходили.

Спора нет, идеология упорядочивающий фактор, но только тогда, когда она отражает реальные тенденции к порядку, когда в экономике и в социальной сфере хотя бы наметилась тенденция к совпадению интересов «моего» и «нашего». Но если она намерена противостоять центробежным силам, работающим на разрыв, то ничего, кроме еще большего разрыва и хаоса, она не внесет. Такая идеология – «разрыв трава». Маркс и Энгельс пришли бы в ужас, если бы узнали, что их теория станет идеологией. Для них идеология – это телега впереди лошади.

Последствия «ура-либеральных» реформ уже перешагнули границы собственно молекулярного хаоса, т.е. границы социальности. Распад уже начался и «процесс пошел» на молекулярном уровне и уже приводит к распаду не только социальных, но и биологических «единиц». Растет число «индивидов» уже не знающих, к какой биологической категории себя отнести – мужской или женской. И даже те, кто еще придерживается природной идентификации, в своем поведении как бы стыдятся этого: «мужики» заботливо отращивают дамские локоны, дамы бреют голову и нацеливаются на мужеподобный «имидж». Самый мощный природный инстинкт – инстинкт продолжения рода и заботы о потомстве сдает позиции. Матери отказываются еще в роддоме от своих младенцев, выбрасывают новорожденных на помойку, за ручку ведут малолетних дочек учиться «самому древнему ремеслу», даже продают еще не родившегося ребенка на «запчасти». Скрепляющая прошлое, настоящее и будущее половая связь вываливается из порядка природы и превращается в секс. На место полнокровного человеческого чувства становится его бледная, хилая, одномерная тень, «вытяжка». Сегодня «сексуальными» именуют уже не только живые «модели», но и модели автомобилей, что вполне понятно: функционально они тождественны. Над одной из главных московских магистралей – растяжка: « Покупайте интеллектуальные полы!» — фирма «Декарт». Квартирный пол интеллектуализируется, а пол человека идиотизируется. Человеческое упало ниже животного, распад коснулся и биологического порядка. Все это — то, что Маркс именовал отчуждением человеческой сущности. Распадающуюся молекулу уже не упорядочить, ею нельзя управлять, ибо она уже не знает, что она такое. Это уже не хаос, это - кошмар.

Человек возник и развивался как существо предметное, мотивируемое извне, но детерминируемое изнутри. Физиологическая потребность обретала облик предмета, опредмечивалась, вследствие этого неопределенное состояние обретало определенный, предметный облик, облик объекта, расшифровывалось как предмет. Голод – состояние, пища – предметный образ его. Как у Пушкинской Татьяны: «Давно сердечное томленье теснило ей младую грудь; душа ждала…кого-нибудь, И дождалась…Открылись очи, она сказала: Это он!» И еще: «Все полно им». Вот именно: не «мной», а «им».

Куприн верно писал в «Поединке» о таланте любви, о творческой страсти. Для наделенных этим простым человеческим талантом – любовь. Для бездарей и дебилов – секс. Принципиальная разница между любовью и сексом в том, что любовь вне, а секс внутри. Так и говорят, обращаясь к другому: «Любовь моя, душа моя». А вот для секса другая формула. Моя любовь – это состояние желез внутренней секреции, это – оргазм. Объект, предмет исчез, его заменил «партнер», т.е. раздражитель. Надо полагать, что и его скоро заменят таблетки, как заменяют они переживание счастья – кайф, ингибиторы серотонина. Скоро, глядишь, и музыку не надо будет слушать, можно будет ее кушать. Интересно будет: беленькие – Бах, красненькие – Скрябин. Фонотека будет не нужна, ее заменит аптека. Радость для человека приходит извне. Для идиота – изнутри. Один радуется на общем празднике жизни, у другого – праздник в животе. Один – разумный субъект, другой – висцеральный, желудочно-кишечный. Для него радость – состояние желез внутренней секреции. «Каждому свое»? Но мудрость-то эта была начертана на воротах Бухенвальда!

Ныне человек на глазах становится беспредметным существом, падая ниже комочка живой слизи, которая все же имеет психику, потому что предметна. Тут нет ничего мудреного. Это простой факт. Раздражение зрительного нерва человек не воспринимает. Он видит внешнюю вещь и не видит свой глаз. А когда он видит свой глаз, то не видит солнце, звезды, деревья. Это и есть психика, это и есть сознание. Это и есть отражение. Не рабское подражание, не копирование, а выстраивание порядка по тому же закону, по какому выстраивается и «порядок вещей».

Выше мы пытались оценить результаты предложенной всем нам концепции идеологии, духовности, науки и философии. Убедительным нам представляется следующее: «Идущая от Гегеля, затем воспринятая и видоизмененная марксизмом традиция привела в советские времена к значительной интеллектуализации и философии, и духовной культуры в целом, что их, безусловно, обедняло». Ну не прелесть ли? Воистину: «всем глупым счастье от безумья, всем умным – горе от ума». Хорошенький рецепт для философии: чем глупее – тем богаче, чем умнее – тем беднее. Домашнее задание читателю: кто кому тут «делает честь» — ум глупости или глупость уму? Так и превращается нищета философии в философию духовной нищеты.

Необходимо также рассмотреть не только результаты, но и аргументацию, разобраться в «трехзначной логике»: не истинно и не ложно, а… .

Х Х Х

Всякая уважающая и себя и читателей теория нуждается в аксиомах. Аксиомой может служить либо очевидность, либо авторитет. Для бывшего «исторического материалиста» Маркс с его сознанием как осознанным, познанным бытием, разумеется, не авторитет. Надо опереться на другие, ибо выхолощенное, т.е. освобожденное от знания сознание далеко не очевидность.

Таким авторитетом оказывается М.К.Мамардашвили. Оговоримся, мы ничего не имеем ни против авторитетов вообще, ни против данного авторитета в частности. Мы только против того, чтобы рассматривать истинность как функцию авторитетности и придерживаемся обычного понимания авторитетности как функции истинности, то есть, говоря языком теоретической конструкции Келле, мы не идеологи, мы – отражатели.

Теперь посмотрим как звучит аксиома «от авторитета» (оговоримся еще раз, что мы берем эту аксиому всецело и исключительно в том объеме и в том контексте, в каком берет ее В.Келле. Поэтому ответственность всецело на нем). Автор исходит из одного «замечания» М.К.Мамардашвили. Далее цитируем: «Он писал, что субъекты товарного производства отражают (sic! – Л.Н.) объективную видимость, порожденную, детерминированную системой, и потому «нельзя просто отбросить точку зрения субъекта как ложную. Кроме значения истинности или ложности вводится еще значение «превращенности»» — конец цитаты. Это «кроме» В.Ж.Келле устраняет, оставляя в феномене превращенности только то, что не может быть ни истинным, ни ложным. «Когда видимость выдается за подлинную реальность, возникают превращенные формы сознания. Дальше они могут мифологизироваться, превращаться в идеологии. Но в любом случае они не являются формами познания». Словом, урезать так урезать – до полной бессознательности!

Вот и попытаемся разобраться в этом феномене. Речь у В.Ж.Келле, как и у М.К. Мамардашвили, идет поначалу о товарном фетишизме, описанном Марксом в «Капитале». Как и всякий фетишизм фетишизм товарный есть приписывание предметам свойств, предикатов, которые им не могут принадлежать, например, лесному пеньку человеческих качеств – сознания, воли и т.п. Поэтому пещерный фетишизм есть ложное сознание. Такой фетишист кланяется пеньку, задаривает его взятками, умоляет о ниспослании дождя или удачи в охоте. Понятно, что его ожидания ложные. Товарный фетишизм – ровно то же самое: приписывание вещам общественно-человеческих качеств. Но есть и своеобразие. Если обычный фетишизм ограничивается приписыванием вещам человеческих свойств, т.е. превращает объекты в субъекты, то субъекты, вовлеченные в стихию товарно-денежных отношений, еще и самим себе приписывают вещные предикаты, т.е. сами уподобляются пеньку, «одревесневают». Они не только «главы пред идолами клонят», но еще и «торгуют волею своей» и «просят денег да цепей». Торговать своей волей, своей совестью, своим телом, своими талантами, своими детьми – это и значит уподобляться вещам, т.е. становиться пенькоподобным, ибо продаются и покупаются не духи, а вещи: «не продается вдохновенье, но можно рукопись продать». Фетишизм такого рода тоже опирается на ложные представления. Стоимость товара, которой поклоняется товарный фетишист, имеет общественно-человеческую природу и происхождение, но приписывается она вещи самой по себе, например, золоту как таковому. Это – заблуждение, но заблуждение не произвольное, а обусловленное той системой общественных отношений, той практикой, в которую вовлечены эти субъекты. Это есть таким образом необходимо- ложное представление, объективно обусловленное или, как выражается Мамардашвили, «детерминированное» системой. Верно, это не «просто» ложное представление, оно сложнее простой ложности, но не становится от этого истинным и не превращается в то, что «не истинно и не ложно». Следовательно, Маркс различает два вида заблуждений: заблуждения, зависящие от воли и сознания индивида и заблуждения индивида, не зависящие от его воли и сознания. Последние Маркс и называет «объективными мыслительными формами». Это тоже ложные представления и их объективность не делает их истинными. Это объективность «особого рода». Это — объективная ложность, т.е. предикат не индивидуального субъекта, а ансамбля коллективно действующих индивидов. По содержанию своему это представления ложные, а по способу существования – объективные, что, однако, не делает их ни истинными, ни «не истинными и не ложными». Эту «тонкость» не заметили оба наших аналитика. Констатировав этот феномен, они должны были бы сказать, что такие представления и истинны и ложны, т.е. в чем-то истинны, а в чем-то ложны. Но они не имели никакого «права» сказать, что они «не истинны и не ложны». «Превратное миросозерцание превратного мира» – это ложное самосознание не мое, а этого мира. Это – большая ложь, оправдывающая малую.

