Вход на сайт

CAPTCHA
Этот вопрос задается для проверки того, не является ли обратная сторона программой-роботом (для предотвращения попыток автоматической регистрации).

Языки

Содержание

Последние комментарии

Счётчики

Рейтинг@Mail.ru

Вы здесь

ЛЕНИН, СТАЛИН И ВЫБОР ПУТИ ОТ «КОРЕННОГО ПЕРЕСМОТРА» К «ВЕЛИКОМУ ПЕРЕЛОМУ»

Русский
Друзья «Альтернатив»: 
Разделы: 

 

В.Г.Бушуев

 

Глава из книги «Свет и тени: от Ленина до Путина.

Заметки о развилках и персонах российской истории».

М., «Культурная революция», 2006.

 

 

1.

 

Переломным этапом, очередной развилкой на пути развития Октябрьской революции стал переход страны в 1918 году на рельсы «военного коммунизма»1. Речь шла о непосредственном введении общественного устройства, взлелеянного в мечтах целыми поколениями утопистов и в очередной раз теоретически обоснованного Лениным в работе «Государство и революция». Она была написана во время пребывания в Разливе, где он скрывался от агентов Временного правительства.

Вовлечение в революционное движение после Октября 1917 года гигантской массы народа заложило основы для распространения крайне упрощенных представлений о возможности быстрой расчистки пути к социализму и далее – к коммунизму. В большевистской партии широко распространилось убеждение, что сформировавшиеся в ходе Гражданской войны «военно-коммунистические» методы хозяйствования могут успешно использоваться и в обстановке мирного строительства. IIпрограмма РКП(б) ставила перед собой задачи, которые фактически развивали идеи «военного коммунизма». В ней говорилось о необходимости «…неуклонно продолжать замену торговли планомерным, организованным в общегосударственном масштабе распределением продуктов», добиваться проведения ряда мер, «расширяющих область безденежного расчета и подготовляющих уничтожение денег».

Царила иллюзия, что уже при первой фазе нового общества товарно-денежные отношения будут заменены прямым продуктообменом. Поначалу в такую возможность верил и Ленин. Признавая впоследствии ошибки первых лет Советской власти, он писал: «Мы предполагали без достаточного расчета – непосредственными велениями пролетарского государства наладить осударствленное производство и государственное распределение продуктов по-коммунистически в мелкокрестьянской стране».

«Военный коммунизм» был, таким образом, уступкой: а) нетерпеливым ожиданиям массами того, что Советская власть немедленно создаст что-то качественно новое, представляющее собой полный разрыв с ненавистным прошлым; б) основополагающим принципам догматически трактуемой доктрины марксизма; в) требованиям конкретной обстановки военного времени. Последнее обстоятельство требует особого внимания. Сейчас все чаще стараются предать забвению, что продразверстка, например, была введена не большевиками, а еще царским правительством в ходе Первой мировой войны, осенью 1916 года.И совсем забывают о том, что необходимость широкомасштабной национализации промышленности в 1918 году в первую очередь диктовалась чисто конъюнктурными соображениями: по Брестскому миру в руки немцев в качестве контрибуции переходили только частные предприятия, а национализированные оставались в руках Советского государства.

Наивно предполагать, однако, что такой человек как Ленин, с его гибким, диалектическим умом, с его логикой и масштабностью мышления не замечал глубоких противоречий, всей исторической ограниченности избранного пути. Нельзя до конца исключать того, что вообще этот выбор был тактической уступкой Ленина как объективным обстоятельствам, так и радикальной, ультралевой части партии и ее руководства, страдавшей «нетерпением сердца» и жаждавшей немедленного «большого скачка» в светлое будущее. Эта часть партии в полной мере проявила себя уже во время заключения Брестского мира, когда Ленину пришлось использовать весь свой авторитет, пригрозить уходом в отставку, чтобы заставить Центральный комитет одобрить подписание неприемлемого для левых радикалов Брест-Литовского мирного договора2.

Современные критики Ленина не упускают случая обвинить его самим фактом подписания этого договора в измене национальным интересам. Хочу привести в этой связи мнение одного из наших лучших знатоков истории революции В. Миллера, трагически ушедшего из жизни в 1995 году – всего за несколько дней до защиты своей докторской диссертации. В сборнике его посмертно изданных трудов «Осторожно, история!» (М., 1997)3отмечается: «Для большевиков, стоявших на ленинских позициях, тяжесть мира и его унизительный характер хоть немного искупались надеждами на революцию в Германии, за которой последует и аннулирование Бреста. (И это ленинское предвидение менее чем через год сбылось). Многочисленные сторонники мира считали, что он необходим и для укрепления Советской власти, которая только в условиях мира сможет реально приняться за возрождение экономической жизни, за подъем народного благосостояния. Активно выступало за мир крестьянство, желавшее воспользоваться полученной после Октября землей».

Нельзя забывать и другого – в каком удручающем состоянии находилась страна, которую получили в свои руки большевики, с какими сложнейшими проблемами они столкнулись, приняв на себя ответственность за ее дальнейшую судьбу. Уверен, окажись на их месте любые другие политические силы, им волей обстоятельств пришлось бы действовать точно так же или, по меньшей мере, в том же направлении, что и ленинский Совнарком. Чтобы не быть голословным, приведу свидетельство человека, в объективности и непредвзятости которого трудно сомневаться. Вот как характеризовал тогдашнее положение страны в книге «Россия во мгле» английский писатель Герберт Уэллс, посетивший Советскую Россию в разгар «военного коммунизма» — осенью 1920 года: «Столкнувшись с нехваткой почти всех предметов потребления, вызванной отчасти напряжением военного времени – Россия воюет уже шесть лет, — отчасти общим развалом социальной структуры и отчасти блокадой, при полном расстройстве денежного обращения, большевики нашли единственный способ спасти городское население от тисков спекуляции и голодной смерти и, в отчаянной борьбе за остатки продовольствия и предметов первой необходимости, ввели пайковую систему распределения продуктов и своего рода коллективный контроль.

Советское правительство ввело эту систему, исходя из своих принципов, но любое правительство в России вынуждено было бы сейчас прибегнуть к этому. Если бы война на Западе длилась и поныне, в Лондоне распределялись бы по карточкам и ордерам продукты, одежда и жилье».

