Вход на сайт

CAPTCHA
Этот вопрос задается для проверки того, не является ли обратная сторона программой-роботом (для предотвращения попыток автоматической регистрации).

Языки

Содержание

Счётчики

Рейтинг@Mail.ru

Вы здесь

МИРНОЕ ДВИЖЕНИЕ ПЕРЕД ВЫЗОВАМИ ИСТОРИИ

Русский
Авторы: 
Разделы: 

Л.Истягин

д.и.н., вед.научн.сотр.

Центра исследований проблем мира

ИМЭМО РАН

МИРНОЕ ДВИЖЕНИЕ ПЕРЕД ВЫЗОВАМИ ИСТОРИИ

Начиная с последних десятилетий ХХ века, и особенно после краха реалсоциалистической модели в начале 90-х гг., в большинстве стран мира и на международной арене в целом наблюдалось стремительное повышение роли социальных движений, при одновременном более или менее значительном снижении влияния политических партий и образуемых ими структур, включая во многих случаях традиционно-демократические институты. Вместе с тем в самих движениях под влиянием глобализационных процессов происходят многочисленные весьма сложные и порой противоречивые трансформации. При всей несводимости этих перемен к одному знаменателю заметен общий сдвиг влево, к использованию антикапиталистических средств в достижении целей, связанных с попытками нейтрализовать последствия транснациональной глобализации в ее монополюсном, супердержавном варианте. Характерно в этом отношении положение одного из ветеранов социальных действий – движения за мир и безопасность. Будучи по своей стержневой идее консервативным (сохранение мира, стабильности, сковывание конфликтности и пр.), это движение испытывает возрастающую тягу к опоре на левонастроенные социальные слои и на антикапиталистические движения типа основных потоков современного антиглобалистского движения. Примечательно при этом активное использование накопленного опыта, сочетающееся с извлечением из него актуально-политических уроков, с творческим развитием и обогащением соответствующих традиций.

 

Есть некая аналогия между сверхблагодушным отношением значительной части международной общественности к считающейся ставшей чуть ли не мифической угрозе большой войны в наши дни и настроениями, которые характеризовали ту же общественность ровно 100 лет назад в связи с созывом по инициативе России Первой Гаагской конференции мира летом 1899 г., долженствовавшей обеспечить разоружение и мирное разрешение межгосударственных конфликтов. Тогда, по блоковскому выражению, “жизнь нас безжалостно хлестнула грубою веревкою кнута”. Мечты, упования обернулись горчайшими иллюзиями, и заплатить за них пришлось ценой десятков миллионов жизней, потоками крови, заливших весь ХХ век.

Правда, серьезные предупреждения все же звучали. Прежде всего, с ними выступил Ф.Энгельс, который незадолго до смерти в ряде статей нарисовал перспективу “всеобщей истребительной войны”, — “опустошительной войны, какой еще не видел мир”, ввиду чего он рекомендовал европейским державам разоружение, которое представлялось ему даже “сравнительно легко осуществимым”3). Ф.Энгельс не успел завершить свои раздумья о характере будущей войны и не избежал противоречивых трактовок. Он близко подошел к выводу о недопустимости такой войны и с точки зрения интересов рабочего класса, и трудящихся. Вместе с тем он продолжал держаться концепции использования войны в интересах пролетариата. После него выправить эту ошибку было некому. Серьезного влияния высказывания Энгельса не имели ни на европейскую политику, ни даже на линию Второго Интернационала (основан в 1899 г.), насколько можно судить по документам последнего.

Более фундированную попытку выявить характер будущей войны предпринял один из лидеров тогдашнего мирного движения русский финансист, железнодорожный деятель и статистик Иван Блиох, посвятивший исследованию этой темы, с опорой на специально заготовлявшиеся экспертные заключения и подборки материалов, специалистами в ряде научных дисциплин несколько лет упорного труда. В итоге И.С.Блиох опубликовал сначала серию журнальных статей, а затем летом 1898 г., в момент обращения России с “циркуляром Муравьева”, содержавшим приглашение державам провести конференцию по ограничению вооружений, 6 томов своих изысканий на поставленную тему. Его выводы сводились к тому, что, во-первых, война если она разразится, унесет многомиллионные жертвы и причинит невероятные разрушения, а, во-вторых, военные действия будут носить длительный, крайне изнурительный характер. Между прочим, И.С.Блиох, являвшийся членом Государственного совета Российской империи, одно время был даже вхож в царскую семью, но, несмотря на это, прямо указал на “социализма Энгельса” как на одного из своих предшественников в разработке проблемы.

Книга Блиоха быстро приобрела очень широкую известность. В кратчайший срок она была переведена на многие европейские языки. Но завесу промилитаристской пропаганды удалось прорвать не надолго. Маховик вооружений продолжал свои обороты и вскоре даже их увеличил. Горячие приверженцы идеи третейского суда английские политики сразу же после окончания конференции в Гааге, осенью 1899 г., развязали войну против бурских республик. Далее последовали русско-японская война 1904-1905 гг., серия дипломатических кризисов, а затем, друг за другом, две балканские войны (1912-1913 гг.).

В такой обстановке призывы миротворческого движения (с 1900 г. оно чаще называло себя пацифистским) могли быть услышаны только при условии их поддержки, солидарного воспроизведения всеми активными общественными силами той эпохи. В первую очередь речь могла идти о поддержке со стороны быстро набиравшего мощь рабочего и социалистического движения во всех его разновидностях и течениях.

Исторически мирное движение и международное рабочее, социалистическое движение имели реальный шанс образования единого антимилитаристского фронта за ряд десятилетий до мировой военной катастрофы. Обстоятельства, в том числе субъективные ошибки и промахи послужили причиной того, что этот шанс был упущен. Движение за мир, именно как движение, а не только как идея, имеющая вековые и даже тысячелетние корни, возникло в 1815-1820 гг., сразу же по окончании наполеоновских войн, которые, в сущности, правомерно было бы считать первой мировой (во всяком случае, первой общеевропейской) войной. Вначале о движении в позднейшем смысле слова трудно говорить: речь шла о скромных, крайне немногочисленных салонного жанра “обществах мира” в основном религиозного или верхушечно-интеллигентского состава, при том лишь в некоторых западных странах – прежде всего в Англии и США (там среди квакерских общин организовались первые “общества друзей мира”), затем в Швейцарии, Франции, позже в ряде германских государств. Нередко дело сводилось к одиночным гастролям отдельных “апостолов мира” с морализаторскими проповедями, без большого отклика даже в верхушечных кругах европейских государств.