Танцующий человек, даже если он шаман – это нормально. Танцующий стол ненормально. Работающие люди, создающие своим трудом прибавочную стоимость – это нормально. «Работающие деньги», «самовозрастающая стоимость» -ненормально. Это то же самое, что и танцующий стол. Фетишизм как обычный, так и товарный, состоит в том, что предикаты одной реальности незаконно приписываются другой. Поэтому фетишистское сознание есть сознание ложное. Приписывание – ложно, но сами предикаты истинны, т.е. объективны. Они не сочинены, не выдуманы, не «сгаллюцинированы». Истинное превращается в ложное тогда, когда они «прописаны» не «по- принадлежности». Вот и вся тайна «превращенных форм». Общественночеловеческое превращается в вещное, вещное – в человеческое. А это означает только то, что истина превращается в ложь. И что тут непонятного? Третьего тут не дано. В появлении этого третьего ни Маркс, ни товарный фетишизм нисколечко не повинны. Виновата «трехзначная логика».

Убедиться в этом просто: надо только прочитать хотя бы первую главу «Капитала»: Маркс-то не фетишист, он вне этой большой лжи, он видит подлинную реальность, а потому и может судить ложную. Какая тут может быть «детерминация»?

Решение загадки превращенных форм в принципе дал уже Спиноза. Он писал, что идей, которые были бы ложны сами по себе, не бывает. Заблуждение не возникает из «ничего». Заблуждение – это когда малое выдается за большое, часть за целое, абстрактное за конкретное. Поскольку часть составляет объективное содержание ложной идеи, эта идея истинна. Потому-то и не бывает абсолютно ложных идей, все они – отражение реальности, даже стол, пустившийся по собственному почину танцевать. Стол – реальный объект, танец – реальный предикат. Танцующий человек (особый объект) – это нормально. Но когда особый предикат распространяется на все вокруг – это не нормально. Ложными эти «идеи» становятся тогда, когда на мир не глядят, а подсматривают через замочную скважину и принимают увиденное за картину всего мира. Вот и весь «секрет».

Индивиды, вовлеченные в товарно-денежные отношения, смотрят на мир исключительно сквозь замочную скважину. Поэтому их представления так же абсурдны, как и ожидание того, чтобы стол по собственному почину пустился танцевать. Пенек не танцует, как и стол. Танцует вокруг пенька шаман. Так что вопроса о том, способен ли стол танцевать, не существует. Но «товарный фетишист» верит именно в это. А вот вопрос о том, почему танцует шаман – имеет смысл. Если шаман танцует вокруг пенька по собственной воле, то он просто «тронулся умом». Тогда он не интересен и никто не станет с ним вместе танцевать. Нет, шаман танцует с умом, только этот ум коллективный, т.е. для него объективный, он танцует, учитывая некоторые реальные обстоятельства, которые и «отражает». Что это за обстоятельства? Танец с шаманом – это коллективное действие, наглядная демонстрация солидарности, практика этой солидарности. Это не только представление солидарности, но и осуществление ее, тренировка, культивирование таковой, той самой согласованности действий, которая потребуется и при охоте на мамонта, и при отражении агрессии «надменного соседа» — «истинная социальность» (о которой еще будет речь) в ложной форме. Пенек – чувственно-воспринимаемый символ этой солидарности, символ того, что кучка отдельностей составляет целое – «мы». В нем и с его помощью солидарность становится предметной для самих солидаризирующихся. Коллективное действие выстраивается, отлаживается, согласуется. Сам по себе символ никакого смысла не имеет, сам по себе – он просто пенек. Все дело в той реальности, которая «сквозит и тайно светит» в нем. В пеньке, тотеме, фетише сквозит и тайно светит не «мое», а «наше», не порядок (или беспорядок) индивидуального воображения, а порядок общественного бытия, его строение, его строй. Эту истину и отражает фетишистское сознание. Поэтому оно есть знание. Но приписывает порядок общественного бытия пеньку. Поэтому оно – заблуждение. Отнеси танец шамана, как и танец товарного фетишиста, к общественному труду и общению, он обретет истинный смысл. Отнеси его к пеньку – ложный. Смысл и есть «наше» в «моем».

То же самое и с «лингвистическим» фетишизмом. Язык – инструмент коллективного мышления. Припишите это «наше» языку как таковому и вы получите «лингвистическую философию», т.е. тот же танцующий стол. Язык – непосредственная действительность мысли и общения. Лингвистический фетишизм начинается там, где языку приписываются магические свойства порождать и мышление и общение. Не пенек – причина коллективного танца, а танец – причина пенька – фетиша. Что «сквозит и тайно светит» в товаре, золоте, деньгах? – Общественная природа труда. Но эту объективную общественную сущность фетишист приписал вещи самой по себе – товару, золоту, деньгам. Это то «наше», которое можно сунуть в свой карман. Приписывание и есть ложное. Но этой мистической формулы «не истинное и не ложное» вы тут не найдете. То, что «не истинно и не ложно», есть либо просто реальность (природа не может быть ни истинной, ни ложной – она просто есть), либо это бессмыслица. А из бессмыслицы, принятой за аксиому, возможны любые выводы. В нашем случае бессмыслица – это «идеология», предложенное В.Ж.Келле понимание духа, духовности, религии и т.п. Если идеология имеет хоть какое-то отношение к идеям, представлениям, то она непременно должна, как и все «духовное», содержать в себе и истинное и ложное, и меру того и другого может определить только теория отражения. А если она может быть «не истинной и не ложной», то она и не идеология, не система идей, представлений, а просто пенек. Он-то точно не может быть ни истинным, ни ложным. Поэтому предъявленная В.Ж.Келле аксиома есть аксиома именно фетишистского, т.е. ложного сознания, следовательно – ложная аксиома.

Несколько слов об одной «тонкости», которую обнаружил Маркс и которую не заметил «прозревший марксист». Тут мы имеем дело с настоящим научным открытием, опередившем и свое время, а по отношению к некоторым современным «доминионам» культуры и продолжающим опережать.

Суть этого фундаментального открытия можно выразить в нескольких словах: свойства ансамбля «индивидов» (безразлично, люди это или молекулы) не выводимы из свойств и характеристик ни отдельных индивидов, ни простой их суммы. Другими словами: «наше» не сводимо к «моему» и не выводимо из него. Или иначе: сколь тщательно мы ни рассматривали бы отдельные «траектории», свойства ансамбля не сводимы ни к свойствам отдельных траекторий, ни к сумме этих траекторий.

А вот в такой формулировке мы уже можем произвести некоторые исторические сопоставления.

В.Ж.Келле говорит об идеологии как силе, противостоящей распаду, хаосу.

Хаос – это когда беспорядок. Это когда молекула сама дает себе закон, она непредсказуема и абсолютно независима от всего вокруг, от любой другой молекулы. Хаос – это собрание отдельных независимых индивидов и их независимых траекторий. Надеялись суммировать отдельные траектории и получить порядок из хаоса, интеграл индивидуальных метаний. Язык хаоса – это язык беспокойных индивидуальностей. К чему же пришли в статистической физике? – К тому, что исходить надо не из отдельностей, а из ансамбля траекторий.

