Вход на сайт

CAPTCHA
Этот вопрос задается для проверки того, не является ли обратная сторона программой-роботом (для предотвращения попыток автоматической регистрации).

Языки

Содержание

Последние комментарии

Счётчики

Рейтинг@Mail.ru

Вы здесь

НАЦИОНАЛЬНАЯ ИДЕЯ: МИФ ИЛИ РЕАЛЬНОСТЬ?

Русский
Друзья «Альтернатив»: 
Разделы: 

 

Валерий БУШУЕВ

     Несколько лет назад, в разгар споров о том, нужна ли России своя «национальная идея», один мой старый университетский товарищ, известный сейчас сторонник либеральных идей, задал полный иронии вопрос: «А зачем она нам? Разве у Голландии или Новой Зеландии есть своя национальная идея?» Вопрос повис тогда в воздухе. Сейчас, после выхода в свет чрезвычайно емкой, насыщенной исключительно интересной и полезной информацией по этому поводу коллективной монографии российских ученых[1], такой вопрос не только не остался бы без ответа. Мой товарищ, вероятнее всего, просто не стал бы его задавать. Дело в том, что авторы этой книги убедительно, проявляя глубочайшее знание предмета, показывают: нет и не было в мире страны и народа, у которых в той или иной форме не существовало бы своей «национальной идеи», то есть идеи, отражающей коренные интересы определенной национальной общности. При этом вовсе не обязательно та своего рода политическая философия жизни, которая вдохновляет на протяжении столетий развитие каждого народа, носит название «национальной идеи».

     Не избалованный работами по этой тематике читатель узнает о генезисе и перипетиях развития «национальной идеи» в странах, провозглашаемых нашими «демократами» и «либералами» идеалом для России, — Франции, США, Великобритании, Германии, Италии, Франции. Ознакомится с метаморфозами становления «национальной идеи» в регионах и странах, освобождавшихся в разное время от формальной или фактической зависимости от ведущих держав мира, – Латинской Америке, арабском мире, Японии, Китае, Индии, а также Израиле. С огромным интересом откроет для себя то, как обсуждается и развивается «национальная идея» на пространствах прежнего «мира социализма» — в Польше, Сербии, на Украине, Балканах и Кавказе. Но, конечно, наибольшее внимание читателей привлекут демонстративно полемические главы, посвященные нашей собственной стране: «Русская история как “Русская идея”» (Ю.С. Пивоваров),  «Призвание России» (М.В. Ильин), «Национальная идея: “текущий момент”» (Ю.С. Оганисьян).  

     Как замечает во вводной статье «Миф истории и история мифа» А.М. Салмин, «не оправдались надежды “демократов” начала 1990-х гг. на то, что в основу национальной идеи могут лечь такие лозунги, как “демократия и рынок!”, “обогащайтесь!”, или “вперед, на проторенный другими путь!” (такова квинтэссенция множества конкретных слоганов тех лет). К концу 1990-х гг. уже не только слово “патриот”, но и нелепое словосочетание “национал-патриот”, перестают быть пугающими и ругательными даже для большинства “демократов”. И тема патриотизма, как естественной, не придуманной национальной идеи начинает звучать все громче… Популярными становятся темы защиты и распространения русского языка, развития высокой русской культуры, приобретшей в ХХ в. мировое значение, возвращения к культурным корням (включая, разумеется, православную составляющую культуры), особенно же – “народная” темарусскости, как образа жизни, автономного в отношении национальности, этничности, конфессиональнойрням (включая, разумеется, православную составляющую культуры), особенно же — сокой русской культуры, приобретшей в ХХ в. дока принадлежности и отчасти даже – языка» (стр.7-8).  

     По словам Салмина, идеологема гражданской нации, доминировавшая в начале 1990-х гг., обнаруживает свою «изнанку» — архетип общности, созданной и объединяемой культурой как современной, так и традиционной. Мысль о том, что удастся создать «с чистого лица» гражданскую нацию, игнорируя культурную составляющую, была, конечно, наивной – как, впрочем, и многое другое, что попытались внести в нашу жизнь «демократы» и «либералы». Ничего подобного невозможно обнаружить ни в одной стране, где наличествует развитое представление о гражданстве и существует высокая культура. И совершенно естественно, что в сегодняшней России место прежней, коммунистической мифологии все активнее занимает вовсе не идея гражданской нации, а мифология патриотическая, отраженная, в частности, в идеологии «культурной нации». 

      НЕЛЬЗЯ не согласиться с мнением одного из составителей и авторов этого труда, известного историка и политолога Ю.С. Оганисьяна относительно резонанса национальной идеи в политической и духовной жизни постсоветского общества. Анализируя текущие процессы в политической и духовной жизни современной России, он подчеркивает важнейшее обстоятельство, игнорируемое нынешними неолиберальными идеологами и политиками: из национальных ценностей ни в коем случае нельзя исключать те, которые возникли, сформировались в СССР. Тем более, что самые значимые из них, подобно библейским заповедям, лишь меняя название, сохранялись в массовом сознании и при царском, и при советском режимах. Я полностью разделяю его уверенность в совершенной несостоятельности попыток опорочить такие понятия советского времени, как «дружба народов», «коллективизм», «интернационализм» и т.п. Дело в том, что каждое из этих понятий обозначает еще и традиционные духовные ценности российского общества: национальную терпимость, общинную взаимопомощь,  открытость внешнему миру.    

     Ссылаясь на данные об идеологических предпочтениях россиян, полученные в ходе крупномасштабного всероссийского исследования «Русская самотождественность и новые ценности», Оганисьян приводит такие сведения: 73,3 процента опрошенных не согласны с утверждением, будто «во всей 70-летней истории СССР найдется мало того, чем можно гордиться»; для 64,8 процента характерно ощущение причастности к большой общности, идентичности с великим народом – советским народом. Один из крупнейших отечественных социологов Ю. Левада, обобщая проводившиеся в течение 1989-2003 годах опросы по программе «Советский человек», тоже пришел к заключению, что изменения «на массовом уровне не привели к принципиальным переменам в представлениях людей о ценностном нормативном строе социальной жизни». Поэтому, считает он, можно и сейчас говорить о судьбе характеристик «”человека советского” в постсоветских условиях».

     Основываясь на этих и других исследованиях, Оганисьян констатирует: «большинство российских граждан, как 10 или 20 лет назад, живут не в соответствии с навязываемыми новым социальным порядком, телевизором и прочими СМИ нормами, а в том ментальном, нравственном пространстве, которое оно продолжает воспроизводить согласно нормативно-ценностным представлениям, сложившимся в обществе до постсоветских перемен» (стр.588).