Положение существенно изменилось после созыва по инициативе одного из таких “мирных апостолов”, американского квакера Элиу Бэррита (1811-1879), в 1848 г. “конгресса мира” в Брюсселе, на который удалось привлечь несколько десятков человек. Затем последовали более представительные, но, по-прежнему, исключительно “зальные” собрания в Париже (1849) под председательством Виктора Гюго, во Франкфурте-на-Майне (1850), Лондоне (1851), Эдинбурге (1853). Крымская война прервала наметившуюся тенденцию, но в 60-х гг. она возобновилась, при этом на одном из новых конгрессов, состоявшемся в Женеве в 1867 г., итальянскими гарибальдийцами была впервые выдвинута идея создания Соединенных Штатов Европы.

В этот период среди участников обществ и конгрессов мира, как и среди симпатизирующих им лиц, преобладали представители религиозных течений, особенно квакерской и меннонитской сект англосаксонских стран, видных либералов, приверженцев политики свободной торговли. Выдвигавшиеся лозунги характеризовались в основном этической мотивацией. Звучали призывы к установлению мира, по возможности, на вечные времена, к разрешению всех конфликтов арбитражным разбирательством, к внедрению евангельских заповедей в межгосударственные отношения, к созданию правовых норм, гуманизирующих ведение войны. Особое течение составляли представители так называемой манчестерской школы. Ее глава, видный английский парламентарий Ричард Кобден (1804-1865), официально внес в парламент (отклоненные последним) предложения об обращении к другим державам с призывом заключения третейских договоров (1848) и об осуществлении сокращения армий (1851). Следует, однако, иметь в виду, что главное положение манчестерской концепции, сводившееся к тому, что свободная торговля сделает войну ненужной и нерациональной, обрекало движение на пассивное упование в качестве средства преодоления войны на торгово-экономические акции, включая знаменитые “открытые двери” для международной торговли.

В целом мирное движение, выходя на политический горизонт, оказывалось, что называется, добротно-консервативным. Оно не только не желало иметь чего-либо общего с каким бы то ни было социальным радикализмом, но зачастую рассматривало именно себя как лучшее противоядие любой революционности, особенно социальной. Пассажи в этом духе, исполненные искренней убежденностью, можно было прочесть и в упомянутой, по-своему классической, работе Блиоха.

Вместе с тем, уже в 30-40-х гг. XIX в. в составе мирного движения обнаружилось течение, которое можно было бы условно назвать протосоциалистическим. Оно было связано с деятельностью А.Сен-Симона (1760-1825), его учеников и последователей, а также других утопических социалистов и религиозных мыслителей, тяготеющих к направлению “христианского социализма”. Ключевым положением в антивоенных концепциях сенсимонистов было их указание на отношение собственности как на источник возникновения конфликтов между людьми и войн между государствами. Отсюда логически следовала идея перестройки общественных отношений как условие преодоления войн. Однако мистические элементы, содержавшиеся в сенсимонизме, осложняли реальное приложение выдвигаемых постулатов к задачам преграждения путей милитаристскому развитию, вооруженным столкновениям и войнам.

Во второй половине 60-х гг., когда мирное движение в форме “обществ” и “конгрессов” оживилось, лидеры движения Джон Стюарт Милль, Виктор Гюго, братья Реклю и др. сочли – и это делает честь их дальновидности – целесообразным пригласить представителей только что возникшего Международного товарищества рабочих (Первый Интернационал), официально основанного в 1864 г. под эгидой К.Маркса и Ф.Энгельса, принять участие в работе Женевского конгресса (1867) “Лиги мира и свободы”, крышевой пацифистской организации, возникшей практически одновременно с Первым Интернационалом. Доводы в пользу сотрудничества и сближения были более чем вескими. Интернационал приобретал растущее влияние среди европейских рабочих, в их профессиональных, культурных и других организациях, доселе никак не охватывавшихся мирным просвещением. Принципиальное положение программных документов Интернационала, гласившее, что “причины войн могут быть устранены только путем коренной социальной реформы”, конечно, не всеми разделялось в мирных обществах, и действительно нуждалось в уточняющем раскрытии. Но одновременно Первый Интернационал (брюссельский конгресс, 1868 г.) подчеркивал, что “народ может даже теперь сократить число войн”6), а это весьма важное положение в принципе могло открыть дорогу к сотрудничеству по конкретным вопросам предотвращения конфликтов. Ведущим девизом такого сотрудничества мог бы стать призыв Учредительного манифеста Интернационала (ноябрь 1964 г.): “…добиваться того, чтобы простые законы нравственности и справедливости, которыми должны руководствоваться в своих взаимоотношениях частные лица, стали бы высшими законами и в отношениях между народами”. В данном случае весьма удачно связывалась приоритетная для тогдашнего миротворчества нравственная сторона с правовой и политической.

Однако какого-то реального сотрудничества, организационного сближения или хотя бы общей гармонизации концептуальных подходов двух течений наладить не удалось. Поразительно, но, по-видимому, главную ответственность за эту тяжелую последствиями стартовую неудачу несет тот же доктор Маркс, который явился и автором только что приведенной гениальной формулы. На заседании Генерального совета Интернационала 13 августа 1867 г. он добился (без труда при его авторитете) отклонения приглашения “Лиги мира” участвовать в ее конгрессе, произнеся в обоснование поистине сакраментальную фразу: “Конгресс Международного Товарищества рабочих сам по себе является Конгрессом мира, поскольку объединение рабочего класса разных стран, в конечном счете, должно сделать войны между народами невозможными. Если бы инициаторы женевского конгресса понимали суть данного вопроса, они бы присоединись к Международному Товариществу”. В этой расходящейся с логикой позиции (а что делать до “конечного счета”?) налицо все признаки пресловутой “детской болезни левизны”, отсутствие того умения “работать в самых реакционных организациях”, которое еще только предстояло приобрести рабочему и социалистическому движениям долгим и трудным опытом.

Результат вышел в высокой степени вредным. В течение ряда десятилетий, фактически вплоть до самой войны, оба движения в вопросах мира и шли не только разными курсами – это как раз могло бы быть и полезным, — но в очень значительной мере конфронтационным, что как раз и сбивало с толку широкие массы трудящихся как и активистов социалистических и профсоюзных организаций. В почти полувековой распре пацифистов и социалистов, в их попытках друг друга дискредитировать, оба течения ухитрились во многом подавить свои собственные антимилитаристские задатки, не дать развернуться правильным идеям, выдвинутым в их первоначальных программах. Социал-демократов шокировала ставка пацифистов на лидеров государств, на официальную дипломатию, на добрую волю правителей. Пацифисты, в свою очередь, подозревали и обвиняли (часто без достаточных оснований) социал-демократических оппонентов в стремлениях к устройству революционных взрывов и переворотов, в непонимании антивоенных возможностей, кроившихся в самой структуре (“конкретная” дипломатия) тогдашнего многополярного мира. В то же время пацифиствующий спектр общественных сил перед войной эволюционировал в направлении от масс, сдавая их либо готовившим бойню правительствам, либо радикальным политическим течениям, вплоть до экстремистских и террористических.