Ленин не раз указывал, что первоначально, после победы Октября, экономическая политика Советской власти была рассчитана «на ряд постепенных изменений, на более осторожный переход к новому порядку», «на частичные уступки» буржуазии. Но контрреволюционные силы повели беспощадную борьбу с Советской властью, «вынуждавшую нас к неизмеримо большей ломке старых отношений, чем мы предполагали». Думаю, глубоко прав был академик П. Волобуев, придерживавшийся мнения, что, «продлись мирная передышка после Бреста еще полгода-год – и Ленин уже тогда отказался бы от общемарксистских взглядов на социализм как на бестоварную, безрыночную систему общественного устройства». Действительно, скорее всего в «военном коммунизме», несмотря на разруху и необходимость мобилизации и централизации ресурсов страны, не было бы необходимости, если бы Гражданская война не помешала начать опосредованный, постепенный, без крутой ломки переход к социализму. А вот когда дело дошло до Гражданской войны, до борьбы не на жизнь, а на смерть, альтернативы ему уже не могло быть.

Протрезвление от революционного угара и безрадостных результатов проведения политики «военного коммунизма» наступило сразу после окончания Гражданской войны, когда наиболее острые задачи спасения и защиты завоеваний Октября были в основном решены. К этому времени становились все более очевидными и полный экономический тупик, в котором оказалась страна, и провал надежд большевистских вождей на скорую мировую пролетарскую революцию.

У Ленина усиливалось осознание того, что ничего путного из дальнейшего проведения политики «военного коммунизма» не выйдет. «Вырывается машина из рук, — писал он, — как будто бы сидит человек, который ею правит, а машина едет не туда, куда ее направляют». Машина пролетарского государства в итоге вообще могла провалиться в море усиливавшегося недовольства крестьян отсутствием нормальных условий торговли, денежного обращения, почти полного исчезновения городских промышленных товаров в деревне. И на этом история социалистического эксперимента в России завершилась бы.

К тому же революция в Европе, которую с таким нетерпением ждали большевистские лидеры, не просто затягивалась, она не произошла там вовсе или же, как в Германии, пошла совсем не по тому пути, что в России после Октября. В результате рухнул один из краеугольных камней теории революционного марксизма — убеждение в том, что такая страна, как Россия, сама, в одиночку не сможет строить социализм, что Октябрьская революция — всего лишь первая попытка прорыва самого слабого звена империализма. И что революция в нашей отсталой, крестьянской стране неминуемо погибнет, если за ней, как уже говорилось, не последуют пролетарские революции в более культурных, передовых странах, прежде всего в Германии4. После заключения Версальского мира (1919) стало совершенно очевидным, что новых революций придется ждать еще очень долго, а социализм российским большевикам, вопреки всем теоретическим выкладкам, предстоит строить в одиночестве — по крайней мере, в обозримом будущем.

Как на практике убедился Ленин, поддержанный группой единомышленников в партийном и правительственном руководстве, одним революционным натиском, энтузиазмом революционных романтиков невозможно решить исторические задачи создания нового общества. Он предостерегал, что настоящие революционеры погибнут, «если потеряют трезвость и вздумают, будто “великая, победоносная, мировая” революция обязательно все и всякие задачи при всех обстоятельствах… может и должна решать по-революционному». Что же касается борьбы против международного капитала, то он не без сарказма замечал, что впереди еще много будет “последних и решающих боев”.

В муках рождалось новое понимание перехода к социализму не как единовременного, быстротечного акта, а как длительной исторической эволюции. Ленин приступает к разработке новой концепции социализма, которая предстает как часть демократического процесса, как результат демократических преобразований. Из-за тяжелой болезни и преждевременной кончины ему не удалось претворить в жизнь намеченные задачи в формировании теоретической концепции социализма и практических замыслов ее воплощения, но основа всего этого была им все-таки заложена. Первым шагом на таком пути и стала новая экономическая политика (нэп). Нэп означал упорную и постоянную борьбу экономическими, демократическими средствами за социалистические производственные отношения. Это не могло не раздражать тех, кто стремился одним махом решить все экономические и социальные проблемы, кто истово верил в непогрешимость «идеи», ради которой можно и должно жертвовать собой и другими.

Идею проведения нэпа впервые выдвинул петроградский городской голова М. Калинин еще в 1918 году, затем эсеры и меньшевики – в 1919-м и, наконец, Л. Троцкий – в 1920-м (правда, вскоре он же выдвинул программу милитаризации труда, проникнутую духом «военного коммунизма»). Полная исчерпанность модели «военного коммунизма» стала окончательно ясна к началу 1921 года. После Кронштадтского мятежа Ленин со всей присущей ему недюжинной политической волей бросил вызов большинству в партии, заставив ее свернуть с тупикового пути. Вновь, как и при заключении Брестского мира, он сумел использовать весь свой громадный авторитет в массах, чтобы преодолеть колоссальное сопротивление уже успевших окостенеть военно-коммунистических форм, вполне устраивавших огромное большинство нового аппарата власти и огромное число рядовых партийцев, и выдвинул окончательно сформировавшуюся у него концепцию нэпа5. Подводя итоги вынужденной войной, разрухой и революционными ожиданиями масс политики «военного коммунизма», продразверстки и «большого скачка», Ленин заявлял на IIВсероссийском съезде политпросветов в октябре 1921 года: «Опыт привел нас к убеждению в ошибочности этого построения». Он честно и мужественно признал: «На экономическом фронте, с попыткой перехода к коммунизму, мы к весне 1921 г. потерпели поражение более серьезное, чем какое бы то ни было поражение, нанесенное нам Колчаком, Деникиным или Пилсудским, поражение, гораздо более серьезное, гораздо более существенное и опасное… Мы сделали ту ошибку, что решили произвести непосредственный переход к коммунистическому производству и распределению». И принял весь груз ответственности за эту грандиозную ошибку на себя, не перекладывая вины на других (как неизменно делал это впоследствии Сталин, любой ценой выгораживая себя при каждом провале своего курса). Руководству партии пришлось согласиться на переход к новой экономической политике.

Идея нэпа была проста в своей диалектической сложности — полностью сохраняя рычаги власти в руках победившего пролетариата (то есть фактически партии, действовавшей от его имени), допустить возрождение элементов капиталистических отношений, свободы торговли в деревне, деятельности частного капитала на мелких и средних промышленных предприятиях. Другими словами, речь шла о том, чтобы преодолеть отсутствие необходимой для строительства социализма «муки», о которой говорил в свое время Плеханов, за счет выработки этой самой «муки» капитализмом, контролируемым Советским государством. И тем самым догнать более развитые европейские страны, ликвидируя пережитки варварства, добиваясь повышения культурности общества и уровня жизни населения, обучения людей цивилизованным методам торговли, организации производства и т.д., то есть, фактически поощряя развитие государственного капитализма.