     Другие данные, пишет он, показывают, что искусственное внедрение в массовое сознание россиян принципов западных форм собственности, демократии и морали малоэффективно. Над их сознанием по-прежнему довлеет идея общественной собственности на средства производства. По мнению большинства опрошенных, в системе материального производства, финансовых и интеллектуальных услуг должна доминировать государственная собственность. Для них право само по себе является гарантом цивилизованных отношений в сфере частной собственности, поскольку соблюдение законов лишено государственной гарантии.

     Оганисьян с полным основанием называет несостоятельными и аморальными  попытки нынешних политиков и СМИ оправдать – в том числе и с помощью псевдоисторических аргументов – скоротечное и фактически нелегитимное обогащение новой российской буржуазии и высшей бюрократии. Он отвергает утверждения о том, становление капитала происходить и не может, что в других странах первоначальное накопление капитала шло точно таким же путем и было несовместимо с моралью, совестью, законом.

     Называя это безбожным враньем, Оганисьян замечает: «В странах Запада первоначальное накопление происходило в течение столетий, а не нескольких лет, и породило отнюдь не только культ мамоны, но и несовместимые с ним интерпретации евангельского нравственного учения, которое осуждало служение золотому тельцу[2]. Католицизм запрещал ростовщичество; протестантизм, хотя и не осуждал обогащение путем честного труда, сосредоточивал тем не менее внимание на том, как используются деньги, куда и на кого они тратятся. Самодовлеющий смысл обретал труд, а не потребление. Исключительно строгие нормы нравственности сложились и в ходе формирования крупных капиталов в России, где многие из них создавались поколениями старообрядцев с их аскетическим жизневосприятием. Да и классики дореволюционной политэкономии не мыслили экономику, рынок вне духовных, нравственных коллизий. Апологетам российского либерал-реформизма, ввергнувшего национальную экономику в необузданное расточительство и самоедство, стоило бы вспомнить слова П.Б. Струве о том, что “у колыбели капитализма стоит воздержание”, что здоровая экономика – производное от морали и духа» (стр.589).  Ясно, что современный российский бизнес ни в коей мере не отвечает всем этим принципам.           

     НЕ ОДНО поколение российских мыслителей и общественных деятелей с давних пор обосновывает принципиальную несовместимость российского менталитета, российских традиций с капитализмом и западной демократией. Идеи такого рода нашли широкое отражение в книге.

      Вряд ли есть необходимость напоминать хорошо известные со школьной скамьи и досконально изученные воззрения таких наших великих мыслителей революционно-демократического толка, как А. Герцен, Н. Чернышевский, П. Лавров, М. Бакунин, П. Ткачев (и целой плеяды их последователей). Они отвергали саму идею прогрессивности и неизбежности для России капиталистического этапа развития и связывали все свои надежды на будущее страны с социализмом, впрочем, толкуемым каждым из них по-своему. Но даже и среди тех, кого обычно принято относить к числу либералов,  бытовали, по меньшей мере, сомнения относительно целесообразности развития в России капитализма и западных образцов демократии.    

     Еще в 70-80-х годах ХIХ века поныне считающийся либерально настроенным правовед К. Кавелин, формулируя свою концепцию «самодержавной республики», обращал внимание на то, что русский народ «убережен судьбою от принципов римских» — то есть от институтов частной собственности и правовых принципов, составляющих основу капитализма. Призывая к созданию нового политического строя – «самодержавной республики», — Кавелин видел его задачу в проведении социалистических преобразований в России. В анонимно изданной в 1880 году в Берлине работе «Разговор с социалистом-революционером» он обрисовал черты этого «небывалого своеобразного политического строя». Будущая Россия представлялась ему в таком, на сегодняшний взгляд, смутном виде: «Я начинаю с крестьянской общины, вполне автономной во всех делах, до ее одной касающихся; затем союзы общин уездные и губернские или областные со своими выборными представительствами; а целое завершится общим земским собором под председательством самодержавного, наследственного царя».

     Комментируя в книге воззрения Кавелина, Ю.С. Пивоваров замечает, что в его социально-политическом кредо «нет места традиционно-либеральным идеям и ценностям: разделению властей, конституционному государству, частной собственности, плюрализму социальных групп и т.д. Напротив, всему этому объявляется война не на жизнь, а на смерть… [В основе его программы] – социалистически-общинный уклад, пронизывающий Русь по всей социальной горизонтали, и самодержавие, организующее принцип властной вертикали. Причем социалистически-общинный народ “самодержавен”, самодержавие – “народно”… Нельзя не заметить, — пишет далее Пивоваров, — что кавелинский идеал фактически реализовался в социально-властном устройстве СССР. Это была “самодержавная республика” (кстати, это невероятное словосочетание ”выныривает” из глубин народного сознания в 1917 году; по воспоминаниям одного западного дипломата, солдаты на митингах требовали создания “республики во главе с царем” или “самодержавной республики”). Безусловно, система Советов (“союзы общин уездные, губернские или областные со своими выборными представительствами” – внизу и “общий земский собор” – пленум ЦК плюс Верховный Совет – во главе) была народна, а сам советский народ самодержавен, т.е. социалистичен. Недоработали, правда, по линии неограниченной власти генсека-царя. Она так и не стала наследственной…»[3] (стр.496-497).

     Специально следует остановиться на столь же подробно разбираемых в книге идеях, высказывавшихся в конце 20-х годов ХХ века в эмиграции полузабытым ныне теоретиком государства и права, философом Н.Н. Алексеевым. Они очень перекликаются с сегодняшними спорами о прошлом и будущем России. Квалифицируя в работе «Русский народ и государство» политические воззрения нашего народа как «примитив» (древнее русское народоправство, общая сходка, вольница, казацкие общины и т.п.), Алексеев подчеркивал, что тот «глубоко жил в русских народных массах и бессознательно определял политические судьбы России. Действенная сила “примитива” этого обнаружилась в 1917 г. – в момент полного разрушения старого государственного порядка… Русская интеллигенция пыталась построить на развалинах империи новое демократическое здание в европейском стиле, но широкие народные массы оказались равнодушными к этому предприятию. И понятно: западная демократия выросла из глубины религиозных эмоций, воспитанных реформацией; у нас же этих процессов не было, народ наш по-другому верил и воспитал в своей душе другое понятие о политической правде».