На мирных конгрессах неизменно звучали призывы к разоружению. Но после Гааги разоруженческая риторика только помогала прикрывать уже совершенно бешеные темпы наращивания средств войны. Несколько больший эффект имела пропагандируемая пацифистскими течениями идея арбитража. В этом вопросе официальная дипломатия вняла гласу общественности и перед войной накопила в своих канцеляриях кипы соглашений об арбитраже или договоров с пунктами об арбитраже. Для предотвращения войны все эти акты оказались абсолютно бесполезными, как, впрочем, и имевшие определенное значение для “гуманизации войны” международно-правовые регулирования правил ведения военных действий.

В свою очередь социал-демократы, взявшие линию на дистанцирование от пацифизма и даже на его развенчание, что особенно остроумно получалось у левых, со своей стороны, мало озабочивались развитием антимилитаристских теорий и практик. В чем-то язвительная критика пацифизма его социалистическими оппонентами имела основания. Но однозначно плохо было то, что она сопровождалась отклонением без обсуждения, отбрасыванием инициатив другой стороны. Так, Парижский конгресс Второго Интернационала (сент. 1900 г.) счел необходимым выразить форменный протест “против так называемых мирных конференций, вроде Гаагской”7). В обоснование указывалось, что такие конференции оканчиваются лишь “обманутыми надеждами”8). Последнее действительно имело место. Но было и другое – на таких конференциях, и во многом именно под влиянием общественности, впервые ставились вопросы ограничения вооружений, создания институтов международной безопасности, тех самых, которые с большим и роковым опозданием стали создаваться только после обеих мировых войн.

Во всяком случае, социалисты должны были выдвинуть свою, альтернативную программу в области конкретного и структурного обеспечения безопасности, упрочения мира, разрешения конфликтов. Ничего этого не происходило. Конгрессы обоих Интернационалов один за другим штамповали резолюции, в которых воспроизводили положения, либо успевшие устареть, либо несостоятельные уже с самого начала, особенно если иметь ввиду определившуюся перспективу невероятно разрушительной и истребительной войны.

Традиционный лозунг отказа от постоянных армий и о замене их “всеобщим вооружением народа и всеобщим обучением населения обращению с оружием”, фигурировавший в резолюциях первых конгрессов Первого Интернационала, был спустя два десятилетия почти буквально воспроизведен в резолюции Парижского конгресса Второго Интернационала в июле 1889 г. Но если для рубежа 60-70-х гг. такое требование можно было бы считать еще более или менее приемлемым, хотя и для рубежа 80-90-х гг. оно должно было сопровождаться ответами на целый ряд предварительных вопросов (чем “вооружать народ”, только ли ружьями и пистолетами или же также и взрывчатыми пакетами, широко пошедшими в употребление у флибустьеров и террористов). В условиях развернувшейся к концу столетия стремительной “скачки” (так это тогда называлось) вооружений, требование вооружения населения лишалось смысла и даже становилось опасным — ведь на оснащение “милиции” (все время мыслился швейцарский образец) поступили бы не только ружья, которые полагалось держать вместе с “военной одеждой” дома 9), но и скорострельные пушки и автоматические системы (уже был изобретен пулемет), а также и ручные бомбы – гранаты. Неизбежное разлитие этого вооружения на обильные тогда в самой Европе и тем более вне ее горячие регионы дало бы, несомненно, обширные конфликты, а в итоге ту же и даже похуже, ибо менее контролируемую, мировую резню.

Создается впечатление, что составители резолюций по военным вопросам в руководстве Второго Интернационала совершенно не представляли себе характера близящейся войны, хотя указаний на ее беспрецедентно разрушительный характер было уже немало. И, конечно, они не вели вплоть до самой войны сколь-либо целеустремленной разъяснительной работы в массах. Международное социалистическое бюро, центральное звено управления Интернационала почти не уделяло внимания антивоенной проблематике, полностью заслонявшейся в его деятельности различными частными и рутинными сюжетами.

Особняком стоял вопрос о всеобщей стачке, о “прекращении работы, чтобы сделать войну невозможной”. Это – ключевое средство антимилитаристской борьбы рабочего класса. В известной мере оно не утратило своего значения до сих пор. Но реальное его применение сопряжено с очень большими сложностями по обеспечению необходимых предпосылок. Когда В.И.Ленин в начале войны обвинил лидеров Второго Интернационала в предательстве за то, что они не выполнили резолюций Штутгартского (1907) и Базельского (1912) конгрессов, он был прав только отчасти. Объявить всеобщую стачку в тот момент против войны для движений рабочего класса в большинстве стран реально было совершенно невозможно. Ленинская ссылка на то, что в парламентах за военные кредиты голосовали вожди, а не массы, содержательно уязвима: в тот момент рабочие и прочие трудящиеся, вне сомнения, дружно проголосовали бы за военные решения своих правительств. Создавать препятствия войне надо было значительно раньше.

Требование стачки с целью предотвращения войны имело прудонистское происхождение. Хотя оно и вошло в резолюцию Брюссельского конгресса Первого Интернационала10), но поначалу встретило критику К.Маркса, который считал тогда нелепостью “бастовать против войны”11). В 1891-1893 гг. на конгрессах Второго Интернационала неоднократно отклонялось предложение голландца Д.Ньювенгейса об объявлении всемирной стачки в случае войны, как нереальное и невыполнимое. В дальнейших документах предпочитались в этом плане растяжимые формулировки. Но в резолюции Штутгартского (1907) конгресса вошло положение “помешать войне всеми мерами”, воспроизведенное затем базельской резолюцией (1912 г.). Если война все же разразится, то, согласно этим резолюциям, рабочий класс всех стран должен приложить все усилия для возможно скорейшего ее прекращения и всемерного использования вызванного войной кризиса для свержения власти капитала. Но остановить войну стачкой или чем-либо иным к тому времени было уже немыслимо. Социал-демократия в ведущих странах Европы сделала к тому времени столь большие уступки отечественному патриотизму, а в странах германского блока специально антирусским фобиям, что “возможно скорейшее” прекращение войны, при ее вспышке, сделалось попросту нереальным.