Собственно говоря, о необходимости такой политики Ленин размышлял еще на заре Советской власти, когда искал адекватные российским условиям пути и формы развития страны. Еще в мае 1918 года он заявлял: «Наша задача — учиться государственному капитализму немцев, всеми силами перенимать его, не жалеть диктаторских приемов для того, чтобы ускорить это перенимание еще больше, чем Петр ускорял перенимание западничества варварской Русью, не останавливаясь перед варварскими средствами борьбы против варварства».

Следует заметить, однако, что ничего особенно нового в применении «варварских методов борьбы против варварства», «перенимании западничества» с помощью целенаправленной государственной политики не было. Достаточно вспомнить традиции российской истории — призвание варягов для наведения порядка в стране, навязывание картофеля путем военных экзекуций, создание военных поселений, использование дыбы, кнута, насильственной стрижки бород и переодевания в камзолы, чтобы заставить русских хотя бы внешне казаться голландцами. Вопрос в данном случае состоит лишь в том, можно ли в принципе «вогнать» людей в социализм вопреки их воле?

Ленин быстро осознал, что нет, нельзя, что нужно искать другие способы, использовать интерес людей. Поначалу — по крайней мере, публично — он представлял себе политику нэпа как временное отступление (или ему поневоле приходилось представлять дело именно так, чтобы не допустить раскола партии, не отпугнуть, не оттолкнуть от себя партийные массы, воспринявшие нэп как предательство идеалов Октября, сдачу позиций буржуазии). Но впоследствии Ленин не переставал подчеркивать, что на самом деле речь идет о целой «эпохе политической и военной», что «это работа не только нескольких месяцев, но и не одного года», что «тут работа целых десятилетий»6.

В послеленинский период нашей истории нэп трактовался исключительно как временная уступка в чисто экономической области. На самом деле, конечно, эта политика имела шансы стать гораздо более масштабной, поскольку, как и всякая серьезная, масштабная политика, нэп имел задачи, выходившие далеко за рамки одной экономики.

Но и в экономической области ставились задачи, не совместимые с прежней политикой и идеологией «военного коммунизма». Предусматривалось: 1) возвращение к учету многоукладности стркутуры общества; 2) примирение с наличием в стране различных форм собственности, в том числе и буржуазной, прекращение ее экспроприации (на ХIсъезде РКП(б) Ленин заявил: «Необходимо дело поставить так, чтобы обычный ход капиталистического хозяйства и капиталистического оборота был возможен, ибо это нужно народу, без этого жить нельзя»); 3) было признано, что восстановление «капиталистического оборота» невозможно без широкого использования товарно-денежных отношений; 4) отныне не военное или политическое принуждение, а экономические отношения должны были соединить интересы города и деревни, всех слоев населения.

Но, как отмечают авторы работы «Политическая история России. 1917 г. – нач. 90-х гг. ХХ в.» (М., 1995), в тот момент «перед творчески мыслящими коммунистами внезапно возникла проблема несовместимости новой экономической политики с некоторыми положениями марксизма. Во-первых, она ставила под сомнение наиболее важный постулат – о необходимости диктатуры пролетариата, ибо требовалось признание равных прав всех укладов и сословий. Во-вторых, нэп ставил под сомнение и закономерность всемирной социалистической революции, заменяя ее концепцией эволюционного развития общества с использованием общедемократических и социалистических преобразований. В соответствии с этим, в-третьих, новая экономическая политика предполагала использование разнообразных переходных форм, межклассовых компромиссов. В-четвертых, нэп требовал принципиальных изменений во внешней политике страны: перехода от конфронтации со “всеми империалистами” к политике нормальных межгосударственных отношений».

И здесь вновь проявилась дававшая себя знать еще в 1917 году двойственность Ленина как политика. С одной стороны, он, несомненно, всегда был реалистом, а значит, учитывал сложившиеся в обществе условия. В октябре 1921 года он призывал «помнить, что ближайший переход не может быть непосредственным переходом к социалистическому строительству… Нам нужно встать на почву наличных капиталистических отношений». С другой стороны, как ортодоксальный марксистон не в силах был отказаться от веры в скорую победу мировой социалистической революции, не мог ставить под сомнение необходимость диктатуры пролетариата. В силу этого – и здесь заключен еще один роковой просчет Ленина как политика – он не отстаивал более свою прежнюю идею революционного плюрализма и не только не осудил насилие как революционный способ решения ряда социальных проблем, но и стал инициатором принятия некоторых документов, оправдывавших террор против «классовых врагов».

Частичная экономическая либерализация, допущение рыночных отношений не привели поэтому к политической демократизации в современном понимании этого термина. До революции Ленин вполне искренне считал возможным совмещение диктатуры пролетариата с «полной всесторонней демократией». «Невозможен победоносный социализм, не осуществляющий полной демократии», — писал он. Позицию Ленина в этом вопросе полностью разделяла его единомышленница, лидер левого крыла германской социал-демократии Роза Люксембург. «Историческая задача пролетариата, когда он приходит к власти, — указывала она в незавершенной «Рукописи о русской революции» (1917), — создать вместо буржуазной демократии социалистическую демократию, а не упразднять всякую демократию». В этой «Рукописи», скрывавшейся от наших читателей вплоть до времен перестройки, Р. Люксембург, словно предчувствуя будущее появление сталинской тирании, высказывала серьезное беспокойство, как бы в Советской России не угасли революционная активность и самодеятельность масс, вынужденное применение террора против врагов революции не привело к падению морали самих революционеров, а диктатура пролетариата не выродилась в диктатуру вождей. «Свобода лишь для сторонников правительства, лишь для членов одной партии – сколь бы многочисленными они ни были – это не свобода, — писала она. – Свобода всегда есть свобода для инакомыслящих. Не из-за фанатизма ”справедливости”, а потому, что от этой сути зависит все оживляющее, исцеляющее и очищающее действие политической свободы; оно прекращается, если “свобода” становится привилегией». В то же время она не строила на сей счет иллюзий и прекрасно сознавала, что Ленин, большевики «именно так бы и действовали, если бы не страдали от навязанных им ужасов мировой войны, германской оккупации и всех связанных с этим чрезвычайных трудностей, которые не могли не исказить любую социалистическую политику, преисполненную самых лучших намерений и самых прекрасных принципов» (курсив мой. – В.Б.) (Люксембург Р. О социализме и русской революции. М., 1991).