     Как указывал далее Алексеев, «принесенный к нам западный марксизм нашел широкое распространение только потому, что он соответствовал глубоким народным настроениям». По его словам, большевизм «привился» в России не потому, что он принес народу новую правду, а благодаря заложенной  в нем старой правде. «Однако большевизм принес и нечто свое и новое. Если бы Пугачев в 1773 г. разбил империю, его социально-политическое бессилие обнаружилось бы в несколько дней. Ибо ни в его социальных мероприятиях (“воровство”, “черный передел”), ни в его политической программе (“самозванство”) не было ничего практически действенного. Большевики, осуществившие дело Пугачева в 1917 г., “воровство” превратили в коммунистическую систему и на место казацкого царя поставили советский строй. Что касается до этого последнего, то сила его обнаружилась главным образом в том, что он на место непосредственной казацкой демократии поставил своеобразно построенное народное государство, опирающееся на сочетание диктатуры с народным представительством. Диктатура… была идеей старой, представительство – элементом совершенно новым. Русский народ идеи представительства не понимал, она не привита была ему религией, как в странах, переживших реформацию, где она родилась из церковного устройства реформированной религиозной общины. Русскому народу в широких массах она была привита не Государственной думой, но “советами”».

     Будучи противником сталинского «коммунизма», Алексеев предрекал его неминуемый крах. Но при этом полагал, что при рождении чего-то нового, отличного и от царизма, и от Советской власти, свойственный русскому народу глубинный политический «примитив» сохранится. По его убеждению, «возобладавшие в 1917 г. идеи демократии, диктатуры и социальной справедливости как-то должны остаться и стать основами будущего периода русской истории».

     Особенно актуально звучат сегодня высказанные Н.Н. Алексеевым в работе «На путях к будущей России. (Советский строй и его будущие возможности)» (1927) мысли о социальной и моральной несостоятельности капитализма и неприемлемости его для русского человека – прежде всего, в силу его исконного стремления к правде, к «государству правды». «Сила советского государства заключается в том, что оно своею целью поставило решительную борьбу с капитализмом; объявило себя… “государством правды” и заставило многих поверить в то, что оно действительно есть “государство правды”. Поэтому идейно победить коммунистическую власть  может не “государство факта”, а какое-либо другое “государство правды”. Иными словами, такое государство, которое также поставит своею целью борьбу с капиталистической эксплуатацией, но во имя иных, не коммунистических целей и другими, не коммунистическими средствами» (курсив мой. – В.Б.). Трагедия сегодняшней России и заключается в том, что руководители страны, пришедшие на смену исчерпавшей себя сталинской модели извращенного социализма, оказались не способны осознать этой простой, казалось бы, истины. Наступая на  грабли, которые так больно ударили по их многочисленным предшественникам,  они опять попытались – и сейчас пытаются – навязывать России чуждую ей систему, отказываясь при этом от испытанных временем российских образцов…       

     К этому можно было бы лишь добавить, что не менее определенно свой скепсис в отношении перспектив «строительства капитализма» в России высказывают и современные авторы, весьма далекие от симпатий к какой бы то ни было разновидности социализма. Так, известный американский социолог А. Этциони пишет в недавно вышедшем в свет фундаментальном исследовании, что успешное функционирование свободной рыночной экономики предполагает обязательно наличие неких правовых, а также нравственных и социальных основ. «Чтобы капитализм заработал эффективно, необходимо подавлять взяточничество, коррупцию и непотизм – с помощью закона либо, что еще лучше, самоограничения, основанного на нравственных нормах. Уважение к праву владеть частной собственностью и управлять ею не возникает само собой. Оно также не порождается и не поддерживается самим рынком. Простые граждане и капитаны промышленности должны изначально обладать склонностью к накоплению и вкладывать в дело больше средств, нежели они тратят на потребление, — что, как и было показано Максом Вебером, и составляет дух капитализма. К такому поведению их подталкивают нравственные убеждения, а не перспектива высоких прибылей… Современное хозяйство не может эффективно функционировать, если его участники не уважают закон и не доверяют друг другу. Кроме того, общество должно быть защищено от рыночных эксцессов, в противном  случае оно утратит свою легитимность»[4].

       Нет нужды напоминать, что ни одного из этих условий нормального существования и развития капитализма нет в современной России, и их возникновение маловероятно и в будущем… Все это дает историку и политологу В. Соловью основание придти к такому заключению относительно ситуации в сегодняшней России: «В историческом плане речь идет о провале самой идеи российского капитализма. Ведь капитализм – это не рынок, это игра множества социальных и политических игроков, независимых от власти. Теоретически такие игроки могли возникнуть из системы частного предпринимательства. Могли, но не появились и больше уже не появятся. Отныне сфера политики всецело монополизирована государством, и тот, кто покусится на его право единолично властвовать, рискует расстаться не только с состоянием, но и со свободой. Пример М. Ходорковского – другим наука.

     В современной России происходит возвращение к большому стереотипу русской истории, когда власть, подобно солнцу, находится в центре политики и экономики, вообще всего и вся, а остальные силы – существуют постольку, поскольку им позволяют существовать в тени власти и светить ее отраженным светом… Принципиальная проблема – сохранится ли вообще в России крупный бизнес? На сегодня его существование не имеет никаких экономических и социальных оправданий и поддерживается лишь желанием чиновничьего сословия быть в доле. Или, говоря цинично, разбогатели, дайте разбогатеть другим. Причем степень свободы частной экономики напрямую зависит от конфликтов в высшем эшелоне российской власти. Это подается как усиление государства, как создание системы государственного капитализма. Забываются слова политика начала прошлого века, что от государственного капитализма до национализации лишь один шаг. А вообще параллели с Россией столетней давности приобретают все более рельефный характер»[5].

     ХОТИМ мы того или нет, в любой дискуссии о национальной идее в той или иной форме неизбежно всплывает вопрос о нашей цивилизационной принадлежности,  о том, чем является Россия – частью Запада, Востока или же неким синтезом отдельных черт того и другого. Споры на эту тему идут уже не одно столетие, и наверняка продолжатся и в дальнейшем.

     Больше полувека назад, сразу после окончания Второй мировой войны, русский историк и философ Г. Федотов опубликовал в эмиграции статью «Россия и свобода». Он раскрыл в ней тяжелейшее наследие нашего прошлого — «византизм» с его «тоталитарной культурой», двухвековое ордынское иго, «духовное монгольское завоевание», крепостная неволя, ничем не ограниченная царская власть. И приходил к горькому выводу: «Весь процесс исторического развития на Руси стал обратным западноевропейскому: это было развитие от свободы к рабству». Воплощение наиболее примитивных, заскорузлых черт политической, социальной, духовной неразвитости ученый усматривал в Московском царстве.