Послушаем физика, И.Пригожина: «…динамическая система, классическая или квантовая, является хаотической, если ее описание не может быть сведено к исследованию отдельных траекторий или волновых функций».1 «Так как траектории становятся чрезмерной идеализацией, мы вынуждены обратиться к вероятностному описанию в терминах ансамбля траекторий» (курс.наш-Л.Н).2 «Все системы, допускающие несводимое вероятностное описание, по определению, будем считать хаотическими. Таким образом, системы, о которых идет речь, допускают описание не в терминах отдельных траекторий (или отдельных волновых функций в квантовой механике), а только в терминах пучков (или ансамблей) траекторий».3 Ансамбли и рассматриваются в физике второй половины ХХ века, в особенности при решении проблемы, обозначенной И.Пригожиным как «порядок из хаоса». Ансамбли, включающие вероятности, распределение вероятностей, связь энтропии и информации4 и есть та новая реальность, которая открылась естествознанию только к концу ХХ века. То, чем заканчивает на сегодня физика и биология, то в середине XIX века составило для Маркса исходный пункт.

Теперь сопоставим сказанное Пригожиным с тем, что сказал Маркс о человеке. Сущность человека – это «ансамбль всех общественных отношений». Хотите познать человека – изучите этот ансамбль. Каждая частица строит свою траекторию, руководствуясь своими целями. А суммарный результат сознательных индивидуальных траекторий дает нечто объективное, то есть от воли и сознания индивидов не зависящее. Объективное здесь оказывается просто стихийным, а независимость от сознания и воли не означает, что индивиды действуют в экстазе бессознательности, в трансе. Объективное слагается из отдельных сознательных траекторий, но к таковым не сводится. А это значит, что однозначной детерминации нет, что «классовый» индивид не обязательно хищник. Если Пушкин дворянин, то это не значит, что его поэзия – выражение умонастроения крепостников. В истории мы имеем дело с вероятностями, с распределением вероятностей. Бог истории все-таки играет в кости. И в истории нет линейной предопределенности. Вычислить траекторию отдельного индивида нельзя. Тут «сталкивается» необходимость со случайностью. Предсказание отдельных траекторий может быть лишь вероятностным. Идеи эти были высказаны раньше, чем основные аксиомы и постулаты статистической физики. В этом плане Маркс – предшественник и Больцмана, и Пригожина. А его естественные антагонисты – это вульгарные социологи с их дотошным расследованием «социальных корней», те, от кого открещивался сам Маркс.

Взглянем теперь на исходный пункт домарксовской социальной теории. Этот исходный пункт —  индивид, живая, беспокойная, хищная молекула. Надеялись получить порядок целого из суммирования отдельных траекторий. Классическая модель – модель Гоббса: «тяготение к себе». Каждый стремится к своему индивидуальному благополучию. «Основной инстинкт» — хватательный. (Такие молекулы мы видели в эпоху «демократической» прихватизации). Результат – война всех против всех, ибо каждая молекула имеет неограниченные «естественные» права, первое из них – право на жизнь. Сферы их «интересов» пересекаются. Отсюда – война не на жизнь, а на смерть, гражданская война, война индивидуальностей, из которых каждая воображает себя абсолютным субъектом права. Ее свобода, т.е. ее произвол, ее «хочу» — высший закон. Это закон свободы, понятой как произвол. Но и каждая молекула такова. Сегменты, где права пересекаются, т.е. где они естественно ограничивают друг друга – предмет общественного договора, самоограничения во имя общего порядка. Если не будет достигнуто соглашение – «общественный договор» — наступит неизбежно фаза самоистребления. Отсюда – упорядочение, делегирование прав государю и т.д. Такое упорядочение естественного хаоса – упорядочение внешнее. Вот исходный пункт: молекула и свобода ее движений. Это и есть исходный пункт философии и морали индивидуализма.

Исходная аксиома приводит к такому практическому выводу: эгоизм – абсолютный закон человеческого бытия. В его фундаменте – права индивида. Однако неограниченный эгоизм рождает хаос и самоистребление. Отсюда идея добровольного ограничения эгоизма. В основе добровольности лежит понимание последствий неограниченного эгоизма. Поэтому этот эгоизм трансформируется в разумный эгоизм. Парадигма разумного эгоизма – это и есть парадигма «социально ответственного бизнеса». Смысл ее таков: стремясь к личной выгоде я творю общее благо – рабочие места, заработки и т.д. Но эгоизм этот должен быть разумным, т.е. ответственным перед самим собой, последовательным эгоизмом. Социальная ответственность тут ни к чему. Есть ответственность эгоизма перед самим собой: ограничь себя, иначе не будет и твоей неограниченности. Если ты по природе хищник, то выгоднее не уничтожать в одночасье свое стадо, не морить его голодом, а умножать и откармливать. Чем жирнее будет жертва, тем полнее твое насыщение. Вот это и есть «парадигма» бизнеса. Выгодное для меня – выгодно и вам. Частное совпадает с общим. При этом вовсе не надо заботиться об общем. Заботься о своем обеде, достанется кое-что и быдлу.

Тем самым я вовсе не хочу сказать, что такой вот разумный эгоизм абсурден. (И мысль о «социальной ответственности бизнеса» тоже не абсурд. Это лишь полуистина. Вопрос лишь в том, к чему эта половинка примыкает). Неразумный альтруизм не лучше. Вот его принцип: «жила бы страна родная и нету других забот». Это – разумный эгоизм наоборот, правая перчатка вывернута и надета на левую руку. К слову сказать, уж коль речь у Келле идет о «духовности», то почему подавляющий плоть свою свят? Почему столпник, исихаст, отшельник и вообще истязающий свое тело свят. А «румяный критик» его, «насмешник толстопузый» – грешник? Почему вкусно и обильно есть – грех, а терзать свой «органон» — святость? Разве потому, что дух враждебен плоти? Не ересь ли эта аксиома? Думается, что ересь. Разве скелет есть идеал христианина? Ответ очень прост, но как редко он принимается во внимание! Грех не ядение, в таинстве Евхаристии верующий есть плоть Христову и пьет кровь его. Так в чем же таинство «духовности»? – Ответ прост: жрать грешно, когда рядом голодные. Вот и вся мудрость «духовности». Один и тот же кусок хлеба, когда он для себя – благо материальное, когда для другого – духовное. Это сказал не какой-нибудь «исторический материалист». Это сказал Бердяев. И вот сегодня нам предлагают утешиться не куском хлеба, а идеей этого хлеба. И протягивают голодному вместо материальной пищи пищу духовную. Не издевательство ли это – и над материей, и над духом? Как прикажете такую философию именовать?

Вот и суть альтернативы: исходить ли из молекулы, из «моего», или из ансамбля, из «нашего». Из последнего исходит и статистическая физика, и биология, и материалистическое понимание истории. Только не превращайте это «наше» в вашу заботу! Задача в том, чтобы эту заботу каждая молекула нашла в самой себе, не в том порядке, который вы ей предписали, а в том порядке, который в ней самой. Но для этого молекула должна быть уже не молекулой, а «ансамблем всех общественных отношений», причем знающей это. Вот это и есть исходная «аксиома» материалистического понимания истории, вселенная в капле воды, вид в индивиде. Но это и есть уже не индивид, а личность. А каким же путем «наше» вселяется в «мое»? Только одним – путем познания. Другим путем «духовную молекулу» вы не получите. Сама по себе  — она только тело, молекула плюс знание – одушевленное тело, живой человек.

А если порядок вне индивида, если он метапорядок, высший порядок, если этот порядок вне меня, то он неизбежно родит беспорядок, хаос. Ибо кто поручится, что упорядочивающий не подвластен той стихии, которую он упорядочивает. Кто даст поручительство, что борец с коррупцией сам не будет коррумпирован? Ведь чтобы этого не случилось, он должен быть не реальным, а идеальным, т.е. обретающимся вне того мира, который он упорядочивает. Это и есть идеальный государь, идеальный царь, идеальное государство и т.д., т.е. земной бог. Такие ожидания никогда не оправдывались и никогда не оправдаются, ибо это абсурдные ожидания. Если порядок вне меня, если он отчужден от меня, то этот порядок и есть порядок хаоса, только глобального. Кто же не понимает простой истины, что все мы человеки? И если «бога» нет в каждом из нас, то не будет его и вне нас. А что происходит с миром, когда капитал становится глобальным? – Об этом можно прочитать в хорошей книге А.В.Бузгалина и А.И.Колганова «Глобальный капитал».5

Теперь вторая «аксиома от авторитета». Этот авторитет – М.С.Каган. Как и в предыдущем случае, мы ограничимся простым цитированием М.С.Кагана и цитирующего его В.Ж.Келле, так что это опять цитата в цитате (своими словами передать то и другое просто не беремся).