После Октября, вопреки лучшим намерениям и теоретическим принципам социализма, из-за острого соперничества с другими социалистическими партиями, в условиях бескомпромиссной Гражданской войны и отражения иностранной интервенции, поддерживавшейся антибольшевистскими партиями, сложилась однопартийная система, исключавшая политическую демократию и плюрализм. Отсутствие механизмов, способных сдержать стремление партийного аппарата к всевластию, обернулось после смерти Ленина полным подавлением политических свобод, подчинением всей партии диктату партийной верхушки, утратой Советами той решающей роли, которую они призваны были играть в соответствии с первоначальными замыслами большевиков-ленинцев.

Тем не менее, следует подчеркнуть: хотя гуманитарная часть оппозиционно настроенной интеллигенции в конце жизни Ленина изгонялась из страны (кто знает, может быть, насильно отправленные в эмиграцию 30 сентября 1922 года знаменитым «философским» пароходом «Обер-бургомистр Хален» писатели, профессора и журналисты позднее в душе были даже благодарны за это: ведь их фактически спасли от грядущих сталинских репрессий), другая ее часть, научно-техническая, активно включалась в работу на хозяйственном поприще и пользовалась значительными привилегиями в качестве беспартийных «спецов».

Можно предполагать, что как трезвый политик и прагматик Ленин, очевидно, стремился избежать крайне опасного для судеб революции и социалистического строительства совпадения по времениэкономических и политических реформ, нэпа и демократии, допущения многопартийности. (К каким последствиям способно привести подобное непродуманное совмещение, наглядно показали трагические события в СССР в 1988-1991 годы)7. Я полностью разделяю в данном случае ту оценку, которую дал деятельности Ленина в нэповский период один из виднейших отечественных историков академик Ю. Поляков. В вопросе о политической либерализации, писал он, Ленин «не проявил дальновидности, поскольку был поглощен в первую очередь заботой о сохранении власти за коммунистической партией и опасался любой соперничающей с ней политической силы. Но в этом состоял и его реализм. Ленин видел силу противника, относительную слабость своей партии и считал, что более или менее широкая демократизация попросту опасна, грозит хаосом, сдачей ключевых высот в экономике и политике. Он откровенно написал об этом А. Мясникову в августе 1921 года. Мы не будем давать дополнительного оружия буржуазии, не будем помогать классовому врагу, настаивал Ленин, ибо “самоубийством кончать не желаем”. Но Ленин не учел, что в условиях монополии на власть партию ожидает опасность не извне, а изнутри. Он, конечно, видел нездоровые процессы в партии и бил во все колокола, но исходил из того, что с этим можно справиться. А значение демократии для всего общества, и для партии в том числе, явно недооценил. И напротив, переоценил значение диктатуры пролетариата, основанной на стопроцентном примате классового подхода» («Свободная мысль», 2002, №10).

И все же, повторю это еще раз, есть основания считать, что если бы Ленину суждено было прожить более длительную жизнь, он, думается, неминуемо пошел бы по пути, по меньшей мере, частичной демократизации общественной и политической жизни. Вполне вероятно, что сама логика экономического и политического развития, укрепление Советской власти, успешное решение насущных хозяйственных вопросов в дальнейшем привели бы его к мысли о необходимости отказа от диктатуры пролетариата и расширению демократии, включая многопартийность. Не исключено, что рано или поздно Ленин мог бы признать бы обоснованность обвинений таких людей, как В. Короленко, который писал незадолго до своей кончины, что «основная ошибка Советской власти — это попытка ввести социализм без свободы… Социализм придет вместе со свободой или не придет вовсе». К такому выводу объективно подталкивала вся практика общественного развития, с требованиями которой Ленин всегда считался несравнимо сильнее, чем с какими-либо идеологическими доктринами. Вполне естественно, что в годы борьбы с самодержавием и буржуазной контрреволюцией Ленин обращался к революционному марксизму образца 1848 года и «Коммунистического манифеста». Но в новых, качественно изменившихся условиях мирного строительства, успешного экономического развития России и революционного спада в Европе ничто не мешало ему выйти за прежние горизонты и с большим вниманием отнестись к идеям реформистского социализма времен «Введения к “Классовой борьбе во Франции”» — одной из тех работ позднего Энгельса, которые до этого вождем большевиков полностью игнорировались.

Примечательна характеристика Ленина, которую дал русский историк-евразиец Г. Вернадский. В посвященной вождю большевиков книге, изданной в 1931 году в США, он писал: «Уникальное качество Ленина как политического лидера нашего времени состояло в том, что в нем сочеталась приверженность абстрактной теоретической программе с редким умением приспособить свою тактику к требованиям жизни… Он не боялся выдвинуть лозунги (или «тезисы», как он называл их), которые прямо разрывали не только с тем, что признавалось общественным мнением, но и с тем, во что верила его собственная партия. Выдвигая новый лозунг, Ленин твердо придерживался его, не обращая внимание на насмешки и недовольство окружающих, пока поставленная цель не была достигнута или пока он сам не делал вывода о необходимости внести в тактику изменения» (Вернадский Г. Ленин – красный диктатор. М., 1998).

Многое во взглядах и мировоззрении Ленина претерпевало изменения по мере развития революционного процесса и безумно тяжелого приступа к строительству основ новой жизни в России. Как явствует из воспоминаний М. Ясневой, в марте 1919 года на похоронах Елизарова Ленин поразил ее неожиданными в устах большевистского лидера словами о российском прошлом, которое в каких-то положительных проявлениях для народа «надо бы вернуть». Нечто подобное подтверждает и А. Амфитеатров. Ленин, страстно жаждавший в дни революции отбить у мужика желание «сосать лапу», после кровавых лет Гражданской войны и «военного коммунизма» не только стал призывать этого мужика к прежнему жизнедействованию, но и не раз заявлял о необходимости учиться у него.

Впредреволюционные и первые послереволюционные годы приматом для Ленина было государство, доминирование проблем материальной, экономической жизни. Поначалу весь вопрос Ленин фактически сводил к проблематике государства как машины насилия. При этом предавались забвению едва ли не все остальные аспекты бытия человека. Однако в конце жизни, под воздействием практики общественного развития, он начинает осознавать гигантскую значимость морали и культуры для развития новых отношений в стране. Было, однако, уже поздно: большинство его соратников к тому времени прочно связали изменения в обществе исключительно с усилением партийно-государственной власти и индустриализацией, считая это достаточными предпосылками для социалистических преобразований.