     Петровские реформы затронули лишь верхушку российского общества, практически не сказавшись на жизни большинства населения. «Стало давно трюизмом, — писал Федотов, — что со времен Петра Россия жила в двух культурных этажах. Резкая грань отделяла тонкий верхний слой, живущий западной культурой, от народных масс, оставшихся духовно и социально в Московии». Из сожительствовавших в России двух разных культур, по его словам, «одна представляла варваризированный пережиток Византии, другая — ученическое усвоение европеизма». Это резкое разделение общества на два трудно совместимых друг с другом начала, не говоря уже о колоссальном социальном расслоении, почти непреодолимых сословных перегородках, в полной мере сохранялись в канун потрясших Россию революций и во многом явились их причиной.

     Но Федотов говорил не только и не столько о «тоталитарной культуре», сколько о противостоянии и «сожительстве» в России двух культур — византийской и европейской, азиатчины и западничества, о несовместимых ориентациях различных представителей правивших в стране классов и социальных слоев, отдельных ее правителей. Какова связь между выбором той или иной ориентации и упорным сохранением в России на протяжении всего ХХ-го и первых лет ХХIвека царистской модели общества, продолжением имперской политики царизма?

     Альтернативу царистской модели, явственно отдававшей азиатчиной, искали в Европе и Василий Голицын при царевне Софье, и Дмитрий Голицын при Анне Иоанновне, и Никита Панин при Екатерине, и Новиков, и Радищев, и Сперанский, и Чаадаев, и Пушкин, и декабристы, и петрашевцы. Убедившись, что эта модель не только не работает, но и обрекает страну на отставание, поражения в столкновениях с Европой (позорный финал Крымской войны, приведший к самоубийству Николая I, воплощавшего в своей политике все пороки самодержавно-бюрократического правления), о преобразованиях стали задумываться и в императорской фамилии. Лучший пример – Александр II, как и его августейший братец Константин Николаевич. Естественным продолжением исканий на пути выхода из векового конфликта стали и реформы Витте и Столыпина, половинчатость и незавершенность которых, как и панический страх двух последних самодержцев перед любыми переменами, привели в конечном счете к Февралю и Октябрю 1917-го.

     Антагонизм Востока и Запада в российском национальном сознании носит гораздо более глубокий, фундаментальный характер, чем это иногда представляется, и, к сожалению, вряд ли когда-нибудь удастся преодолеть его в полной мере. Корни противоречий, судя по всему, в том, что мы приняли христианство в его восточной, византийской ипостаси, а жить с петровских времен пытаемся, беря за образец для подражания нормы и установления, рожденные на почве западного, римского христианства, западной культуры.

     Присущие нам самообман и раздвоение проистекают, видимо, и еще из одной причины. Когда даже предельно европеизированные японцы или индийцы, арабы или африканцы смотрят на себя в зеркало, у них нет никаких иллюзий в отношении того, что ни при каких условиях ни они сами не могут считать себя европейцами, ни тем более считаться ими в Европе. В силу совершенно определенных расовых отличий они должны оставаться самими собой и ими остаются, даже нося европейскую одежду и свободно владея европейскими языками. Мы же, глядя в зеркало, воображаем, что и в самом деле являемся стопроцентными европейцами, и всячески пытаемся убедить в этом всех других. На самом деле, однако, право в полной мере относить себя к европейцам – не в расовом, конечно, отношении, а в силу наших психологических, ментальных, духовных особенностей, усваиваемых с молоком матери традиций, – мы, увы, утратили со времен ордынского ига.

     Для каждого, кто хоть немного знаком с нашей историей, хорошо известно, что с тех времен Россия против своей воли на многие столетия оказалась оторванной от Европы и фактически привязанной к Азии. Да, конечно, передовые силы, лучшие, прогрессивные умы России с давних пор стремились и стремятся на Запад, в Европу, ощущая свою неразрывную связь с европейской культурой, стараясь во всем походить на европейцев[6]. Да, стараниями самодержавных правителей с петровской эпохи в стране целенаправленно насаждались атрибуты европейской цивилизации. Но сквозь тонкую европеизированную оболочку то и дело пробивались – и до сих пор пробиваются – ростки азиатчины. Именно здесь таятся глубинные причины смирения нашего народа с различными по форме проявлениями деспотизма, устойчивой тяги к авторитаризму и патернализму, к «твердой руке», в лучшем случае – к «управляемой демократии», неосознанной зачастую приверженности царистской модели общественного устройства. Присутствие незримого духа азиатчины угадывается в неустранимых – причем, как показала история, при любом социальном строе — особенностях деятельности наших политической, административной и судебной систем, в слабости гражданского общества. Проявляется он и в господстве коррумпированной бюрократии, и в принципах армейской службы, и в методах ведения войн, и в неискоренимом стремлении к великодержавности и помпезности, и во всем патриархальном укладе жизни коренной Руси.

      Был и остается прав наш классик, который более полутора веков назад провел четкую грань между европейцами и русскими: у них много света, но мало тепла; у нас – мало света, но много тепла. Конечно, с тех пор «света» у нас прибавилось, но вот «европеизация» — тем более ускоренная – неизбежно ведет к утрате присущего нам душевного «тепла». Разумеется, множество европейских черт нам вполне присущи, но и азиатчины, культивируемой и постоянно воспроизводимой в нас национальной спецификой и восточным христианством, тоже хватает с лихвой.

       Для нас – как в прошлом, так и в настоящем (ибо речь в данном случае идет об архетипе нации, а он чрезвычайно живуч и устойчив), — первостепенное значение имеют постоянно мутирующие общинные формы, которые позволяют людям ощутить дух коллектива – собрание, заседание, обсуждение, в целом то, что некоторые именуют соборностью. Русские несут в наследственном генофонде православную культуру и традиции. А для массового православного сознания характерна тяга к коллективным решениям и коллективной ответственности. И пережитки коллективистских форм, необходимость дружественных, теплых отношений между людьми в быту и на работе никуда не исчезнут, потребность в них будет давать о себе знать повсюду и всегда, в том числе и в политике. Авторы рассматриваемой книги приводят высказывание уже цитировавшегося выше правоведа и философа Н.Н Алексеева: «Русский народ имеет… свою собственную интуицию политического мира, отличную от воззрений западных народов и в то же время не вполне сходную с воззрениями народов чисто восточных» (стр.481).