«Одна из редких статей на эту тему («духовного производства» — Л.Н.) принадлежит М.С.Кагану. Автор придерживается принятого в тех условиях (80-е гг.) понимания духовности, но вносит в него и свой вклад. Он проводит мысль, что сознание и духовное не синонимы, что духовное – продукт не только интеллектуальной, но и других видов психической деятельности, включает в себя рефлексию, самосознание, ценностное отношение к реальности. Анализ «духа», «духовности» ведется им в системе нравственных, философских, психологических понятий…Дух проявляет себя как «сила истинной социальности», принципиально отличающая человека от животного, как психическая деятельность человека «в ее целостности, в реальной полноте охватываемых ею способностей, сторон, уровней, механизмов».6 Для него духовность – атрибут человека как субъекта, а бездуховность – признак утраты личностью ее субъектных качеств, ее вырождение. По большому счету это именно так». По малому тоже, — добавим мы.

Попробуем во всем этом разобраться, поищем «клад» во «вкладе».

1. Сознание и духовное не синонимы. В таком случае синонимы духовное и бессознательное. (Или и здесь есть «нечто третье»?). Этот «вклад» сделан задолго до Кагана, хотя в масштабах истории не так и давно. Это иррационализм – последнее слово «неклассической философии» и психологии тоже). Этот тезис направлен против мысли о человеке как существе разумном. Но если мы согласимся с этим, то последний тезис об отличии человека от животного и о вырождении личности окажется неверен: вырождение и есть превращение в нечто бессознательное, т.е. в пенькоподобное.

2. Духовное – продукт не только интеллектуальной, но и других видов психической деятельности. Ну а этому «вкладу» сколько тысяч лет?

3. Анализ духа ведется в системе нравственных, философских, психологических понятий… Этот «вклад» несколько посвежее, но все равно достаточно древний.

4. Духовное включает в себя рефлексию, самосознание, ценностное отношение к реальности. Стоп! Ну а «рефлексия», а тем более «самосознание» — это что такое, не «синоним» ли сознания? Тут мы вернулись к самому началу – к «со-знанию», из которого удалено «знание».

Остались «ценности». Ценность – категория практического разума, но разума! – Несколько «детских вопросов»: «Ценность» предполагает выбор или нет? Если не предполагает, то о субъекте и речи быть не может. А если предполагает выбор, то какой? Случайный, как при бросании монеты («орел» или «решка») или необходимый? Но при бросании монеты «выбор» — «решение» монеты, а не субъекта. Последний просто «делегирует» монете свою ответственность. Остается выбор необходимый. Но если уже исключен детерминизм и случайность, то что нам остается? Только одно: признать разумность выбора. Буриданова ослица умирает от голода потому, что ее слишком долго обучали теоретики, очень уважающие «идеализации». Она предполагает, что оба пучка сена равноценны. Но такого в реальности не бывает. Реальная ослица не умрет от голода потому, что может оценить объекты выбора, а может оценить потому, что кое-что все же знает, т.е. отражает. Поэтому она поступает в данном случае «разумно» и не умирает от голода. Единственное, что может погубить ее – так это глупость, т.е. идея выбора, исключающего знание. Так что ценность – это все же гносеологическая категория и без гносеологии нечего делать и в аксиологии. Дело не в выборе, а в том, что именно мы ценим и за что. Но и без аксиологии в гносеологии делать нечего: разве истина не ценность? Разумность выбора и предполагает познание и внешних обстоятельств и целей самого субъекта. А цели выстраиваются в некую иерархию, то есть предполагают различение разумных целей от неразумных, достойных от недостойных, стало быть истинных от ложных. Разумные цели – это когда мое «хочу» согласуется с «могу», т.е. с объективными обстоятельствами. Не разумные – те, что не соответствуют объективному порядку вещей, целому, т.е. ложные. Глупость через цепочку вселенских причинно-следственных связей возвращается к субъекту в виде возмездия и поражает неразумную голову. Это скорпион, умерщвляющий себя, или змея, кусающая себя за хвост – древняя метафора глупости и мудрости. Мудрость поэтому и есть знание, примененное к человеческим действиям. Это и есть ценности. В противном случае…они что – встроены в затылочную долю мозга?

5. Психическая деятельность человека «в ее целостности, в реальной полноте охватываемых ею способностей». А что сообщает целостность этому разнообразию способностей? Разве не познание и не самопознание? Чем отличается психика человека разумного от психики «психа»? Разве не тем, что у первого эти способности сфокусированы на одном деле, на одной цели, а у второго все они – «растопыркой» и в полном диссонансе с реальностью? Целостность разнообразию сообщает разумность. Даже глаз человека разумен, иначе простейшее зрительное восприятие не было бы целостным, константным, интегрированным в единый образ, «Gestalt».

6. И последнее – «сила истинной социальности». Вот это более похоже на «вклад». Социальность – тут не сотрудничество, не реальная интегрированность действий и способностей на общем деле, а – «духовные скрепы». Но это мы уже обсудили.

Мы не стали бы тратить слова и время (свое и читателей) на все эти «ноу-хау», если бы речь не шла о некоей общей «парадигме» нынешнего теоретического «менталитета». Общая его черта – разграничение, рассечение единого, живого и изоляция того, что получено посредством рассечения. Разум рассекается на теоретический и практический, практический отсекается от интеллекта, знание от сознания, ценности от знания, гносеология от социологии (и истории), истина от ценности, духовное производство от материального и т.д. Поскольку дух уже отсечен от сознания и интеллекта, то «сила истинной социальности» — сила бессознательного.

Так куда же клонит «парадигма»? – К иррациональности, к идеологии как религии бессознательности.

Неистребимая страсть все различать, рассекать, разделять, разграничивать и делать из полученных таким способом препаратов «явления разной природы». Рассеките одушевленное на две половинки и получите обездуховленное «тело» и бестелесную «душу». А потом будете мучиться, соединяя несоединимое, и утешать себя тем, что это неразрешимая проблема - тайна.

Вот и В.Ж.Келле различил, разграничил и разделил культуру на интеллектуальную и духовную, получив «явления разной природы», прописал в первой истины, во второй – ценности, соотнес с первой гносеологию, со второй – аксиологию. А затем в типично либеральной манере стал убеждать, что надо, де, учитывать как первое, так и второе, чтобы и «интеллектуалы» (сциентисты, технократы, прагматисты, утилитаристы, позитивисты) были сыты и «антиинтеллектуалисты» (ницшеанцы, виталисты, экзистенциалисты) были целы. И то, и се, и «богу – свечка, и черту – кочерга», «ни богу — свечка, ни черту – кочерга». Идеал либерала и в теории и на практике – «не рыба, не мясо». Либеральная «мягкость» — это «толерантность», «плюрализм»: и вы правы, и вы правы – отчасти. Поделили истину на кусочки и – «каждому свое».

Нет, В.Ж.Келле не прав, приписывая марксизму «односторонность» и помещая его в колею Просвещения, взбесившегося, самоуверенного, самовлюбленного индивидуального рассудка. Сегодня этот рассудок породил племя «правдоискателей, осквернителей-гробокопателей, исторических толкователей», о которых писал один хороший поэт. Эти «толкователи» для всего в истории имеют мерку в своей голове, как и «клиент» сапожника, имеющий мерку в своей стопе, но «шить сапоги» они не умеют. Они – резонеры, их «муза» — праздношатание мысли. Именно поэтому, писал Гегель, они так легко судят и о философии, и о религии, и об истории. Чего же проще? – Мой рассудок, как и моя стопа, всегда со мной. В.Ж.Келле опять прошел мимо одной «тонкости», в которой вся суть. Гегель смеялся над самовлюбленным и самодовольным «разумом» реформаторов и революционеров, полагавших, что мир погряз в неразумии и что действительность следует перевернуть и поставить с ног на голову, на «разумную голову», т.е. привести ее в соответствие с тем разумом, который они имеют в своей просвещенной голове. «А если этот разум-то – глупый, что тогда?» — спрашивает один толстовский персонаж во «Власти тьмы». А в самом деле, что тогда? Тогда – ад. «Дорога в ад вымощена добрыми намерениями», — любил повторять Гегель. Вмешательство доброго сердца, руководствующегося субъективным разумением, в сложную механику жизни, превращается в «безумие самомнения» и оказывается грехом этого сердца. «Просвещенный разум», взирающий на мир с высоты своей индивидуальной колокольни, и превращает жизнь в ад. Так «разум» Французской революции обернулся безумием террора: революция стала пожирать своих творцов. – «И се злодейская порфира на галлах скованных лежит».