Что касается другого тезиса – использовать последствия войны в революционных целях, — то он был в большой мере уступкой левым социал-демократам и также основывался на недостаточном знании, либо на игнорировании тех данных прогнозного характера о предстоящей войне, которые в это время уже имелись. С учетом этих сведений закономерна была иная постановка вопроса, а именно: будет ли что-то после такой войны, что можно использовать, как надеялись Р.Люксембург, В.Ленин и К.Либкнехт для создания нового строя. Вполне логичный для левых, в том числе большевиков, вывод из этой посылки о превращении войны империалистической в войну гражданскую, сделанный уже в ходе войны, означал ориентацию во имя революции на еще более страшную и тяжкую катастрофу, чем сама война. И, конечно, такая ориентация не приближала, а отдаляла левых от антивоенных сил и мирных движений.

Социал-демократы, как и остальные близкие им силы, заимствовали у пацифистов тех лет целый ряд их лозунгов (третейское разбирательство конфликтов, осуждение милитаризма, призывы к разоружению, к отмене тайной дипломатии, к предоставлению автономии народам, ее требующим и т.п.), но последовательной борьбы против милитаризма они не вели. К тому же социал-демократия к тому времени разбилась на два течения, каждое из которых дополнительно отгородилось от пацифизма: правые – поддержкой патриотизма и шовинизма, левые – курсом на насилие, в том числе на использование в революционных целях войн и их следствий. В таких условиях массовое многомиллионное движение за мир, которое только и могло остановить войну, не сформировалось, не поднялось.

Исторически уникальным случаем синтеза радикального пацифизма и социалистической революционности с попыткой практической реализации доходящих до абсолюта пацифистских лозунгов пока остается русская революция 1917 года. Еще до провозглашения октябрьским большевистским переворотом Декрета о мире, с обращением ко всем воюющим странам с призывом начать переговоры о справедливом, демократическом мире, произошла глубокая пацифизация вооруженных сил, причем благодаря революционной пропаганде в войсках и среди населения получила распространение невиданная в таких масштабах нигде ранее в мире такая чисто толстовская форма борьбы против войны, как дезертирство из армии12). Практически прекратилось военное производство. Престиж армии, военных, особенно офицеров, воинской службы и воинского долга пали в это время в России ниже всяких мыслимых пределов. Когда переговоры с Германией в Брест-Литовске в феврале-марте 1918 г. закончились неудачей, и пришлось подписать с ней “похабный” мир, советское правительство, в соответствии с формулой “ни мира, ни войны” Л.Д.Троцкого, объявило о демобилизации почти всей еще сохранявшей какую-то боеспособность армии.

Пацифистская фаза в российской революции длилась недолго. Принятие Декрета о создании Красной Армии 23 февраля 1918 г. и переход в целом к политике “оборончества” сначала затормозили пацифизацию, а затем и открыли шлюзы новому, уже революционному милитаризму. Основных причин такого обратного движения было две. Недостаток международной солидарности позволил германскому империализму навязать Советской России свой диктат, а заодно и оккупировать обширные регионы страны. Не владея приемами и методами ненасильственного сопротивления, которое всего через несколько лет дало прекрасный результат в Рурской области (1923), вынудив французских милитаристов к эвакуации из занятой ими части германской территории, органы советской власти развернули против немецких войск партизанскую войну обычными средствами вооруженного насилия, что привело к большим жертвам и жестокостям с обеих сторон.

Вторая причина была внутренней, носила более органичный характер – гражданская война. В советской историографии инициатива ее развязывания приписывалась противостоящей стороне – контрреволюционным силам, белому движению, поддерживавшей это движение Антанте. Но вопрос не столь прост и нуждается в основательных дополнительных исследованиях. Уже не говоря о принципиальной приверженности большевиков, как и всех левых социал-демократов и революционеров, к “превращению империалистической войны в гражданскую”, сомнение вызывает сама возможность хрестоматийно утверждавшегося “триумфального шествия советской власти”. В действительности, “шествие” сопровождалось вооруженными столкновениями во многих районах России, в том числе в Москве, на Дону, в Донбассе, в дальнейшем в Закавказье, в Мурманском крае, на Дальнем Востоке, в Финляндии и в Средней Азии. В феврале 1918 г. на Дону началось формирование и развертывание Добровольческой армии генералов Алексеева и Корнилова13).

Не так уж важно в данном случае, кто был инициатором каждой конкретной стычки: петербургские ли переворотчики, установившие советскую власть, или те, кто считал законной свергаемую власть Временного правительства. Главное в том, что гражданская война – иной она тогда не могла быть – со всеми ее страшными жестокостями и разрушениями водворилась в стране “всерьез и надолго”14). Она в самой существенной степени запечатлела возникавший в стране политический климат и самую методологию решения социальных и иных проблем. По утверждению российского истораик В.Миллера весь стиль большевистского руководства в последующие годы и даже десятилетия пронизывался тем, что он назвал “мышлением категориями гражданской войны”. Очевидно, что в ходе гражданской войны и после нее произошло формирование милитаристской государственной модели, которая во многом предварила и подкрепила складывание авторитарного, а затем и диктаторского сталинистского режима.

Ясно, что о каком бы то ни было соединении с пацифистской системой ценностей в условиях установившейся с конца 20-х годов модели, не могло быть и речи. Российские пацифисты, в частности, толстовцы и другие христианские группы, рассматривались попросту “как враги народа”, преследовались, заключались в Гулаг, тщательно геттоизировались идеологически.

Вместе с тем, происшедший на заре революции прорыв антимилитаризма в глубины народного сознания отнюдь не исчез бесследно. Под влиянием страшных итогов военных лихолетий он закрепился в психологии широких социальных слоев и отсюда глухо, но настойчиво и постоянно давал импульсы в верхние, властные эшелоны системы. Советская власть должна была считаться с настроениями подспудного антимилитаризма и систематически декларировать недопустимость агрессивных войн со стороны Советского Союза (“чужой земли мы не хотим ни пяди”) и подчеркивать свою приверженность политике мира. К тому же по внешнеполитической линии большевистский Кремль систематически стремился разыгрывать пацифистскую карту. Ленин и Чичерин делали это, причем не без успеха, в связи с Генуэзской конференцией 1922 г. Сталин стал теплеть к пацифистской интеллигенции Запада, до того им откровенно презиравшейся, примерно с середины 30-х годов, когда приобрела реальные очертания прямая военная угроза против Советского Союза со стороны блока государств, возглавляемых национал-социалистской Германией. В целом советский режим ни в коей мере не может ставиться, как это сейчас тем не менее часто делается, на одну доску с гитлеровским (“фашизм – это война”). На всех этапах своего существования Советский Союз, как социум, сохранял внутреннюю установку на мирное развитие и – в силу этого — потенциальную способность к сближению и сотрудничеству с международным мирным движением. Очень показательно, что любой шаг Кремля к достижению с Западом внешнеполитических договоренностей по линии обеспечения безопасности немедленно сопровождался взлетом стремлений советской интеллигенции к расширению контактов с западными общественными кругами и отдельными выдающимися интеллектуалами, почти всегда настроенными пацифистски, хотя далеко не всегда просоветски.