      Да мало ли что еще отличает нас – и, видимо, будет отличать в дальнейшем — от европейцев. Например, наше, не свойственное большинству народов Европы, «инфантильное, невротическое отношение к своему прошлому» (В. Миронов). Семь десятилетий мы безудержно превозносили и почти боготоворили Маркса и Ленина, а сегодня у нас с таким же остервенением их низвергают и обливают грязью. Или отношение к обогащению, богатству: оно вообще в глазах значительной части нашего народа — вещь весьма сомнительного свойства, что-то нечистое, несправедливое, почти грех, который отмывать надо[7]. Заимствуемые извне ценности нередко дают на нашей почве неожиданные и не очень приятные плоды, замечает доктор искусствоведения М. Литаврина. «Дело в том, что в нашей культуре никогда не было культа денег. И его внедрение, произошедшее в 90-е годы насильственным путем, стало большим испытанием для нашей морали и нравственности. Многие этого испытания не прошли. В дореволюционной России процветало меценатство, а богатство считалось греховным. Состоятельные люди были вынуждены как бы оправдываться за свое богатство»[8]. Ей вторит культуролог М. Князева: «Особенность нашего национального характера – простодушная доверчивость, незлопамятность, бессребреничество. В сегодняшней жизни, в условиях дикого капитализма, такие люди не выживают… [Власть] разорила людей. У нас ведь на самом деле трудолюбивый народ, и он ориентирован на общее дело. А если демонстрировать к нему высокомерно-глумливое отношение, начнется депрессия. Думаю, она уже началась»[9].

     Даже А. Чубайс, имя которого, видимо, всегда будет неразрывно ассоциироваться в российском общественном сознании с формированием у нас дикого, воровского капитализма, признал в статье «Миссия России в ХХIвеке»: «Без всякого сомнения, в России “делать деньги” никогда не станет национальной идеей, а менталитет русского предпринимателя никогда не будет американским. Поиск правды, истины, справедливости для России и русского народа всегда стоит выше первичных материальных импульсов человека»[10].  

     И к крайностям всякого рода есть у нас такая сильная склонность, какой не обнаружишь у большинства европейцев. И сохраняющееся с давних времен довольно пренебрежительное отношение к писаным законам – в отличие от уважения к законам неписаным, «устным», особенно если они исходят от высокого начальства[11]. Даже отношения с Богом – особо доверительные, порой обидчиво-взыскательные, почти родственные – у русского носят совершенно иной характер, чем у европейцев.  

     Еще одна, к великому сожалению, не искорененная до наших дней черта русского менталитета – это царистские иллюзии, которые давали себя знать и даже оказывали сильное влияние на  общественную жизнь и государственное строительство и при Сталине, и при Хрущеве, и при Брежневе, и при Ельцине, и вновь в полной мере проявляют себя при Путине. Как заметила губернатор Санкт-Петербурга В. Матвиенко, «по менталитету русскому человеку нужен барин, царь, президент… Словом, единоначалие»[12]. По сути, Матвиенко  «озвучила» то, о чем на самом деле думают многие наши соотечественники, но сказать вслух не решаются. А думают они так потому, что постоянно сталкиваются с инертностью мышления, гражданской пассивностью, ленью, безынициативностью, с патерналистской, а то и просто  рабской психологией.

      Наивная вера в приход доброго царя (вождя, генсека, президента) остается у народа очень прочной. Отражая эти верования, читательница З. Алексеенко пишет в редакцию одного из печатных изданий: после реставрации капитализма «в стране не нашлось вождя с добрым сердцем»[13]. Вот, оказывается, в чем глубинная суть всех наших больных проблем, а не в установившемся в стране господстве насквозь коррумпированной и крайне несправедливой общественной системе… Что ж, так и будем до бесконечности ждать появления «вождя с добрым сердцем»? Касаясь источников эйфорических настроений наших соотечественников, вызванных приходом к власти В. Путина, печать обращала внимание на такой несомненный факт: «Со времен Гоголя не изменилось восприятие власти среднестатистическим россиянином: наши современники, даже не читавшие комедию “Ревизор”, считают чиновничью братию казнокрадами, взяточниками и т.п. Тем не менее, предводитель этого сословия – президент – находится вне подозрений. В нем видят “царя-батюшку”, с восшествием которого на “престол” связывают множество надежд на более светлое будущее»[14].    

      Для значительной еще части нашего населения ориентированные на Запад жители крупных городов продолжают, как и в прежние времена (хотя, конечно, не в таких масштабах), оставаться чужаками с не совсем понятными потребностями и запросами. «Вся беда России в том, — полагает кинорежиссер А. Кончаловский, — что здесь есть интеллигенция, либерально мыслящие люди, освоившие западные идеи, и огромная масса народа, которым эти идеи непонятны и неинтересны. Сталкиваются две разные потребности – крохотной части, которая знает, что такое черная икра или фуа гра, и огромной части, не знающей, что это такое, которой ни икра, ни фуа гра просто не нужны. В итоге эта малая пресыщенная часть абсолютно не понимает, чего хочет народ. Ей кажется, что то, что ей нужно, нужно и всем остальным…»[15]

      Год спустя, в другом интервью, тот же А. Кончаловский говорил о причинах, которые, на его взгляд, определили различия между Россией и Европой. «…Русский с татарином договорится гораздо быстрее, чем русский с поляком. Потому что из славянских племен одни приняли католичество, а другие – православие. Железный занавес между Востоком и Западом проходит по линии католицизма – православия. Это две разные концепции жизни, формировавшиеся в течение тысяч лет. В Европе уже с XIвека не было рабства, там возникли города – поселения свободных людей, ремесленников, которые не зависят от земли, от погоды, и у них есть деньги. Появлялись гильдии, профсоюзы, независимость, гражданское общество. В России же свободных городов никогда не было. Два пытались стать – Псков и Новгород, но им отрезали… Мы не прошли того исторического пути, который прошла Европа». И далее следует горькая констатация: «Наша страна – богатейшая. Люди – талантливые, но неученые. Деньги не уважают, терпеть не могут богатых, богатыми сами быть не хотят, работают плохо[16], подворовывают, живут на копейки. Им ничего не надо!»[17].