Маркс крепко, еще в молодости усвоил гегелевский урок: «…мы выступим перед миром не как доктринеры с готовым новым принципом: тут истина, на колени перед ней! – Мы развиваем миру новые принципы из его же собственных принципов…Мы только показываем миру, за что собственно он борется, а сознание – такая вещь, которую мир должен приобрести себе, хочет он этого или нет». Вследствие этого критика действительности правомерна только тогда, когда она – выражение самокритики действительности, что и позволяет «связать и отождествить нашу критику с действительной борьбой».7 И еще: «Лишь тогда, … когда человек познает и организует свои «собственные силы» как общественные силы и потому не станет больше отделять от себя общественную силу в виде политической силы, — лишь тогда свершится человеческая эмансипация».8 То же самое и идеология – сила не истинной, а именно отчужденной социальности. Если под идеологией понимать организованную силу знания и сознания, а под «внесением» сознательности в «реальное движение» — пробуждение этой сознательности, т.е. родового начала в человеке, то эта идеология не противостоит познанию и рациональности, а составляет с ними единое целое. Можно и не отказываться в этом случае от термина. А если под знанием и идеологией понимать «явления разной природы», то такую идеологию следует отправить на свалку истории, где ей и дотлевать вместе с идеей непорочного зачатия и тому подобными мифами. Свой разум (и разум философии вообще) Сократ рассматривал не как творца истины, но лишь как «повитуху», оказывающую вспоможение при родах, как «майевтику». Это позиция и Маркса.

Даже Кант, тоже ограничивший знание, чтобы дать место вере, рассматривал «практический разум» все же как разум, т.е. как одну способность. Теоретический разум – это разум, примененный к объектам, практический – та же способность, примененная к субъекту. Выхолощенная рациональность – то же самое, что и выхолощенная ценность.

Несколько слов о затронутой выше теме «духовного производства». Само это словосочетание вызывает у меня, — как бы это сказать помягче? – изжогу. Столько было в свое время на эту тему написано! – Клондайк, золотая лихорадка. А дело-то вот в чем.

В эпоху и недоразвитого и развитого социализма принято было (иногда явно, иногда неявно) делить всех граждан на занятых производительным трудом (это рабочие, крестьяне, инженерно-технические работники) и занятых, скажем так, интеллектуальным трудом. Первые производили материальные блага, это, собственно, и считалось производством. А вторые производили…Что? – «умственные продукты». Соответственным было и отношение к тем и другим. Вторые – как бы неполноценные. Вот и нашли выход. У Маркса есть понятие «духовного производства». Прекрасно: вы заняты материальным производством, а мы – духовным! Мы – тоже «производители». Ваши продукты – предмет материального потребления, наши – тоже. Такой продукт как знания потребляется производительно, т.е. «вливается в труд моей республики» и «опредмечивается» в общем результате, скажем, – в самолете.

Однако вовремя спохватились: а ведь не все наши продукты «вливаются» в материальное производство. Кое-какие не вливаются, но потребляются. Это что такое? Это — «ценности». Если к вращающейся балерине нельзя подключить «динаму», то она вращается как бы бесполезно. Нет, сурово сказали некоторые теоретики духовного производства. Вращающаяся балерина не бесполезна. Она производит…удовольствие. Она – на сцене, потребители — в зале. Она производит предмет духовного потребления. А это – не знание, не интеллект, это – категория особая. Вот и разделили знания и ценности, интеллект и удовольствие, материальное производство и духовное, материальные блага и блага духовные. Там – пища, тут пища, только особая, духовная.

Забыли только об одном: и конструкторы с рабочими, и балерины с балетмейстерами производят не продукты, а полуфабрикаты. Забыли о тех, кто «учит летать самолеты». О воспитателе в детском саду, об учителе, о музейном работнике – о всех тех, кто доводит производство до его конечного результата, который оказывается и истинным началом. А они-то как раз и завершают производство, делают промежуточный продукт конечным. Самолеты сами не летают. Даже если это беспилотные самолеты: целеуказание дает им все же человек, а куда он нацелит беспилотный самолет – это зависит от того, человек он или людоед. Поэтому всякое производство знаний, как и производство «ценностей» есть «по большому счету» «производство человека», формирование и развитие его человеческих способностей.

Точно так же и балерина «производит» не танец и не «удовольствие». «По большому счету» ее конечный продукт – мы с вами, которые «ни ступить, ни молвить» не умеем. Разве слушатели не подпевают солисту, разве глядя на балерину, мы не повторяем невольно, «про себя», ее отточенные движения, разве мы не учимся этому?

«По большому счету», по Марксу, предмет художника, поэта, музыканта – не полотно и краски, не слова и звуки. Этот предмет – мы с вами. Они — ученые, художники, поэты, балерины…учат наш глаз, способный видеть прекрасное, наше ухо – способное улавливать гармонию, наше тело, способное балансировать на грани падения, наш разум, способный постигать порядок вещей во Вселенной. Продукт художника – не образ на полотне и не наше удовольствие. Его продукт — мы сами. Причем «мы сами» — это общее в особенном, родовое в индивидуальном, «наше» в «моем». И это «наше» — и продукт познания природы, истории, культуры и его предпосылка. Все это – самовозрастающее богатство, наращивание единого творческого потенциала, объединяющего и материальное и духовное производство. Это единое и есть человек как «родовое» творческое существо. Он же и начало и конец, возвращающийся к началу, экономики нового типа, в которой разграничение материального и духовного производства несостоятельно. Так вот: если самолеты сами не летают, то и пассажиры – тоже. Их возят, как мешки с картошкой. И сколько их ни вози туда-сюда, летать они не будут. Они – только потребители. Точно так же и потребители «удовольствий» сами никогда не полетят. «Производители» удовольствий тоже. Вот они и становятся обслугой «элиты» потребителей удовольствий. Тут «духовная пища» уже не претворится в творчество.

Высший закон практического разума у Канта – это закон предшествования всеобщего единичному, закон безусловного, категорического доминирования всеобщего надо всем единичным. Это и есть категорический императив: «Поступай так, чтобы максима твоей воли могла стать основой всеобщего законодательства».

Вот мы и вернулись к вопросу о том, а что следует ценить, т.е. к вопросу о содержании ценностей. Ценности определяют выбор, а в сфере морали выбирается всегда то, что соответствует не «моему», а «нашему».

Исходной проблемой у Маркса и стал вопрос о совместимости ценностей практического разума с истинами науки, т.е. вопрос о том, объяснимо ли моральное стремление ко всеобщему благу, мотивирующее нескончаемые попытки изменить мир, законами самого этого мира.

Объяснение мира во всей домарксовской философии всегда оказывалось его оправданием по схеме: «что поделаешь, такова жизнь». А жизнь была такова, что в ней всегда господствовало не общее, а частное, не родовое, а индивидуальное, не «наше», а «мое». В безъальтернативности такого миропорядка и усомнился Маркс, причем вслед за Гегелем. Гегель тоже сомневался в том, что высшим законом человеческого бытия является закон «духовного царства животных», которое он понимал как сферу безусловного господства частного интереса, как сферу «экономики», говоря по-нынешнему – «бизнеса», где человек для человека всегда только средство, но никогда не цель. Может ли желаемое одолеть сущее, хорошее «наше» — плохое «мое»? Если нет, то надежда на такое изменение мира есть утопия, пустое мечтание, «сон золотой». А положительный ответ предполагает иное понимание самого мира, такое «объяснение» его, которому не противоречит стремление изменить его. «Мы не говорим миру: «перестань бороться; вся твоя борьба – пустяки», «мир уже давно грезит о предмете, которым можно действительно овладеть, только осознав его»; «речь идет не о том, чтобы мысленно провести большую разграничительную черту между прошедшим и будущим, а о том, чтобы осуществить мысли прошедшего. И, наконец, обнаружится, что человечество не начинает новой работы, а сознательно осуществляет свою старую работу».9

Что же это за «предмет», что за «мысль», что за «старая работа»?