Следует еще раз подчеркнуть, что Ленин, несомненно, был единственным человеком в партии, кто своим гигантским авторитетом в массах мог заставить согласиться с переменами во имя победы социализма партийного курса — в том числе и с идеей демократизации — своих слишком ретивых соратников, принимавших, как говаривал А. Герцен о М. Бакунине, «третий месяц беременности за девятый». Будучи последовательным марксистом и социалистом, он, в отличие от Сталина и его группировки, мог обратиться к основополагающим принципам демократического социализма. И в состоянии был заставить принять и реализовать эти принципы как необходимый и единственно верный путь к новому обществу после победы в Гражданской войне и установления «гражданского мира». Именно за него он постоянно ратовал, считая самоубийством для Советской власти возвращение к прежним, исчерпавшим себя, но гораздо более простым и привычным для окружавших его партийных масс методам «военного коммунизма».

В качестве примера приведу его обращение к тем, кто упорно продолжал цепляться за старое, страшился нэповских нововведений — то есть фактически к тем, кто впоследствии составил ядро сталинской антинэповской, антиленинской группировки: «…Когда обстановка изменилась и мы должны решать задачи другого рода, то здесь нельзя смотреть назад и пытаться решить вчерашним приемом. Не пытайтесь — не решите!» И далее Ленин призывал учиться «работать иным темпом, считая работу десятилетиями, а не месяцами, зацепляясь за ту массу, которая измучилась и которая не может работать революционно-героическим темпом в повседневной работе…» Увы, его не послушались, попытались переломить «массу» через колено, принудить постоянно трудиться в чрезвычайных условиях, все время взнуздывая людей пропагандой «революционно-героических темпов», выполнять пятилетки в три-четыре года, чтобы рывком, кавалерийской атакой, в кратчайшие сроки «насадить» якобы социалистические порядки и заставить народ поверить, что «светлое будущее» уже вовсе не будущее, а сегодняшняя реальность. Было полностью предано умолчанию и забвению совершенно четкое ленинское предупреждение: «Мы знаем, что сейчас вводить социалистический порядок мы не можем, — дай бог, чтобы при наших детях, а может быть, и внуках, он был установлен у нас». В одной из последних работ, «О кооперации», подчеркивалась мысль о переходе к социализму как о целой эпохе.Характерно, что еще в сентябре 1922 года Ленин заявлял, что «Сталин немного имеет устремление торопиться». Что касается «немного», то он, конечно, несколько смягчил формулировку. Но в любом случае при таком подходе не могло быть места для нэпа с его реалистическими, однако, слишком медленными для сталинистов темпами. Вождю надо было любыми путями, ценой любых жертв подхлестнуть развитие общества, чтобы иметь возможность поскорее провозгласить успешное построение им — лично Сталиным, а не каким-то слишком глубоким в теоретическом отношении и осторожным на практике Лениным — первого в истории социалистического общества, убедить в этом собственное население и мировую общественность. То, что все это обернется в конце концов конфузом, станет шесть десятилетий спустя источником трагедии и надолго отвратит людей от социализма, ему, разумеется, не могло и в голову прийти.

 

2.

 

Важнейшая особенность нэповской политики состояла и в том, что упор стал делаться на культурную работу, на отказ от принуждения и ставшего уже привычным администрирования, на которые только и был способен аппарат, сложившийся за годы «военного коммунизма» и Гражданской войны. «Не сметь командовать!» — вот едва ли не главный ленинский лозунг того времени.

«Научиться торговать, и прежде всего, для смычки с деревней, с крестьянством, — напутствовал Ленин свою партию накануне окончательного ухода из активной политической жизни, а вскоре и из жизни вообще. — Без этого может наступить день, когда крестьянство нас пошлет к чертовой матери». Недовольство стомиллионного крестьянства действительно могло привести к полному краху Советской власти. Кронштадт, выступления крестьян в Сибири и антоновщина послужили грозным предупреждением об опасности всякого рода чрезвычайщины, нетерпеливого подталкивания колеса истории. Призывая партию отказаться от расчетов на «скоропалительное быстрое движение», от утопического максимализма первых послереволюционных лет и кавалерийских атак в экономике, Ленин фактически ратовал за переход к самой широкой реформаторской работе во всех областях государственной жизни, не исключая в будущем и такую сферу, как политический строй. Во всяком случае, в работах, относящихся к январю 1922 года, он давал ясно понять, что допускает возможность компромисса с меньшевиками, размышлял по поводу легализации меньшевистской партии8.

Характерно высказывание на этот счет покойного писателя А. Рыбакова, сравнивавшего нэп с провальными гайдаровскими реформами начала 90-х годов. «Ленин, — по его словам, — в 1921 году понял, что в отсталой, крестьянской стране построить социализм невозможно, и ввел нэп. Это было движение в обратную сторону, не только новая экономическая политика, она подразумевала демократические преобразования. Я сам помню, что в 20-х годах были частные издательства, выходили частные газеты… Возникли частные магазины, частное производство – с этого надо было начинать и сегодня. А не с большевистского обвального перехода за два дня от социализма к капитализму. Бездарная политика! Между прочим, Ленин и большевики знали, чего хотели. Сокольников, командующий 16-й армией, стал наркомом финансов и за год сделал червонец конвертируемым. А нынешние не знают, чего хотят, и это тоже страшный след гулаговской селекции. Сталин вырубил в стране все политически мыслящее» («Московские новости», 1994, №36).

Введение нэпа быстро принесло весьма впечатляющие результаты. Совершенно разоренная, парализованная за годы Первой мировой войны, «военного коммунизма» и Гражданской войны российская промышленность в короткий период нэпа развивалась поистине ошеломляющими темпами. В 1922 году ее общая продукция едва достигала 21 процента довоенного уровня, в 1923-м она составила уже 30 процентов. Особенно быстрыми темпами восстановление промышленности шло в те годы, когда ВСНХ руководил Ф. Дзержинский, вероятно, самый последовательный и убежденный сторонник нэпа. В 1924 году она достигла 39 процентов довоенного уровня, в 1925-м – 65-ти, в 1926-м – 90 процентов. Росла и производительность труда, улучшались его условия, увеличивалась заработная плата рабочих. Дело не ограничивалось одним промышленным подъемом, появлялись новые производства — механизация добычи угля, текстильное машиностроение, новые отрасли химической промышленности, точная механика, радиотехника, станкостроение, строительство гидростанций, тракторостроение. 1925 — начало 1926 года были вообще периодом максимального подъема страны. По оценке современников, никогда до этого трудящиеся не питались так хорошо и обильно, никогда не было ни такого изобилия товаров, ни таких светлых иллюзий в отношении будущего в головах людей.