     Несмотря на все усилия доказать обратное, надо признать: мы еще не Европа, а только движемся по пути к ней, возвращаем – порой слишком быстро и потому в болезненной и опасной для страны форме – утраченные за минувшие века черты прежней, общей с ней цивилизации. Искусственное насаждение в последние полтора десятилетия вестернизации (преимущественно – американизации, особенно в области массовой культуры), попытки «озападнивания» всех сфер нашей жизни, к сожалению, оборачиваются не просто утратой национальной идентичности, но и появлением некоего комплекса неполноценности, ущербности, отсталости по сравнению с якобы более цивилизованным и далеко от нас продвинувшимся Западом. Старания решить столь важные проблемы одним рывком таят серьезную угрозу психологическому здоровью нации. Здесь, как и во всем, нужны постепенность, эволюционные изменения, а не очередное переламывание страны через колено…  

     Двойственность, повернутость и на Восток, и на Запад отражает и наш государственный герб. И, кстати, еще большой вопрос, является ли это для нас плюсом или минусом, хорошо это или плохо для нашего будущего — особенно с учетом перспектив мирового развития. Может быть, России и в самом деле самой судьбой уготовано служить мостом между Востоком и Западом – не только транспортным, но и идейно-политическим? Ведь в мире нет другой такой страны, где – по крайней мере, до последнего времени —  мирно уживались бы столь разные культуры и конфессии. Да и претворение в жизнь витающей в воздухе идеи формирования (наряду с уже существующей «большой восьмеркой» наиболее развитых государств) группы стран в прямом смысле «развивающихся» (Россия, Китай, Индия, ЮАР, Бразилия) могло бы превратить нашу страну как члена обоих неформальных объединений в посредника, улаживающего конфликты между столь различными по интересам и целям группировками.

      Необходимость преодоления произошедшего в ельцинские годы перекоса нашей власти в сторону Запада диктуется еще одним весьма важным обстоятельством. Россия все активнее включается в процесс глобализации, избежать мощнейшего влияния которой так же невозможно, как, оставаясь на Земле, преодолеть силу гравитации. Но по вине утвердившихся в России полтора деятилетия назад догм западнического неолиберализма глобализация для многих в наших «верхах» отождествляется с односторонней ориентацией на Запад, прежде всего – на США, с обязательной американизацией  страны. Как всегда, наши неолибералы стараются быть большими католиками, чем сам папа. На Западе, в том числе и в США, сейчас более трезво смотрят на перспективы глобализации. Как явствует из рассекреченного недавно в Вашингтоне документа «Контуры мирового будущего: Доклад по “Проекту-2020” Национального разведывательного совета (НРС)», «глобализация, вероятно, в течение следующих 15 лет в гораздо большей степени примет “незападный” облик. К 2020 году большая часть мирового прироста населения и роста потребительского спроса будет приходиться на нынешние развивающиеся страны, в первую очередь на Китай, Индию и Индонезию, а транснациональные корпоpации современных развитых стран адаптируют свой “профильный” бизнес и деловые практики к потребностям их культур… Индия и Китай, вероятно, будут принадлежать к числу экономических “тяжеловесов” или “имущих” стран»[18]. Как бы наши неолибералы, пользующиеся громадным влиянием на нынешнюю власть, в очередной раз не просчитались, связывая будущее России с преимущественной ориентацией на Запад и игнорируя все более отчетливо проявляющиеся новые тенденции мирового развития…    

      ГЛУБОКО ПРАВЫ авторы книги: важнейшей предпосылкой возрождения и усвоения традиционных духовных ценностей в сегодняшней России является формирование консолидирующей, интегративной идеологии, которую нередко и отождествляют с национальной идеей. Такая идеология, подчеркивается в книге, всегда стихийно вызревает в массах – первоначально в виде социальных инстинктов, неосознанных стремлений, стимулируемых теми или иными историческими обстоятельствами. И только впоследствии они улавливаются, формулируются и внедряются в массовое сознание профессиональными идеологами в качестве известных установок, ориентирующих те же массы на определенное политическое поведение. Как показывает историческая практика, вне этой обратной связи всякая идея,  претендующая на звание «национальной», оборачивается либо идеологической выморочкой, либо всего лишь инициирует некие умозрительные концепции в узких кругах националистически настроенных интеллектуальных элит.

     Именно так произошло в разные эпохи и с оказавшейся несостоятельной уваровской формулой «Самодержавие, православие, народность», и с оторванными от реальности и потому невостребованными интеллектуально-мистическими медитациями В.С. Соловьева, Н.А. Бердяева, П.А. Флоренского относительно «Русской идеи». Совершенно иной характер носило отношение масс к идеям Октябрьской революции, которые подвергаются сегодня в нашей стране грубым нападкам и извращениям. Как отмечается в книге, «крайне поверхностна и необъективна трактовка ее [революции. – В.Б.] …как материализации “марксистской утопии”, насильственно навязанной большевиками России. При всех известных негативных (и всячески демонизированных антикоммунистами) свойствах большевиков, они никогда не смогли бы добиться того, что совершили, если бы адекватно для своего времени не ответили на реальные потребности и чаяния народа, озвучив марксизм в понятные, ставшие для масс “своими”, посулы и лозунги (“Мир – народам!”, “Земля – крестьянам!” и т.п.), если бы оперативно, зачастую противореча собственным догмам, по ходу развития революции идеологически и политически не приспосабливались к особенностям, изменениям менталитета, социокультурного бытия многонационального населения страны» (стр.590-591). Коммунизм, в сущности, выполнял  функции национальной идеи в обществе.

         Как убедительно показано в книге, в Советском Союзе возник новый тип социальности, принципиально отличный от западной, буржуазно-либеральной. Он породил систему интеграции общества, которая эффективно преодолевала – сперва насильственными, а затем преимущественно идеологическими методами – традиционные расколы и смуты. Сложилась форма организации общества, располагавшая мощными идеологическими рычагами для его модернизации (индустриализация, коллективизация, культурная революция). Это позволило в кратчайшие исторические сроки создать модель военно-мобилизационной экономики, которая при всех своих несомненных изъянах оказалась в состоянии выдержать тяжелейшие испытания Великой Отечественной войны, осуществить грандиозные проекты «великих строек коммунизма», освоения целины и космоса, обеспечить достижение военного паритета со стратегическим противником.

         «Во всех этих свершениях, — указывается в книге, — первостепенную роль играла овладевшая массами идея Общего дела, осуществляемого во имя “светлого будущего”. “Единство партии и народа” не было всего лишь пустым лозунгом, равно как и “новая историческая общность” – советский народ – не вымысел партийных идеологов, а историческая реальность, воплощенная в названных событиях  и подтвержденная всеми перипетиями “холодной войны”. Противники СССР приложили колоссальные усилия и средства для того, чтобы подорвать отнюдь не мифическое, а вполне реальное единство многонационального народа, которое составляло одну из опорных конструкций советского общественного строя. Не случайно, что кульминация борьбы за и против его сохранения пришлась на 1990-1991 г., когда решался вопрос о союзном договоре. Распад СССР стал одной из основных (если не главной) предпосылок крушения “реального социализма”» (стр.592-593). В книге перечислены и другие важнейшие причины того, что к роковому для страны рубежу 1980-1990-х годов идеи коммунизма окончательно перестали выполнять функции национальной идеи, приведя к крушению советской системы. Среди них — перерождение правящей элиты СССР в паразитический класс, утрата им способности аккумулировать настроения, материальные и духовные потребности масс и соответственно реагировать на них, формализация и обюрокрачивание идейных связей с «низами», омертвление идеологической общности с народом.