Речь идет о превращении изолированной особи или стадной особи в человека, в родовое существо, т.е. в такое, в котором «наше» составляет сущность «моего». Это уже не особь, не индивид. Это – личность. Вот это и есть «предмет». Выведение «моего» из «нашего» — это и есть «мысль», мысль морали, а превращение «нашего» в «мое» — и есть «работа». Обратим особое внимание на то, что это работа не только истории, но и природы. Последнее – это то, что только угадывалось Марксом и угадывалось лишь периферическим зрением. (Он и писал о том, что «разум существовал всегда, только не всегда в разумной форме»).10 Сегодня эта «работа» – в центре внимания.

Если бы живое существо, пусть даже примитивное, имело сознание и могло говорить, и если бы мы его спросили, что важнее, первичнее «мое» или «наше», оно ответило бы категорически: «наше». Инстинкт самосохранения, инстинкт выживания – мощнейшая сила жизни. Даже простенькая амеба бежит от опасности, стремится выжить. Но есть в живой природе сила сильнее и авторитетнее этой: инстинкт продолжения рода. Какое живое существо в ситуации выбора выберет «мое»? Нет таких существ! Все живое не задумываясь жертвует индивидуальным бытием во имя видового – «нашего». Лосось, проделав путь в тысячи миль, возвращается туда, где он появился на свет – в верховье бурной камчатской реки. Не останавливают его и пороги-водопады, и медведь-рыболов; вопреки и наперекор всему он возвращается к истоку, чтобы отметать икру и…умереть. И не просто умереть, но и обеспечить молодь протеинами своего мертвого тела. Воистину «смертию смерть поправ». «Жить смертью» — так этот диалектический закон сформулировал еще Гераклит. Вид живет смертью индивида. «Наше» сильнее «моего». «Мое» — это узелок на единой нити жизни. Что такое узелок, можно понять, только прослеживая единую нить жизни. Что такое нить, нельзя понять, разглядывая узелок. Разорвите эту единую нить, исчезнет и узелок, не будет и индивида.

Вот это и есть то, что можно было бы назвать разумом живой природы. И формула этого разума одна: выживание вида – условие и предпосылка существования индивида. Вид – сам «узелок» в биосфере. Можно ли это опровергнуть, хоть теоретически, хоть эмпирически? Пусть поклонники плюрализма покажут хоть один пример, опровергающий идею единой нити жизни!

То же самое и с моралью. Маркс назвал эгоистически-индивидуалистическое мировоззрение «зоологическим» и тем самым польстил ему. Такое мировоззрение ниже зоологического. Одуревшее «мое» эту нить и норовит разорвать на узелки. Результат будет только один – смерть, хаос. Ибо порядок это и есть большое в малом, «наше» в «моем». Это и есть человек не как индивид, а как личность.

Морали нет там, где доминирует «мое» — особенное, частное, индивидуальное, шкурное. Так что с моралью все ясно. И не надо «пудрить мозги» глямурной «мыслью» о «духовности». Это только косметика. Духовность – это всегда «наше», а не «мое. «Наше» — это единая нить и истории и природной жизни, «мое», т.е. единичность, это узелок на этой нити. Разрубите единую нить на узелки – воцарится хаос, т.е. смерть всего сущего. Молекулы выпадут из «ансамбля» и никакие внешние силы их уже не удержат. Развяжите узелок – поймете сущность и узелка и нити.

Что открыл Раскольников? А следующее: самый глубокий секрет культуры индивидуализма, тайну всех тайн: «Если Бога нет, то все дозволено». Ницше просто второй раз изобрел тот же велосипед: «Бог умер!» Значит человек и есть Бог. Высший порядок испарился как мираж, как сон, как утренний туман. И при свете дня четко обрисовалась формула нового порядка, индивида, равновеликого Упорядочивающему, Творцу, богоподобного индивида, чему диалектически соответствует образ ин дивидоподобного бога, строгого дедушки с бородой, восседающего на троне «в облаке румяном». Формула «Бог умер» имеет только тот реальный смысл, что во мне умерло «Мы», этот «ансамбль». И остался только «Я» божественный.

Ренессансный человек богоподобен. Более того, если он художник масштаба Леонардо, Микельанджело или Рафаэля, то он мог бы сказать Богу: твои творения прекрасны, но посмотри на мои – они еще прекраснее. Взгляни на мадонну, нежно прижимающую к себе самое дорогое – свое дитя. И тем же жестом, тем же (!) протягивающую его людям – на казнь, на муки, на растерзание, на позорную смерть! Укажи мне в серии созданных тобой и тиражированных тварей хоть одну такую! Но ренессансный человек – это не только Рафаэль. Это еще и Кондотьер, берущийся навести порядок где угодно – хоть во Флоренции, хоть в Америке, где он вырезал большую часть населения, а меньшую превратил в рабов.

Присмотритесь внимательнее к этому новому герою. Вы не видите ли в нем готовую эмблему «коперниковского переворота в философии» Канта? Нового монстра порядка. Трансцендентальный субъект, вносящий порядок в хаос ощущений, в пеструю и аморфную материю опыта, глину, творящий мир в своем воображении. Он подчиняется только себе, тому порядку, который дан в структуре чистого разума, индивидуального разума. Разум творит мир представления, мир и есть представление, и порождает этот мир представлений упорядочивающее Я, сверхпредставление. У Канта это «Я» еще нуждается в материале для творчества, а у Фихте уже нет. «Я» просто творит «не-Я» вместе с «вещью в себе». Но тем самым оно само превращается в вещь в себе: знает ли оно, что творит и, главное, почему творит. Индивидуалистический фундаментализм делает еще один шаг вперед. И этот шаг – Шопенгауэр. Мир как представление теперь предстает как воля, абсолютная воля и т.д. Чистый разум становится чистой же волей, чистая воля – чистым произволом, чистый произвол – властью хаоса. А где же порядок и упорядочивающий? Где он? Кто ты, упорядочивающий творец? Да ты сам воплощенный беспорядок, хаос, лишенный всякой идентичности – поток, становление, стихия, разрушение, «деконструкция», если использовать словарь философии постмодернизма.

Х Х Х

Главная идея «ура-либерализма» – идея свободы личности. Можно даже сказать, что это знамя его. Но это не его идея. Как и все остальное, она приватизирована либерализмом, объявлена, так сказать, его частной собственностью. Чужая идея при этом не могла не превратиться в свою противоположность: свобода личности стала свободой индивидуума. Этот подлог лежит в фундаменте всего сооружения философии индивидуализма, а вместе с ним и философии иррационализма.

Человек есть общественное, «родовое» существо. Все качества личности – это социальные качества, обретенные в общении, посредством общения и для общения. И в филогенезе и в онтогенезе человек не рождается личностью. Рождается живой индивид, личностью он становится в своем общественном бытии. Личность и есть наличный, «живой род», персонифицированная общность, уже, не завтра, а сегодня «обобществившееся человечество». Даже язык, с помощью которого индивидуализм организует свое мышление и повествует об уникальности «экзистенции» «городу и миру», есть фактически, не в теории, не в догме, не в утопии, а в реальности уже свершившееся «обобществление человечества». Это свершение и есть сущность человека, наличная, действительная для самой себя общность, не только и не главным образом в языке, но в совокупности всего того, что составляет содержание материальной и духовной культуры, «неорганического тела человека», включая и содержание самой «экзистенции». Более того: мир-то – «наш», а не «мой». Земля – одна на всех, небо – одно на всех, история – одна на всех. – «С каждой избою и тучею, с громом, готовым упасть, чувствую самую жгучую, самую смертную связь». «Точка зрения» марксизма и есть точка зрения человеческой сущности, вобравшей в себя «многое». Проблема в том, чтобы разрешить противоречие между сущностью и существованием.

Индивидуализм исходит не из индивида, а из его сознания, а оно и есть и по происхождению, и по содержанию не «мое», а «наше». Сознание даже самого крайнего, самого «крутого» индивидуалиста столь же невыводимо из его индивидуальности, как и сущность денег из природы золота. Сознание и есть поэтому не что иное, как осознанное общественное бытие, «пересаженное» в живое человеческое существо, в живую индивидуальность и «преобразованное» в ней. Преобразование это только в том и состоит, что и содержанием и формой спонтанной активности индивидуума становится коллективное, «наше» преобразуется, не утрачивая при этом статус «нашего». Это – нечто противоположное «приватизации». Способ, каким существует сознание, есть знание. Знание, войдя в «мое», не убывает, а прибывает в «нашем». Ставшее мотивом, содержанием и формой активности всего целостного, живого индивида знание уже не только интеллект, продукт, произведенный головой. Это «дух». Вот почему идеи – «это узы, из которых нельзя вырваться, не разорвав своего сердца».11 Сердца! А не головы.