Еще в октябре 1922 года началась денежная реформа. Чтобы реализовать идею возвращения твердой валюты – червонца в экономически совершенно разрушенную страну, нарком финансов Г. Сокольников, о котором упоминалось выше, привлек к работе в своем ведомстве ряд видных финансистов, в том числе В. Тарновского и бывшего министра госимущества Н. Кутлера. В результате уже в 1924 году вместо миллиардов разноцветных «дензнаков» удалось вернуть в жизнь не только твердый рубль, но даже всеми забытые копейки (чего, кстати, до сих пор не достигнуто в сегодняшней России).

Несмотря на некоторые издержки — кризис сбыта 1923 года в связи с повышением цен на промышленные товары и возникшие отсюда «ножницы», расстройство рыночного оборота в 1925 году из-за неумелого наступления на частный капитал, обострение товарного голода на продукцию промышленности в том же 1925 году, сохранявшуюся инфляцию и безработицу, — страна, казалось, нашла оптимальный для себя путь развития. Росла уверенность: найдена степень соединения частного торгового интереса с государственными, общими интересами, что раньше составляло камень преткновения для многих социалистов. Люди, уставшие от тягот революционных и военных лет, быстро приходили в себя. Усилению оптимистических настроений во многом содействовали и успокаивающие заявления нового партийного вождя, который заменил скончавшегося в 1924 году Ленина. Тот самый Сталин, что вскоре стал проповедовать теорию обострения классовой борьбы при переходе к социализму, раскулачивание и насильственное насаждение колхозов, в 1925 году, наоборот, в категорической и властной форме осуждал «разжигание классовой борьбы». «Мы не должны разжигать классовую борьбу. Наоборот, должны всячески умерять борьбу на этом фронте, регулируя ее в порядке соглашенийи взаимных уступок, ни в коем случае не доводя ее до резких форм, до столкновений… Главное теперь — это включить крестьянство в систему хозяйственного строительства через кооперацию кредитную, сельскохозяйственную, кооперацию потребительскую, кооперацию промысловую». Еще феврале 1928 года Сталин говорил, что «нэп есть основа нашей экономической политики, и остается таковой на длительный исторический период».

К сожалении, это были только слова, которые Сталин, как и поддерживавшая его группировка в партии, использовали исключительно для того, чтобы скрывать вынашивавшиеся планы. На деле сложившийся в недрах партии центральный и региональный аппарат видел в нэпе опасность для себя, и лишь неоспоримый авторитет Ленина в партии до времени удерживал аппаратчиков от проявлений недовольства новым курсом и выступлений против него. В постепенно формировавшейся новой системе общественных отношений для них просто не оставалось места. Защита интересов большевистской партии и социализма рассматривалась аппаратом,прежде всего, сквозь призму укрепления и расширения собственной власти, обретенной в предшествующие годы. Того же хотел и весь слой номенклатуры, сложившийся в годы «военного коммунизма»и больше всего опасавшийся утраты привилегий, приобретенных в этот благословенный для него период.

 

 

3.

 

Перефразируя известное высказывание, можно сказать, что революции, как правило, задумывают идеалисты, осуществляют обреченные на гибель герои, а плодами пользуются всякого рода мерзавцы. Именно так происходило и в России, где с 1926-1927 годов (на самом деле попытки свернуть нэп предпринимались уже в 1923 и 1925 годах) начался целенаправленный слом всего того позитивного, ориентированного на будущее, что старался осуществить и пытался передать своим преемникам Ленин. Его, надо признать, немногочисленные соратники, действительно поддерживавшие ленинский курс на постепенное взращивание элементов социализма, на мирное строительство нового общества в условиях нэпа, либо оттеснялись от власти, либо преждевременно умирали. Им на смену приходили, заполняя все вакантные места в партийно-государственной и хозяйственной иерархии, люди, главное отличие которых состояло в личной беспрекословной верности главе аппарата партии — ставшему с апреля 1922 года ее генеральным секретарем И. Сталину.

В научных изданиях, в том числе на страницах журнала «Вопросы истории», публиковались свидетельства очевидцев, проливающие свет на то, при каких обстоятельствах Сталин занял этот пост. Расширение полномочий прежнего Оргбюро ЦК и связанное с ним изменение сталинских функций было произведено с одобрения Ленина и связано с позицией, занятой им на Х съезде партии. Как засвидетельствовал старый большевик В. Невский, Сталин сумел тогда ввести Ленина в заблуждение, нарисовав ему преувеличенную картину якобы грозившей партии опасности раскола, которая основывалась им на сознательно распространяемых слухах. Сам Невский в разговоре с Лениным высказал ему свои сомнения в целесообразности принимаемых по инициативе Сталина решений, но Ленин заверил его, что эти решения, касавшиеся ограничения внутрипартийных дискуссий, недолговечны и что он лично внимательно следит за деятельностью Секретариата. Ленин явно не предполагал, что время, отведенное ему судьбой на активную политическую деятельность, истекает, и контролировать деятельность Секретариата и его нового главы ему очень скоро окажется просто не по силам.

Между тем Сталин, став по сути полновластным руководителем всего партаппарата, времени не терял. Преодолев первую ступеньку, как тогда говорили, к вешалке, на которой висел «кафтан Ленина», он принялся за создание того, что и стало вскоре его базой, безотказным орудием в борьбе за власть, против всех, кто мешал установлению им личной диктатуры. Уже год спустя, в апреле 1923-го, представляя на ХIIсъезде РКП(б) орготчет ЦК, Сталин фактически нарисовал портрет того идеального в его понимании сотрудника партаппарата, которому надлежало стать беспрекословным исполнителем сталинской воли и ударной силой в предстоящей войне с большевиками-соратниками Ленина. «…Необходимо, — заявлял он, — подобрать работников так, чтобы на постах стояли люди, умеющие осуществлять директивы, могущие понять директивы, могущие принять эти директивы, как свои родные, и умеющие проводить их в жизнь». Сообразительные сразу поняли, о чем идет речь. Те, кто правильно понял требования нового потенциального вождя, выжили, пошли в гору, заняв ключевые номенклатурные посты на всех уровнях власти. Кто не смог или не захотел понять и приспособиться к новой ситуации, смириться с формирующейся диктатурой генсека, были обречены на опалу или смерть.