 

V

На Западе, как реакция на ужасы мировой войны, в 20-х и 30-х гг. наблюдалась активность антивоенных сил, в ряде случаев с участием широких масс населения, чего не было ни в “гаагский период”, ни перед самой войной. Показательно, допустим, что на одном из общественных плебисцитов, проводившихся в Англии в начале 30-х гг., в пользу проведения политики мира высказалось 11 млн.чел., т.е. половина всего взрослого населения страны. Пацифистское движение в этот период провело целый ряд акций, нередко под эгидой Лиги Наций, представляющих интерес и для наших дней. Такова, например, “кампания по моральному разоружению”, которая в большой мере способствовала заключению пакта Бриана-Келлога (1928), впервые в истории провозгласившего отказ от войны как средства решения международных споров и орудия национальной политики – нынешние действия США, оправдываемые необходимостью борьбы с международным терроризмом, как и российская “контртеррористическая операция” в Чечне, четко подпадают под положение этого пакта. Примечательно, что Советский Союз тогда не только присоединился к пацифистскому пакту, но и высказался за его расширительное толкование: с советской стороны было предложено считать нарушением договора Бриана-Келлога не только объявленную войну, но и всякие военные действия, начатые любым государством.

Однако, в сложившихся в 20-х и особенно в 30-х гг. политических условиях пацифистские организации и привлеченные ими на свою сторону структуры, прежде всего, демократические и социал-демократические партии, профсоюзы, конфессиональные объединения, организации культуры и науки стали испытывать серьезные трудности и даже столкнулись с проблемой самоидентификации. Дело в том, что под воздействием империалистического версальского диктата, который сам по себе своими установлениями создавал угрозу миру, результаты их действий часто оказывались несовместимыми с их же мирными целями, а то и противоположными последним. Пацифисты, поддерживая декларации и иные шаги Лиги Наций, должны были отстаивать версальскую линию “выполнения”, прежде всего реализацию грабительских репарационных предписаний. Это вызывало острое недовольство населения побежденных стран, особенно Германии, вело к политической изоляции там пацифистов, как правило, видных демократов, деятелей культуры (часто евреев) и лило воду на мельницу националистических, расистских, а затем и фашистских сил. Переход к тактике “примирения” с побежденными государствами, совершенный на рубеже 20-30-х гг. (“план Юнга”, 1929 г.) и продолжавшийся вплоть до Мюнхенского соглашения 1938 г. включительно, оказался еще более на руку именно нацистам, которые сразу же после своего прихода к власти в 1933 г. развернули ремилитаризацию и подготовку к войне. В такой обстановке пацифизм, к тому времени в большой мере слившийся с правым социал-демократизмом, имел мало общего с принципиальной защитой мира и немало общего – с прямым прикрытием главных инициаторов возобновления “европейской гражданской войны”. Пацифизм оказывался перед перспективой превращения в свою противоположность.

В известной мере было неизбежно, что такой пацифистско–социал-демократический синтез был конфронтационно отвергнут лево-демократическим лагерем, особенно тогда резко усилившимися коммунистическими партиями с их верховной инстанцией в Москве в виде Комминтерна. В корне неверная формула о социал-демократии как об “объективно-умеренном крыле фашизма” с ее ярлычным вариантом “социал-фашизм” имела все-таки некоторое основание в виде выгодной странам фашистской оси “пацифизирования”. Ошибка эта была принципиально исправима, поскольку социал-демократы и либеральные интеллигенты – пацифисты стратегически были готовы к широкому объединению усилий против фашистов и иных поджигателей войны. Необходим и достижим был антифашистский синтез – самая широкая коалиция общественных сил, нацеленная против фашизма, как строя, генерирующего войну. Синтез этот в конце концов получился, но с очень большим опозданием, фактически уже в ходе войны, причем большим тормозом здесь явились — что было то было – в основном связанные с Москвой левые силы, компартии и их комминтерновская верховная инстанция15).

Лозунг ориентации на антифашистскую борьбу был выдвинут в начале 30-х гг. снизу, рядом низовых пацифистских формул, в частности, Амстердамско-Плейельским собранием противников войны. Комминтерн, по-видимому по прямой подсказке И.В.Сталина, внявшего, в свою очередь, совету Анри Барбюса, в конце концов, совершил необходимый поворот на своем VII конгрессе в августе 1935 г. В период оттепельного шестидесятничества решения этого конгресса в советской публицистике превозносились чуть ли не как эпохальное событие, положившее начало антифашистскому движению. Это не совсем так. В документах конгресса сохранялось много непоследовательностей и противоречий, а также имелись рудиментарные заимствования из прошлых текстов. “Основным империалистическим противоречием” в резолюции конгресса объявлялось англо-американское, что ни в коей мере не соответствовало действительности. Правда, главными поджигателями войны по справедливости именовались все же германские фашисты. Вместе с тем с пацифистами, хотя и предлагалось сотрудничать, но под условием неустанной критики их “ошибочных” взглядов. Одновременно выделялась категория “лицемерных” пацифистов, которых надлежало по-прежнему разоблачать, как и “реакционных элементов в рядах социал-демократии”. Понятно, что на такой основе налаживать сотрудничество было нелегким делом. Тем не менее, “социал-фашизм” был сдан в архив и в этом заключалось существенное достижение. Главной задачей провозглашалась борьба за мир и образование с этой целью единого народного фронта16).

После многочисленных сбоев, вызванных в основном непредвиденными поворотами в международных отношениях, включая мюнхенский сговор и советско-германский пакт 1939 г., антифашистское общественное движение все же развернулось, и оно во многом способствовало победе антигитлеровской коалиции во Второй мировой войне.

Существует устойчивая версия, активно поддерживаемая ныне большинством российских либеральных СМИ, согласно которой массовое антивоенное движение, развернувшееся после Второй мировой войны, было инспирировано Москвой. В целом, это – легенда. Многомиллионное общественное движение, да еще в международных масштабах, советское руководство заведомо не было в состоянии искусственно создать. Сомнительно, чтобы это вообще было возможно. Верно другое. Интересы советского государства и его союзников по тогдашнему соцсодружеству в существенной мере совпадали (но далеко не во всем) с устремлениями антивоенных движений, и это побуждало Кремль искать у них поддержки и в какой-то степени (почти всегда весьма ограниченной) оказывать им поддержку самому.