«Точка зрения» марксизма – это точка зрения ассоциированных индивидов. Точка зрения индивидуализма – точка зрения диссоциированного, распадающегося человечества. Для того, чтобы распад имел место, должно уже существовать то, что распадается. Поэтому альфа и омега индивидуализма – самодостаточный, самодовлеющий, свободный в своей обособленности индивид – есть исторический общественный продукт противоречивой эволюции ассоциации, продукт отчуждения человеческой сущности, вытравливания «нашего» из «моего». Ведь только в обществе индивид и может обособляться. Но пуповину, связывающую «мое» и «наше», этот обособляющийся индивид разорвать не в состоянии. Эта пуповина и есть его сознание, понимание того, что он одновременно и нить и узелок. Что это, как не знание о том, что он конечен и одновременно бесконечен? Конечен, смертен как индивид, «Я», бесконечен как род, как «Мы», как «дух». Со-знание – это и есть два знания в одном.

Вот почему сознание обособившегося индивида тяготит его, оно – проклятие. Оно – лишнее. Вытравляя «наше» из «моего», индивидуализм не в состоянии сделать последний шаг – вытравить и сознание. Ведь это – то самое, на чем он стоит: сознание своей оторванности, отчужденности, враждебности «моего» «нашему», эта оторванность и составляет сущность его «экзистенции». Такое сознание естественно склоняется к бессознательности, к состоянию живого существа, не ведающего о своей конечности, к вещному, «бестиальному» существованию – к забвению. Это суть экзистенциализма. Все другое – только «бантики», украшения на кресте современности.

Принцип индивидуализма – единичность, отдельность, различие, особенность, своеобразие, оригинальность, элитарность, исключительность, а идеал – уникальность. На этой стежке-дорожке понятий запечатлелись следы хорошо известной логики. Ее принцип – исключение, а не включение. Она резюмируется в понятии «особь». Исключительные особи – «элита». Исключительное, отборное – не обязательно лучшее, наилучшее. Чаще всего оно как раз наихудшее. Шариковщина и элитарность – «близнецы и братья». Свободный индивид – это свободная особь, для которой свобода другой особи есть предел свободы собственной. Свобода особи не продолжается, не утверждается и не разворачивается в определениях свободы других особей. Она может реализоваться только в подавлении чужой свободы, в ее ограничении. Поэтому тоталитаризм – это вывернутый наизнанку индивидуализм, его идеал, его предельно индивидуальное выражение – абсолютный индивид. Именно поэтому он – тиран, насильник.

В фундаменте марксизма не как «идеологии», а как философии реального гуманизма, лежит простая, «ясная и отчетливая» мысль: история есть «становление природы человеком», индивида личностью, наполнения «моего» «нашим». Обнаружение этой «стрелы времени», вектора истории и составляет главное открытие марксизма. Эта стрела не столько предвосхищение будущего, сколько обнаружение тенденции прошедшего и настоящего. Вот чего и не хотят, и не могут понять оппоненты марксизма. Вот почему слово «утопия» не сходит с их языка. Именно это и не видят «в упор» — хоть кол на голове теши! Не потому ли, что с Марксом знакомились только по комиксам, в лучшем случае – по «Краткому курсу»?

Напомним еще раз: «…мир уже давно грезит о предмете, которым можно действительно овладеть, только осознав его…Человечество не начинает новой работы, а сознательно осуществляет свою старую работу». Да можно ли сказать яснее?

Мы намеренно обращаемся к самым первым выступлениям Маркса. Обращаемся к ним потому, что они – «истинный исток и тайна» философии подлинного, скажем так: личностного коллективизма в отличие от псевдоколлективизма «человековейника». Этот коллективизм не вне личности, но в ней самой. Именно он и делает личность субъектом, а не объектом манипулирования, управления, организации. Речь о том, чтобы субъект реализовал в своей деятельности коллективные силы и способности как свои собственные, «персональные» силы и способности, о том положении, в котором всестороннее развитие каждого не только в теории, так сказать, «в себе», но и эмпирически, практически, «для себя» станет условием всестороннего развития всех. Эти силы и способности по своей сущности являются коллективно-человеческими силами и способностями. Таковыми они и должны стать в эмпирическом бытии – в «существовании». Проблема не в том, чтобы наступить «на горло собственной песне», а в том, чтобы собственная песнь зазвучала на одной резонансной частоте с хором. А это зависит не только от певца, но и от хора.

Сказанным вовсе не развенчивается оригинальность таланта, уникальность гения, незаменимость личности. Просто потому, что уродство тоже оригинально и может быть даже уникальным, как «волосатый человек», которого показывали на ярмарках. Вопрос в том, что выражает оригинальность и чему служит уникальность, т.е. в чем ее смысл. Я вовсе не утверждаю, что содержанием «моего» должно быть среднестатистическое «наше». Такое «наше» — просто тиражированное «одно», совокупность безликих, одноликих или разноликих индивидуальностей. То «наше», о котором идет речь, — тоже одно, но другое. «Мы» — это племя, община, артель, команда, коллектив, сословие, класс, народ, нация, человечество. Это – целостность, «ансамбль». Это одно дело, одна работа, одна судьба, одна история. Я говорю только то, что в простейшем случае оригинальность нам ничего не стоит: она дана нам вместе с индивидуальностью, как дан нам наш своеобразный голос, неповторимый почерк или папиллярные узоры на подушечках пальцев – радость криминалиста. Такое «мое» так же мало связано с личностью, как безликое с «нашим». Ценность таланта определяется не отклонением от среднестатистической нормы, но и не близостью к ней. В первом случае она совпадала бы с ценой уродства, во втором – с ценой банальности. Оригиналы – это в лучшем случае «чудики», в худшем – шуты гороховые. Быть как все и не быть как все – это, по большому счету, одно и то же. Если моим голосом поет моя «оригинальность», то мое горло – просто дудка. Но когда слабый голос индивида выпевает ноктюрн целого – это «божья дудка». Это – Пушкин, Толстой, Гоголь, Достоевский, Блок, Есенин… Это Сервантес, Шекспир, Гойя, Гете… Таковы же и их герои: Дон Кихот, Гамлет, Фауст, князь Мышкин… Индивидуальность особи дается даром. Личности же она стоит огромного труда. Трудно попасть в самую сердцевину, в средостение исторически выстраданных чувств и мыслей народа, человечества, труднее, чем в яблоко на голове у сына. Это как раз то, что не всякий сможет. Поэт, художник, мыслитель выражает не «общее», а «всеобщее». Заставить прозвучать такое «наше» в «моем», лучше всех выразить его – это и есть уникальность личности, в этом и состоит подлинная, а не обезьянья оригинальность. Хриплоклокочущий голос Высоцкого – такой «дар», который с самого начала убил бы всякую мысль о пении. А он заставил петь этот голос… . Поэтому на вопрос о смысле оригинальности можно ответить словами Маяковского: «А вы ноктюрн сыграть смогли бы …на флейте водосточных труб?»

В фундаменте индивидуализма лежит противоположная аксиома: история есть вырождение личности в индивида, вытравливание «нашего» в «моем». Это – «стрела времени», но она обращена назад, в прошлое, вон из настоящего. «Стрела времени» марксизма указывает вектор: от особи, индивида к человеку, к личности; стрела индивидуализма – от личности к индивиду, к особи.

Резюмируя, следует сказать, что человек есть воплощенное противоречие – «диалектическое существо» (Э.Ильенков), оконеченная бесконечность, нить, завязанная в узелки. Это не симметричное отношение противоположностей: за дерзость оконечения бесконечного, воплощения «нашего» в «моем», персонификации «родовой сущности», заключения ее в индивидуальном «существовании», завязывания нити в узелки надо платить. Тут нет места для детской мысли о компенсации в виде утешительной иллюзии вечного бытия индивидуальности в «тамошнем» мире. «Мое» и «наше» не равновесны. Как в природе, так и в обществе доминирует «родовое». Доминирует, но не поглощает индивидуальное. Смерть – естественна для рода, но для индивида, имеющего сознание, она трагедия. Почему? Для индивида, особи она столь же естественна, как и для рода. А для личности – нет: вместе с «моим» умирает и «наше» — весь мир, который «во мне». Разве экзистенциализм открыл эту истину? Он только гипертрофировал ее, превратив личную трагедию во вселенскую.