       Но сами по себе идеи социалистического обновления жизни, социальной справедливости, подлинного народовластья, конечно, никуда не исчезли. Они живы и будут жить в сердцах всех мыслящих, совестливых людей, истинных патриотов России. А пагубная для народных масс социально-экономическая политика нынешнего режима лишь подталкивает все более значительную часть наших соотечественников к поиску путей выхода из теперешнего состояния страны как сырьевой периферии капиталистического мира, обрекающего ее на гниение и вымирание.

       Верно замечал накануне ухода из Кремля Ельцина В. Путин: «Терпение и способность нации к выживанию, равно как и к созиданию, находятся на пределе истощения. Общество просто рухнет – экономически, политически и морально»[19]. К сожалению, за минувшие годы мало что было сделано для реального преодоления поразившего страну системного кризиса, кардинального улучшения условий жизни народных масс. Ничего не сделано и для того, чтобы обуздать засилье во властных и медийных  структурах неолибералов-западников, продолжающих навязывать России чуждые ей ценности и схемы развития. А предпринятые в последнее время с подачи неолибералов антисоциальные по своей сущности реформы лишь временно приостановлены – главным образом, ввиду неожиданных для власти массовых акций протеста против монетизации льгот и приближения выборов. После завершения избирательных кампаний эти реформы наверняка будут продолжены, и, скорее всего – в самом радикально-либеральном, а значит, неприемлемом для обездоленных масс виде.  

         Плохо обстоит дело и с национальной идеей, которая была бы способна консолидировать общество, активизировать его действия во имя каких-то позитивных, понятных народу целей. Убогая мысль идеологов, обслуживающих нынешний режим, проявляет явную неспособность пойти дальше попыток вычеркнуть из памяти народа и очернить советский период отечественной истории, выработать что-либо более оригинальное, чем противоестественное смешение национальной символики – самодержавного герба, буржуазного флага и советского гимна. Теперь к этому скоропалительно добавили никому не понятный и решительно ни на чем исторически не основанный праздник «народного единства», призванный искоренить из памяти масс реальный праздник 7 ноября.

         На таком хилом фундаменте никакой национальной идеи, конечно, не создать. Да и вообще ее искусственное создание представляется в принципе невозможным. Очень точно по этому поводу пишут авторы книги: «Следовало бы уразуметь, что в наше время бессмысленно ломать голову над “идеологическими проектами”, что искомую идею являет современная практика общественной жизни. Как это всегда бывало в роковые моменты истории государства (а именно таковой переживает ныне Россия, и он скорее всего продлится на многие годы, если не на десятилетия), идея возникнет самостийно. С некоторых пор она уже во многом определяет духовное состояние общества, причем – и это тоже некая закономерность – и в “низах”, и в “верхах” одновременно. Вот она: спасение России» (стр.594-595).

       Правда, сами авторы признают: задача это сложная. Дело в том, что в российском обществе, социально расколотом утвердившимся у нас диким капитализмом, общий интерес складывается из разнородных устремлений. «Низы» озабочены проблемой выживания (в целом ряде случае – в самом что ни на есть прямом смысле этого слова), а «верхи» — проблемой удержания власти и сохранения награбленного в ходе приватизации богатства. Вот почему идея спасения России, действительно способная создать некую, пусть и внутренне противоречивую, общность, потенцию общественного согласия, сегодня неотделима, прежде всего, от идеи российской государственности. А для того, чтобы народные массы всерьез поверили в искренность стремлений властей предержащих добиваться спасения России и укрепления ее государственности и объединились на основе такой национальной идеи, правящей верхушке необходимо было бы пойти на то, о чем она всячески избегает сейчас даже упоминать. Для этого ей требуется решиться на проведение своего рода «революции очищения» от скверны и мерзости ельцинской эпохи и справедливое наказание тех, кто несет ответственность за невиданное разграбление и унижение страны, обнищание и одичание широких слоев народа. Без этого трудно ожидать доверия и поддержки со стороны уже не раз обманутых в своих ожиданиях масс.

       Именно поэтому столь необходимая стране консолидация общества, формирование адекватной условиям ХХIвека и мобилизующей массы национальной идеи станут возможными, как представляется, лишь на основе обновленного, очищенного от сталинистских и неосталинистских извращений, демократического и гуманного социализма, отвечающего глубочайшим чаяниям и традициям нашего народа. Будущее – за ним.

      Никому, разумеется, не давно предугадать, каким именно окажется путь России к демократическому, конвергентному (по Ю. Буртину) или плюралистическому (как предпочитал его называть академик А. Сахаров) социализму. Станет ли он в какой-то мере обращением на качественно новом витке исторической спирали к образцам незавершенного, грубо растоптанного нэпа, когда впервые возник прообраз социалистической государственности со смешанными формами собственности? Или при продвижении по этому пути будет использована форма групповой собственности? Или же окажутся найдены и осуществлены какие-то специфически российские принципы социалистического самоуправления и коллективного владения собственностью? Ответы на все эти вопросы, хочется надеяться, даст не слишком отдаленное будущее.

     Перефразируя слова главного героя знаменитого фильма «Девять дней одного года», можно сказать, что из ста возможных способов строительства социализма человечество (и наш народ как его составная часть) испытало лишь один и признало его негодным. Ну что ж, осталось еще 99, и люди все равно будут искать новые пути к социализму, искать наилучших, отвечающих национальным особенностям способов воплотить в жизнь вековую мечту об обществе подлинной свободы, справедливости и благоденствия.

     Можно смело утверждать, что до сих пор у нас еще не было исследования, равного по охвату проблем, ранее вообще никогда столь глубоко не анализировавшихся. Строго говоря, эту книгу должны были бы прочесть не только специалисты-политологи. Ее читателями могли бы стать те многочисленные наши соотечественники, которые не по своей вине стали в последние полтора десятилетия историческими невеждами, превращены в зомбированных средствами массовой информации потребителей сплетен и анекдотов о прошлом и настоящем России. Сколько примитивных национальных предрассудков и искусственно раздуваемых фобий удалось бы преодолеть у наших граждан, будь эта книга доступной широкому читателю. Но об этом не приходится и мечтать, учитывая ее поистине смехотворный тираж – 500 экземпляров. Остается надеяться, что даже при таком мизерном тираже эта книга найдет своего заинтересованного читателя.