На наш взгляд, в данном случае допустима параллель с линией царского правительства периода первой Гаагской конференции. В обоих случаях брался государственный курс на солидарность с объективно и независимо существовавшим мирным движением, для которого предлагался конкретный инициативный проект – И.В.Сталин сам выступил автором текста Стокгольмского воззвания, Николай II приказал министру иностранных дел составить упомянутый циркуляр. Разумеется, деятельность Всемирного Совета мира (ВСМ) во главе с индийским коммунистом Р.Чандрой и некоторых других структур преследовали частично побочные цели, в том числе благоприятствование близким Москве коммунистическими и социалистическими партиями. Можно предположить, хотя прямых доказательств этому пока не имеется, что те же каналы послужили и для выполнения каких-то разведывательных или иных задач. Но ведь то же самое делалось и западными странами. Шла холодная война, и антивоенные мирные движения неизбежно становились одним из ее театров. При этом, если советский режим добивался ослабления тягостного для него бремени вооружений, то Запад добивался в первую очередь ослабления самого этого режима. Это не могло не вести к острым трениям и коллизиям и в самом движении сторонников мира, отголоски которых не полностью заглохли и теперь.

Системные противоречия, конфликты, кризисы в международных отношениях – все это болезненно сказывалось на акциях антивоенного движения. Вместе с тем, благодаря поддержке и инициативам базисных слоев населения, переживших бедствия войны, движение добилось в целом внушительных масштабов, а ряд его максимальных взлетов, волн активности серьезно повлиял на политическую обстановку, во многом сковав и ограничив холодную войну. К таким достижениям антимилитаристской общественности тех лет следует отнести сбор подписей под Стокгольмским воззванием с требованием безусловного запрещения атомного оружия – было собрано 500 млн. подписей в 80 странах (1950), под обращением с призывом заключить пакт мира (1951) – собрано 613 млн. подписей, под Венским воззванием об уничтожении всех запасов ядерного оружия и его производства (1955) -– 656 млн. подписей, наконец, кампания по запрещению нейтронного вооружения, за поворот от конфронтации к переговорам в 60-70-х гг.17).

На рубеже 70-80-х гг. антивоенная борьба достигла нового массового подъема в связи с требованием недопущения размещения (либо удаления размещенных) американских ракет средней дальности. Некоторые исследователи назвали эти события своеобразной антимилитаристской революцией. Определенные основания для такого определения были: только в ФРГ, основной зоне размещения ракет, против них в начале 80-х гг. высказалось от половины до двух третей населения страны18). Именно этот общественный напор, на сей раз довольно энергично поддержанный и значительными группами советского населения, особенно интеллигенции, побудил СССР и США принять за основу “нулевую формулу”, что облегчило затем достижение и других договоренностей, покончивших с холодной войной.

Наряду с сильными сторонами послевоенное движение сторонников мира обнаружило и некоторые слабости, уязвимые моменты, побудившие во многом по-новому ставить вопросы сближения, сотрудничества с иными социальными и политическими течениями, организациями и группами. Помимо вредных внешних воздействий конфронтационно-блокового характера, первостепенная трудность и множество осложнений вызывались (и ныне вызываются) жесткой зависимостью от эмоционального настроя общественного сознания, порой неблагоприятных перемен в нем, что позволяло милитаристским силам часто с успехом выходить из-под удара общественных мирных инициатив. Усиление тревог и беспокойства в обществе, независимо от меры рациональной обоснованности, по общему правилу, оживляло антивоенные акции, включая демонстративные – походы, блокады, пикеты, манифестации, в то время успокоение волнений, снижение страхов перед войной могло почти вовсе удалить движение из публичной жизни, как это и произошло во многих странах мира на рубеже 80-90-х гг. ХХ века, когда с прекращением холодной войны воцарилось, во многих случаях, благодушное отношение к перспективам упрочения всеобщего мира.

В качестве противодействия минусовым факторам с середины 80-х годов в мирном движении наметились две важные тенденции. Во-первых, в рамках самого движения без отпочкования от него, но на основах тех или иных видов автономии, стали возникать и затем приобрели активный характер взаимосвязанные структуры, специализированные образования – исследовательские центры, институты науки о мире, движения по профессиям – врачей, юристов, учителей, инженеров и т.д. В ряде стран крупную роль приобрело антиядерное Пагуошское движение ученых (с 1957 г.), а также целый спектр иных организаций, в том числе право- и природозащитного профиля. Во-вторых, развивались контакты и связи, с созданием соответствующих информационных или организационных структур, с движениями, группами, культурными и политическими образованиями максимально широкого спектра, как со старыми, традиционными – партиями, церквами, профсоюзами, учреждениями науки и искусства, масс-медиа и т.п., так и с новыми социальными движениями и гражданскими инициативами — экологическими, гуманитарными, правозащитными, альтернативными, третьемирскими, сексуально-эмансипаторскими и пр. Как раз в спектре новых социальных движений за последнее десятилетие наблюдалась наибольшая динамика. В настоящее время она значительна и в России.

Огромную роль в этой наметившейся уже в конце 60-х гг. и с тех пор последовательно развивавшейся адаптационной эволюции антимилитаристского, мирного движения сыграла революция “молодых бунтарей” конца 60-х гг. Возможно, в студенческих и молодежных выступлениях был перебор анархического либертаризма. Но ее важная заслуга перед мирным движением состояла в том, что она, пусть в недостаточно четких понятиях, провозгласила упразднение любых иерархических структур и авторитетов, призвала покончить с “репрессивным господством” как на Западе, так и на Востоке. Тем самым, позднекапиталистическое индустриальное общество было объявлено новой формой тоталитарного господства 19).

Для области защиты мира и обеспечения безопасности отсюда логически вытекал лозунг и принцип надблокового подхода, критического восприятия как политики СССР и Варшавского Договора, так и курса США и НАТО. Такие трактовки зачастую не нравились ни в Москве, ни в Вашингтоне, но они означали плюс для мирного движения, ибо освобождали его от прежней необходимости сковывающих оглядок на властные центры и позволяли занять полностью самостоятельную и независимую позицию. Студенческое и молодежное движения развернули получившую всемирный отклик кампанию против вьетнамской войны Америки, позже – также и против афганской войны Советского Союза. Последнее обстоятельство доставило тихую радость советскому “официозному” движению сторонников мира, ибо активисты этого движения, а ими оказывалась значительная часть советской интеллигенции, могли теперь разыгрывать перед своим начальством козыри, поставляемые американскими и западноевропейскими “бунтарями”. Хотя выступления студенческих и иных радикалов в начале 70-х гг. пошли на спад, и молодежь вскоре покинула публичную сцену, революция 60-х гг. оставила после себя импульсы к развитию альтернативных, самоуправленческих подходов, в том числе и в вопросах обеспечения безопасности. Развернулось бурное движение гражданских инициатив, а на их базе в 70-х гг. сформировался целый спектр новых социальных движений от экологического и экосоциалистического до правозащитного радикал-социалистического. В этом спектре и мирное движение нашло себе соответствующую нишу и новую благоприятную среду.