Общественные качества и силы индивидуализированы, «наше» персонифицировано. Совокупность всех общественных отношений стала ансамблем этих отношений в личности.12 Уберите ансамбль, распадется и совокупность. Нет общества без индивида, но нет и индивида без общества. Одно сквозит и светит в другом. Здесь нет отдельностей. Каждая отдельность есть одновременно и целое, свернутое целое. Такая связь, диалектическая, самая прочная из связей. Это можно было бы назвать «принципом голографии»: в каждом осколке содержится картина целого. Целое дано в детали. Разотрите гидру в «пюре» – из каждой частички вновь возникает целая особь. В этом сущность отражения, сущность знания. Этим и отличается «истинная социальность» от стадности, от совокупности особей, связанных исключительно взаимной зависимостью, нуждой.

Все эти старые истины следует вспомнить, обращаясь к реальности наших дней. Один из фрагментов ее , один из фактов, «нагруженных» совсем не безобидным смыслом – постмодернизм. Ни с каких других позиций ни оценить, ни просто понять его невозможно.

Х Х Х

Истина индивидуалистического фундаментализма – хаос, отрицание индивидуальности, самого принципа индивидуализации. Постмодернизм беспощадно предъявил миру эту истину, и не только предъявил, но и воспроизвел западноевропейский индивидуалистический эксперимент на самом себе.

Именно поэтому постмодернисты подлинные клиницисты западной культуры. Психоаналитик в комфортной, «располагающей» обстановке внимательно и сочувственно выслушивает исповедь бредящего клиента. Выслушивает и ставит диагноз, опираясь на «понимание». Постмодернист прав: какое же это понимание, если ты не можешь войти в этот мир бреда? Что ты можешь понять, если сам не сошел с ума? Сойди с ума, и ты поймешь мои терзанья. Постмодернист не шутит. Он сходит с ума. Он не ставит диагноз, сидя на диванчике под зеленым абажуром и умненько наблюдая клиента. Он судит о состоянии, находясь в этом состоянии, и предъявляет свой диагноз наглядно, с высшей степенью достоверности, ибо он знает, что такое хаос. Он сам есть этот хаос. Он поставил эксперимент на самом себе и получил неоспоримое доказательство. Но поставив диагноз, он уже не может лечить. Он сам уже есть болезнь: индивидуализм, полагавший, что он и есть принцип упорядочения, обнажил себя и показал, что упорядочивающий принцип – это и есть беспорядок, Его Величество Хаос! В этом истина, смысл и предназначение постмодернизма.

В самом деле, как эволюционировало искусство последних полтора столетия?

Наивный реализм полагал, что красота и порядок – «там», в реальности, в природе, в жизни. Задача художника – заставить говорить саму реальность чистым, внятным, членораздельным языком искусства. Правда искусства – правда самой жизни.

А что есть жизнь? Вы найдете в ней столько же высокого, сколько и низкого, столько же прекрасного, сколько и безобразного, столько же порядка, сколько и беспорядка — как посмотреть, как взглянуть. И вот на первый план выходит видение, сначала просто импрессия, впечатление. В театре Станиславского — это драматургия «настроения». Художник и обязан передать это настроение, т.е. упорядочивающее «видение». Сначала мимолетность восприятия, которое и есть прекрасное, пойманное чувствительнейшим инструментом, глазом и всеми чувствами художника, прибором, способным вибрировать на резонансной частоте мгновения. Это остановленное мгновение, прекрасную, пленительную мимолетность художник и увековечивает. Но если бытие есть вечное исчезновение, становление, то упорядочивает это течение видение художника. Стало быть в нем начало порядка. Того самого, неповторимого порядка, который в реальности вспыхнул и исчез. А на полотне он, подобно мотыльку юрского периода, в капельке янтаря, стал вечен, навеки остановившимся мгновением.

Но импрессия стала экспрессией, теперь не мгновение запечатлевается на полотне в художественном порядке, а художественный порядок вторгается в жизнь, конструирует новую реальность. Пропустим необходимые ступени. Мы не пишем феноменологию искусства. Мы о другом. О порядке и упорядочении.

Уникальность момента – уникальность видения, уникальность видения — уникальность художника. Он, его неповторимость и есть тайна порядка. Не то, что он изобразил, а то, что есть он сам. Он узнаваем. Не порядок жизни узнаваем, нет. Узнаваем художник, узнаваем Пикассо. Это он, его уникальность и есть производящая причина – «causa efficiens» порядка. Он законодатель. Отсюда уже рукой подать до того художника, который сказал: я плюнул, и это и есть факт искусства, ибо я художник. Для этого плевок не обязательно должен быть художественным. Если плюнешь ты – это будет просто плевок. Если плюну я – произведение искусства, которое стоит больших денег. И вы, любители больших редкостей, купите этот плевок, как покупаете у моего собрата по ремеслу его экскременты в пробирочке с ценником. А что? Вы боготворили безусловную индивидуальность, высший принцип всякого порядка – покупайте уникальность. Вы этого хотели? – Получите. Переместив порядок целого и общего из объекта в субъект, превратив «наше» в «мое», вы и получили восхитительный, бесспорный, уникальнейший и омерзительнейший беспорядок. Вы мир вне вас расценивали как дерьмо. Вот и получите мое абсолютно уникальное дерьмо. Заплатите и успокойтесь: вы получили именно то, что хотели, что искали. «Кто ищет, тот всегда найдет»! Вам захотелось заглянуть в бездну? Предупреждали же, еще во времена Леонида Андреева: «Будьте любезны, не читайте «Бездны»»!

Где же, в какой момент произошло превращение объективного в субъективное, субъективного в индивидуальное, индивидуального в оригинальное, оригинального в элитарное, элитарного в…дерьмо? Там, именно там, где «мое» выперло из разумного порядка вещей и встало впереди «нашего».

Оставьте в стороне рекламные приемчики, жестикуляцию стиля, намеренные и точно рассчитанные непристойности, балаганный эпатаж и прочий «эксклюзив» постмодернизма – все, чем с давних пор пользуются зазывалы, снимите конфетную обертку. Внутри – самая суть. Какова она?

Очень скоро поймете: вас зазывают в анатомический театр. Войди и увидишь: выпотрошенные трупы, вывернутые наружу «секреты», изнанка всех традиционных истин и ценностей, хаос разъятых органов, распавшихся форм – Герника философии и эстетики индивидуализма, последний акт его всемирно-исторической драмы, ее Эпилог. Воистину Theatrum philosophicum – анатомический театр философии. Нет, не «философский театр», даже не исповедь. Это – театр смерти, гибели иллюзий индивидуализма, его посмертная анатомия. Вытравив «наше», умертвили и «мое».

Кривляющийся, подмигивающий, «подначивающий» стиль, вывернутые словечки, двусмысленности новояза, детские страшилки, мнимомудреные, мозгодробительные парадоксы, ловко камуфлированные софизмы, симуляция мысли, извилистая, пресмыкающаяся логика… . Здесь вы не найдете «ясности и отчетливости», благородной простоты классики. Здесь простота обряжается в сложность, здесь ряженая, «превращенная» простота. И все же она есть. Во всей поблескивающей неоновыми огоньками, обманчивой, мишурной, калейдоскопической сложности прячется простая мысль. Хаос слов и образов сам собой выстраивается в текст, в фосфорицирующую надпись: «Оставь надежду всяк сюда входящий». Но можно прочесть этот текст еще и так: «Мне отмщение, и аз воздам».

 

 

Опубликовано в журнале: «Альтернативы», 2008г, № 3.

 

1 Пригожин И., Стенгерс И. Время, хаос, квант. М.,Прогресс, 1994, с. 181.

2 Там же, с.8.

3 там же, с.9.

4 См. напр. Хазен А.М. Разум природы и разум человека. М. 2000г.

5 Бузгалин А., Колганов А. Глобальный капитал. М., УРСС, 2004, 2007.

6 Каган М.С. О духовном. Вопросы философии,1985,№ 9, с.93.

7 Маркс К. и Энгельс Ф. соч.изд.второе,т.1,М.,1954,с.381.

8 Там же, с. 406.

9 Там же, с. 381.

10 Там же, с. 380.

11 Там же, с.118.

12 Замена слова «ансамбль» (ensemble) оригинала словом «совокупность» если и «оговорка» переводчика, то фрейдистская.