По свидетельству еще одного старого большевика, Э. Нольского, входившего в круг друзей члена Исполкома Коминтерна Н. Скрыпника, Сталин использовал любую возможность, чтобы настоятельно твердить Ленину об опасностях, якобы грозящих партии из-за того, что тот не располагает твердым большинством в руководящем органе партии. Базировались эти утверждения на сознательно фальсифицируемой информации. Все было направлено на то, чтобы убедить Ленина: только он, Сталин, — единственный, кто в состоянии обеспечить Ленину стабильное большинство. Как и Невский, Скрыпник считал, что Ленин, доверившийся пророчествам Сталина, слишком поздно осознал свой просчет. Невский приводил в этой связи цитату из Гёте: «От духов тех, что ты призвал, отделаться уже не сможешь».

Будучи прекрасно осведомлен о состоянии здоровья Ленина и зная, что дни его сочтены, Сталин уже на ХIIсъезде партии позволил себе пренебрежительно отозваться о последних ленинских работах «Лучше меньше да лучше» и «Как нам реорганизовать Рабкрин», объявив, что в высказанных в них идеях нет ничего нового. Для многих современников не осталось незамеченным и использованное к докладе на съезде презрительное сталинское выражение «так называемый нэп». Умеющие слышать услышали то, что больше всего хотели…

Одна из крупнейших ошибок Ленина, оказавшаяся роковой и для него самого, и для всей страны, партии, для дела революции и социализма, состояла в том, что он слишком поздно разобрался в том, кем в действительности является Сталин. Казавшийся ему поначалу «чудесным грузином» Иосиф Виссарионович – давно пора сказать об этом открыто, без лукавства и игры в красивые слова – на самом деле представлял собой, на мой взгляд, личность с устойчивой психологией главаря бандитской группировки. Хорошо известно, что лидеры организованных преступных групп нередко обладают широким набором талантов, артистицизмом, колоссальной личной волей и умением подчинять себе волю других, великолепно разбираются во всех тонкостях манипуляции значительными массами людей.Я, например, уверен, что если бы одаренный всеми этими качествами «авторитет», лидер современной преступной группировки – какой-нибудь Костя Могила или Омар Уфимский, Саша Ташкентский или Хусейн Слепой – сумел сегодня вдруг прорваться к браздам правления нашей страной, он с не меньшим успехом, чем Сталин, а главное – его же методами, навел бы «порядок», прижал конкурирующие группировки, своей железной волей и внешним обаянием обеспечил себе влюбленность и доверие огромных масс наших доверчивых соотечественников. А идеологию, оправдывающую формирование паханата, он взял бы на вооружение такую, какая оказалась бы наиболее выигрышной и популярной в конкретных сегодняшних условиях – может быть, либеральную, может, национал-патриотическую, а может быть, даже и социалистическую.

Ленину, увы, не хватило сил и времени справиться с этим проникшим в ряды руководителей партии представителем люмпен-террористического — а по глубинной сути криминального – течения в российском революционном движении. И Ленин был далеко не единственной жертвой изощренного сталинского лицедейства. Весьма убедительно играя роль ленинского ученика и последователя, Сталин смог ввести в заблуждение множество людей в стране и за ее пределами. Жертвой этого обмана на какой-то период стал даже самый, пожалуй, близкий ему человек – жена, имевшая постоянную возможность наблюдать его вблизи и видеть пропасть между лживым образом Сталина, который шаг за шагом создавали «близкий круг» приближенных и послушная пропаганда, и реальными делами новоявленного вождя. Объясняя возможные мотивы самоубийства Н. Аллилуевой, дочь Сталина Светлана писала: «…Она своим сердцем поняла в конце концов, что отец не тот человек, каким он ей казался в юности, и ее постигло здесь страшное, опустошающее разочарование». Переносясь в день сегодняшний, так и хочется сказать: дай Бог нашему нынешнему руководству не повторить ошибки Ленина и вовремя разобраться, кто есть кто вокруг него, не допустить прихода к власти нового Иосифа Виссарионовича, независимо от того, в каком обличье он будет выступать – как демократ, националист или социалист…

На закате жизни Ленин глубоко сожалел, что не сумел предвидеть всех последствий выдвижения Сталина, и пытался исправить положение в материалах, составивших в конечном итоге то, что в научной литературе именуется его «Политическим завещанием». Он отмечал такие неприемлемые для руководителя партии и государства сталинские черты, как «озлобление», «торопливость», «администраторское увлечение», подчеркивая, что «озлобление вообще играет в политике обычно самую худую роль». Спустя всего 8 месяцев после избрания Сталина генсеком Ленин в «Письме к съезду» вынужден был с тревогой констатировать, что тот «сосредоточил в своих руках необъятную власть», которой едва ли сумеет «всегда достаточно осторожно пользоваться». Несколькими днями позже он продиктовал «Добавление» к этому письму, где, мотивируя свое предложение о перемещении Сталина с должности генсека, специально останавливается на его личных качествах (грубость, нетерпимость, капризность и т.п.).

Но дело было, конечно, не только в личности Сталина. Если попытаться определить глубинную суть «Политического завещания», то ее можно охарактеризовать как стремление Ленина из последних еще остававшихся у него физических и интеллектуальных сил пресечь формирование той опаснейшей для судеб социализма системы власти, управления страной, которую за его спиной уже вовсю конструировал Сталин с группой близких ему по духу партфункционеров. Эта система, выдававшаяся за воплощение «марксистско-ленинских идей», за высшее достижение социализма, просуществовала в течение почти семи десятилетий.

Наш крупный историк и историограф М. Гефтер, за свои взгляды отлученный в брежневские времена от профессиональной исследовательской и преподавательской деятельности, как-то назвал Ленина самой трагической фигурой человеческой истории». По его словам, «редко кто добивался такого результата, как он, и не многие из людей, добившихся такого результата, хорошо понимали в преддверии своего ухода из жизни, что этот результат не только ускользает из-под контроля и власти, но и ведет к гибели дело, которому была посвящена вся его жизнь. Стремясь понять Ленина, нужно идти не от начала его жизни (родился в таком-то году, в такой-то семье и т.д.), а от ее конца, от ухода… Человек, уже понимающий, что ему отмерено немногое, делает последнее усилие, чтобы еще раз что-то начать. Когда ясно, что уход неминуем, у человека уже нет и не может быть иллюзий, а он дерзает только начать, прекрасно понимая, что это начало не будет иметь продолжения во времени, что оно уже будет не его началом, это особое свершение. Я вижу судьбу Ленина как диалог его конца с его началом… Сталин, конечно, был наследником прижизненного поражения Ленина» (Гефтер М. «Пусть жесткий, но компромисс». – Караулов А. Вокруг Кремля. Книга политических диалогов. М., 1990).