Не сливаясь, как было прежде, организационно и программно ни с одним социально-политическим или этико-культурным движением, антивоенное движение стало ситуативно сотрудничать, поддерживать контакты и проводить параллельные действия с большим спектром других социальных и политических сил.

Несомненно, в основном мирное движение выигрывало от такого локтевого соприкосновения. Но предпочтение максимальному мультицентризму связей и контактов, при минимуме дирижизма, все же оказалось способным приносить кое в чем и минусы. В условиях спада эмоциональных страхов после окончания холодной войны произошел спад пацифистских настроений, и возникла – особенно в США — воинственность и агрессивность в массовых структурах на почве перегретого патриотизма. В последнее время сложности для антивоенных действий здесь явно возрастали. Кое-что в том же плане обнаруживается и в Европе, особенно по части этносоциальных трений, иммиграционных проблем, обстоятельств, связанных с выступлениями ультраправых. Последних среди участников протестных акций в последние годы было – тревожный симптом — в 3-5 раз больше, чем сторонников мира и безопасности.

Очевидно, что упомянутый механизм плюрализации и специализации не во всех случаях срабатывает в мобилизационном отношении, что еще составляет задачу для основательного изучения. Активность гражданских низовых инициатив, считающаяся признаком наличия подлинно современного гражданского общества – в России этот показатель еще слабо выражен – во многом облегчает и стимулирует общественные действия мирных движений. Гражданина, уже включившегося в какие-то инициативы по месту жительства, хотя бы по очистке местных водоемов и оказанию помощи бездомным животным, в принципе легче вовлечь в пасхальные походы за мир, в различные манифестации и пикетирования у казарм и баз, чем обывателя, укрепившегося в позиции своей “хаты с краю”. Но все-таки, при отсутствии ракет СС-20, которые могли быть нацелены и на местный бульвар и на самого обывателя, не говоря уже о возможности поразить целые города, приглашать на акции, дискуссии и споры о войне и мире стало теперь труднее, чем в конфронтационные времена.

Возрастающее значение приобрели расхождения векторов социальных движений. В 70-х гг. они нередко выглядели и в самом деле являлись отпочкованиями антимилитаристских движений. Ныне новые движения, как правило, далеко зашли в своей специализации, сочетающейся нередко с усилением контактов с властями и увеличением ориентации на последние. На этой почве не только происходит дробление сил, но и иной раз обнаруживаются и трения, и расхождения. Феминистские движения, например, считают (в России последовательно) своим достижением увеличение количества женщин, служащих в армии, как свидетельство их выросшего равноправия. Между тем законен вопрос, а не выигрывает ли на таком прогрессе феминизма, прежде всего, милитаризм. Экологисты входят в контрадикцию с рабочим движением, с трудовыми коллективами, поскольку их “экорадикализм” зачастую прямо конфликтогенен, ибо означает свертывание производства, увольнение персонала, снижение социальных защит и прав. В ФРГ зеленые, войдя в нынешнее правительство Г.Шредера, прямо поддержали натовскую войну на Балканах, курс на действия бундесвера за пределами страны.

Существуют расхождения между правозащитным движением и иными пацифистскими потоками. В России, где правозащитное движение приобрело широкий размах, дело осложняется, помимо прочего, наследием прошлого, когда правозащитники были в основном диссидентами, а сторонники разоружения составляли официальное мирное движение. Ныне эти два течения, сохраняясь и трансформируясь, поменялись местами. Правозащитники тяготеют, в своей массе, к «конструктивному сотрудничеству» с верховной властью и пропрезидентскми силами, в то время как антивоенная общественная активность, включающая во многих случаях антинатовскую, либо антиамериканскую позицию, отнюдь не пользуется благосклонностью официальных инстанций.

При том, что, в целом, наличие спектра движений позволяет лучше улавливать умножившееся и не сводящееся более только к войнам и вооруженным столкновениям деструктивные угрозы, вытекающие из обострившихся глобальных проблем, такое многоголосие иногда затрудняло и даже срывало выработку общих подходов. Так, в период косовской войны НАТО (1999 г.) антивоенные и новые левые течения не сумели образовать общего фронта. Большинство вполне категорично осудило бомбардировки как метод решения правозащитных проблем, но были и влиятельные звенья, которые, ссылаясь на приоритет прав человека (“Милошевич осуществляет геноцид!”), поддержали карателей, чем и создали опасный прецедент для будущего.

Полученный опыт побудил многих современных участников мирных движений и инициатив ставить вопрос о поиске новых рамок, способных дать новые качества единства и гармонизации организационных усилий при сохранении необходимой дифференциации. Поскольку ни традиционный антимилитаризм не может дать таких рамок, хотя бы из-за считающейся снятой угрозы большой войны, ни экологическое движение, с его выявившейся односторонностью, не достаточной сочетаемостью с гуманистической системой ценностей, ни правозащитная деятельность, преждевременно снимающая государственный суверенитет как объект защиты и как средство обеспечения безопасности, постольку нужно нечто “третье”, по-новому интегрирующее совокупность движений мирозащитного плана и отвечающее новым императивам пацифизма.

Создается впечатление, что сегодня такие интегрирующие рамки начинают постепенно образовываться. Центрообразующим стержнем в новой пацифистской парадигме как в программно-идейном плане, так и во многом в организационном, в системе связей и опосредований, все более определенно выступает специфический союз мирного движения, вместе с другими близкими ему социальными движениями, с развернувшимся мировым антиглобалистским движением.

Антиглобалистское движение впервые обратило на себя внимания в ноябре 1999 г., когда его участники сорвали саммит ВТО в Сиэтле. С тех пор ни одно собрание правящих миром международных институтов (МВФ, ВТО, Всемирный Банк, “восьмерка” и пр.) не проходили без сопровождения мощных по числу участников и по международному резонансу протестных акций антиглобалистов. Можно сдержанно относиться к некоторым идейным позициям или действиям каких-то групп в антиглобалистском движении, его составных частей, но не подлежит сомнению, что по своим масштабам и влиянию оно выдерживает сравнение с самыми большими взлетами антивоенных волн, как и акций революции молодежного протеста 1968 г.20).

Знаменательно, что такого размаха популярности и поистине всепланетарного отзвука удостаивается движение по преимуществу левое и по объективной своей направленности – последовательно антикапиталистическое. Свидетельствовать это может только об одном – о начавшемся осознании, по крайней мере, очень значительной частью международного общественного мнения главной коренной причиной всех несчастий и бед, переживаемых человечеством. Виновник этот – международный транснациональный (по преимуществу, американский и западноевропейский) капитал со всеми его структурами и рычагами. Именно его “левиафаны”, при этом не только финансовые, но и политические, и военные, в том числе блоки типа НАТО, закономерно попали под огонь разящей и убедительной критики участников нового движения21).