 


[1] «Национальная идея: история, идеология, миф». ИСП РАН. Отв. ред. Г.Ю. Семигин, М., 2004, 600 стр.

[2] Напомним, что на Руси произошло нечто противоположное: в конце ХVI века в Заволжье сподвижники Нила Сорского были вынуждены образовать близ Кириллово-Белозерского монастыря Сорскую пустынь (неофициальный монастырь), чтобы объединить противников политики, проводимой Иосифом Волоцким, в частности огосударствления церкви, против церковной (монастырской) собственности. Движение сторонников Нила Сорского, получившее название «нестяжателей», было осуждено официальной церковью как еретическое.  

[3] Следует заметить, что эта «недоработка» была в значительной мере «исправлена» 31 декабря 1999 года Б. Ельциным, передавшим власть «наследнику» и одновременно вновь доказавшим: чем больше у нас на Руси все меняется, тем больше все остается по-старому… Теперь вот все увлеченно гадают о кандидатуре следующего «наследника-преемника». Как будто так и должно быть в государстве, претендующем на то, чтобы именоваться демократическим. Как иронизирует по этому поводу российская пресса, «похоже, президент и его администрация искренне верят, что, выбрав однажды Путина, народ делегировал ему право впредь назначать президентов страны. Представлять интересы народа на общенародных выборах. Звучит абсурдно, да. Но назначает же Путин губернаторов субъектов Федерации, назначает мэров Москвы и Петербурга. Так почему бы ему не назначить Президента Российской Федерации? Выборы преемника как-то незаметно превратились в совершенно нормальный ход событий. Византийская дикость воспринимается как естественный политический процесс». Как иронизирует по этому поводу российская пресса, «похоже, президент и его администрация искренне верят, что, выбрав однажды Путина, народ делегировал ему право впредь назначать президентов страны. Представлять интересы народа на общенародных выборах. Звучит абсурдно, да. Но назначает же Путин губернаторов субъектов Федерации, назначает мэров Москвы и Петербурга. Так почему бы ему не назначить Президента Российской Федерации? Выборы преемника как-то незаметно превратились в совершенно нормальный ход событий. Византийская дикость воспринимается как естественный политический процесс. Как иронизирует по этому поводу российская пресса, «похоже, президент и его администрация искренне верят, что, выбрав однажды Путина, народ делегировал ему право впредь назначать президентов страны. Представлять интересы народа на общенародных выборах. Звучит абсурдно, да. Но назначает же Путин губернаторов субъектов Федерации, назначает мэров Москвы и Петербурга. Так почему бы ему не назначить Президента Российской Федерации? Выборы преемника как-то незаметно превратились в совершенно нормальный ход событий. Византийская дикость воспринимается как естественный политический процесс. Удивительно, как охотно соглашается общество с подменой всеобщих выборов Президента Российской Федерации самодержавным “назначением преемника”!» («Московский комсомолец», 18 ноября 2005 года).

 [4]    А. Этциони. От империи к сообществу. Новый подход к международным отношениям. М., 2005, стр.74-75.

[5] «Родная газета», 18 июня 2004 года.

[6] «Русским европейцам» разных эпох (Петру Великому, Н. Карамзину, А. Пушкину, А. Хомякову, М. Лермонтову, И. Тургеневу, В. Соловьеву, А. Чехову, И. Бунину, П. Милюкову, И. Мечникову, Д.  Менделееву, И. Павлову, Ф. Степуну и др.) посвящен блестящий труд В. Кантора «Феномен русского европейца. Культурфилософские очерки» (М., 1999). Та же тема рассматривается и в последующих работах этого автора, в том числе  «Русский европеец как явление культуры. Философско-исторический анализ» (М., 2001), «Европейский смысл России» («Свободная мысль-ХХI», 2005, №7). Но, на мой взгляд, они только подтверждают бытующее у нас скептическое отношение к идее уже достигнутого русским народом в целом уровня «европейскости». Это все же дело будущего.

[7] Как отмечалось в  печати, «человек бедный ассоциируется у нас с честностью, благородством, беспомощностью. Он вызывает жалость – ему помогают. Если вы богатый человек, то вы бестактный вор, злой и жадный – таким вас видит большинство населения. Такой менталитет у русского народа!» («Коммерсантъ Власть», 10 мая 2004 года). По словам известного писателя и историка Э. Радзинского «внутри народа русского есть идея неправедности большого богатства и идея поделить. В этой идее есть огромная притягательность… Мы не страна свободы, но страна равенства. У нас в крови – “раскулачить кулака, расказачить казака, разъевреить олигарха”. Идея неправедности любого богатства – очень народная идея. И оттого телевидение, постоянно показывая жизнь “новых русских”, делает весьма опасную работу. Россия – не колбасная страна, не страна Штольца» («Аргументы и факты», 2005, №16).  

8] «Аргументы и факты», 2005, №17.

[9] Там же.

[10] «Независимая газета», 1 октября 2003 года.

[11] Еще Джайз Флетчер, посетивший Русь в 1588 году, замечал: «Единственный у них закон есть закон изустный, то есть воля царя, судей и других должностных лиц».

[12] «Итоги», 24 октября 2004 года.

[13] «Коммерсантъ Власть», 7 февраля 2005 года.

[14] «Русский курьер», 2 июня 2004 года.

[15] «Аргументы и факты», 2004, №6.

[16] Тут уважаемый кинорежиссер, конечно, «загнул»: люди у нас – что в советские времена, что сейчас – могут работать очень хорошо, причем нередко соглашаясь получать за свой труд сущие гроши, чего нет нигде в мире. Проблема в другом: в России традиционно за низкую зарплату трудятся действительно плохо. Средняя зарплата на ВАЗе – 9,5 тысячи рублей. А в Южной Корее рабочий на автомобильном заводе получает в год 30-40 тысяч долларов. Отсюда во многом и разница в качестве российского и корейского автомобилей (подробнее см. об этом: В. Гурвич. Бесценный труд. Низкие зарплаты разоряют страну. – «Политический журнал», 23 мая 2005 года).  

[17] «Аргументы и факты», 2005, №10.

[18] «Россия и мир в 2020 году». М., 2005, стр.41.

[19] «Российская газета», 30 декабря 1999 года.