Основное требование антиглобалистов, давшее начало движению, — обложение финансовых трансакций скромнейшей таксой (“налог Тобина”) на цели решения мировых проблем развития, смягчения голода и нищеты, выглядит весьма скромным на восприятие левой аудитории. Но в этой непритязательности лозунга заключена его великая мобилизующая сила для базовой публики социальных движений, в том числе антимилитаристской. Тут, в этой предельной приземленности и заключена, парадоксальным образом, настоящая революционность. Ибо начальное звено, чтобы вытянуть цепь, всегда должно обладать удобством доступности. Дальнейшие требования и предложения, выдвинутые в рамках антиглобалистского движения, обнажили новые звенья цепи, и выяснилось, что в целом движение четко нацелено на преодоление гегемонии транснационального капитала. К числу дальнейших, развивающих исходные посылки требований, относятся: отмена долгов развивающихся стран, демократический контроль над финансовыми рынками и их институциями, право на труд и на достойную заработную плату, обеспечение соблюдения всех прав человека, экологическое производство, право на землю, защита прав любых дискриминируемых меньшинств.

По существу, приведенные требования составляют в своей совокупности программу-минимум почти всего комплекса современных социальных движений, а что касается специально мирного движения, то в приведенном перечне заключен основной набор условий, призванных обуздать конфликтность в мире, открыв наконец-то дорогу преодолению войн и иному деструктивному применению насилия.

 

ПРИМЕЧАНИЯ

 

1. Согласно надежным исследованиям интенсивность финансовых и торговых трансакций по ряду основных показателей в начале ХХ века была выше, чем в его конце. – См. “Свободная мысль”, 2002, № 4 (1518), с.23.

2. Ф.Энгельс. Внешняя политика русского царизма // К.Маркс и Ф.Энгельс. Сочинения, т.22. – М.: Госполитиздат, 1962, с.11-52.

3. Ф.Энгельс. Может ли Европа разоружиться! // К.Маркс и Ф.Энгельс. Соч., т.22, с.383-415.

4. См.подробно Л.Истягин. Иван Блиох и российская инициатива по ограничению вооружений в конце XIX века. Актуальные аспекты исторического опыта // “Пути к безопасности”, 2002, № 1-2 (23-24), с.65-91.

5. См. Н.Водовозов. Леру (Piere Leroux) // Ф.А.Брокгауз, И.А.Ефрон. Энциклопедический словарь, т.XXII. СПб.: Типо-литография И.А.Ефрона, 1896, с.586-587.

6. “Борьба за мир. Материалы трех Интернационалов” – М.: Изд-во “Высшая школа”, 1967, с.23.

7. Там же, с.66.

8. Там же.

9. Там же, с.20-21, 37.

10. “Генеральный совет Первого Интернационала 1868-1870. Протоколы”. – М.: Политиздат, 1964, с.224.

11. К.Маркс, Ф.Энгельс. Соч., т.32, с.466.

12. Согласно подсчетам известного российского военного исследователя – эмигранта Н.Н.Головина, к 1 ноября 1917 г. насчитывалось более 1,5 млн. “незарегистрированных” дезертиров (на 31 декабря 1916 г. их численность составляла только 10 тыс.), что вместе с дезертирами “зарегистрированными” (356 тыс.) составляло около 2 млн.чел. К этой цифре эксперт предлагал присоединить десятки тысяч в составе частей, под предлогом участия в революционных событиях уклонявшихся от посылки на фронт (включая весь петроградский гарнизон, выговоривший себе привилегию не сражаться на фронте). В итоге, по утверждению автора, “на каждые три чина в действующей армии” приходилось не менее одного дезертира. – См. Н.Н.Головин. Военные усилия России в мировой войне. – М.: Кучково поле, 2001, с.181-187.

13. См. Р.А.Медведев. Русская революция 1917 года: победа и поражение большевиков (к 80-летию Русской революции). – М.: “Права человека”, 1997, с.66-68.

14. Среди историков до сих пор нет единства мнений по вопросу о хронологических рамках революции и гражданской войны в России. Например, член-корр. РАН А.Н.Сахаров к вехам, по его мнению, единого, нерасчленимого революционного процесса относит, помимо 1917 года, с его двумя революциями, и собственно гражданской войны 1918-1922 гг. , также и событие конца 20-х годов, с коллективизацией, и даже 1937 г. “несмотря на репрессии”. — См. А.Н.Сахаров. Концептуальные основы преподавания отечественной истории ХХ века // “Новая и новейшая история”, 2002, № 2, с.6-12.

15. Характерно, что накануне гитлеровского нападения на СССР в советской пропаганде по указанию сверху была развернута беспрецедентная по интенсивности кампания шельмования пацифистского движения и его участников в Европе. – См. об этом с использованием материалов советских архивов: В.Невежин. Выступление Сталина 5 мая 1941 года и поворот в пропаганде. Анализ директивных материалов // “Готовил ли Сталин наступательную войну против Гитлера?” / Под ред. Б.А.Бордюгова. – М.: “АИРОХХ”, 1995, с.156-167.

16. “VII конгресс Коммунистического Интернационала и борьба против фашизма и войны”. — М., 1975, с.385-389.

17. См. “Летопись борьбы за мир. 1949-1984” / Отв.ред. А.А.Ахтамзян. – М.: “Международные отношения”, 1984, с.13-115, 171, 175, 178, 181.

18. См.подр. Л.Г.Истягин. Общественно-политическая борьба в ФРГ по вопросам мира и безопасности. 1949-1987. – М.: “Наука”, 1988, с.138-140.

19. См. Г.Рормозер. Кризис либерализма. – М.: Институт философии РАН, 1996, с.171-172.

20. Алан Кривин, член Европарламента от Франции и один из лидеров национального антиглобалистского движения, выступая на семинаре в Госдуме РФ осенью 2001 г., в частности, заявил: “Это — самое сильное интернационалистское движение в истории”. – См. “Новая жизнь”, 2001, № 8, 23.11.01, с.11.

21. На массовую демонстрацию 14 сентября 2002 г. в Кельне западногерманская организация АТТАК вынесла следующие лозунги: “За социальную справедливость и перераспределение (богатств – Л.И.); против снижения зарплаты и демонтажа социальных гарантий; за невоенное разрешение конфликтов и предотвращение международных кризисов мирными средствами; против милитаризации внешней политики; за установление демократического контроля над финансовыми рынками; против политики МВФ, Всемирного банка и ВТО”. // “Auf nach Koln”. – Листовка. Коллекция Центра по исследованию проблем мира ИМЭМО РАН.