 

 

4.

 

Что касается ситуации в стране в середине 20-х годов, то сохранявшиеся в целости и сохранности после Октября внутрипартийная демократия, свобода дискуссий и критики, завещанный Лениным строжайший контроль специального органа из числа рабочих над деятельностью всего руководства партии, включая членов ЦК и Политбюро, — все это стало безжалостно душиться и уничтожаться группой партийных руководителей, объединившихся вокруг Сталина. Обязанные исключительно ему своим выдвижением и карьерой, новые члены выборных органов партии на всех ее уровнях, делегаты съездов и партконференций послушно голосовали за любой проект, предложенный восходящим на трон вождем, лишь для проформы обсуждая какие-то несущественные детали (ситуация, перекликающаяся с той, что сложилась с начала 2004 года в нынешней Госдуме, где все решается пропрезидентской «Единой Россией» — поразительным по схожести аналогом сталинской ВКП(б)).

Как свидетельствует история, ни одной революции в мире не удалось, к сожалению, избежать появления авантюристов-политиканов, которые использовали энтузиазм и искренний порыв масс для достижения своих честолюбивых и корыстных замыслов. В этом отношении не были исключением ни Октябрьская революция, ни демократический подъем 1989-1991 годов. Стремясь предельно ускорить движение общества, сталинская группировка буквально выжала все соки из деревни и сельского труженика «чрезвычайными мерами», в конечном счете, приведшими страну к кризису конца 20-х – начала 30-х годов. Вступив на путь «чрезвычайных мер», Сталин применил насильственные методы в решении проблем хлебозаготовок, при создании колхозов, раскулачивании, что ознаменовало окончательный разрыв его с наследием Ленина. Не имея за собой ничего, кроме силы, административно-командная система отбирала необходимые средства для своего развития методами внеэкономического принуждения.

Желающие дискутировать, а не подчиняться, проявлять инициативу, а не «единодушно поддерживать генеральную линию партии», все чаще и во все более крупных масштабах отправлялись в концлагеря на «перевоспитание». Нэп шаг за шагом свертывался, началась всеобщая коллективизация сельского хозяйства, был взят курс на ускоренную индустриализацию за счет тотального ограбления крестьянства, выкачивания из деревни максимально возможных средств «военно-феодальными» методами эксплуатации. Все это сопровождалось расправами над явной и мнимой оппозицией, один за другим следовали «Шахтинское дело», процессы над «Промпартией», над меньшевиками и т.д., и т.п.

К началу 30-х годов процесс свертывания демократии, все более тесного сращивания партийного и государственного аппарата набрал полную силу. Ленинские идеи о развитии политической системы, нацеливавшие на последовательное превращение Советов из органов управления «для трудящихся» в органы управления «через трудящихся», все более подменялись сталинским толкованием роли партии, государства, всей системы «приводных ремней» от партии к массам. Как отмечают исследователи (Г. Куликова), формализм избирательной системы, декларирование полновластия Советов при их фактическом безвластии, превращение общественных организаций в органическую составную часть государственных структур, а главное — сохранение и усиление всеобъемлющего руководящего диктата партии в лице ее аппарата — не могли не привести к застою, даже элементам регресса в политической и всех других сферах жизни, а в конечном счете — к кризису самой сталинской модели социализма и практическому краху сложившейся при Сталине политической системы.

Восстановление, казалось бы, давно почившей «царистской модели», на мой взгляд, происходило как раз в это время, на рубеже 20-30-х годов. Ее оформление можно условно датировать периодом между апрелем 1929 года, когда на Пленуме ЦК и ЦКК ВКП(б) были разбиты противники сталинского курса Н. Бухарин, А. Рыков, М. Томский и их сторонники, и декабрем того же года, когда отмечалось 50-летие со дня рождения Иосифа Виссарионовича. В те дни он был официально провозглашен великим и, по сути, непогрешимым вождем и революции, и Гражданской войны, и социалистического строительства. Это совершенно определенный исторический рубеж.

Страна, таким образом, вплотную подошла к очередной (после Февраля и Октября 1917-го, выбора в пользу «военного коммунизма» в 1918-м и перехода к нэпу в 1921 году) важнейшей развилке. Отныне возвращение на путь, намеченный Лениным, становилось практически невозможным. Выбор новыми хозяевами Кремля был окончательно сделан в пользу формирования мобилизационной, административно-командной системы, такой модели общественного устройства, которую сам Сталин и его единомышленники объявили магистральным и единственно возможным путем строительства социализма. При этом всеми силами мощнейшей пропаганды людям внушалось, будто избранный путь насильственной коллективизации и форсированной индустриализации и есть воплощение заветов и предначертаний Ленина. О том, насколько далеки от истины подобные утверждения, свидетельствует простое перечисление известных любому вдумчивому читателю фактов. (Впрочем, знать их не могутподрастающие поколения, которых отучили от вдумчивого и серьезного чтения, и не желаютте, кто, находясь по разные стороны идейно-политической баррикады, в равной степени, но в разных целях стремятся поставить знак равенства между Лениным и Сталиным и объявить последнего верным продолжателем дела первого). Вот только некоторые из этих фактов.

Тщательный анализ складывавшейся в стране ситуации, как уже отмечалось, привел Ленина в конце его жизни к выводу о необходимости пересмотреть свои прежние взгляды на проблемы перехода к социализму, перенести центр тяжести с политической борьбы на проведение мирной организационной «культурной» работы, «культурничество». Сталин при решении тех же проблем поставил во главу угла концепцию обострения классовой борьбы по мере продвижения к социализму.

По-разному трактовался ими и вопрос о характере экономических механизмов в социалистическом обществе. У Ленина упор делался на экономические методы управления народным хозяйством. А их утверждение неизбежно предполагало признание товарно-денежных отношений при социализме, сохранение и активную роль в нашей промышленности «старых спецов», знатоков организации производства, привлечению которых основатель Советского государства всегда придавал исключительно большое значение. Сталин же изначально делал упор на ликвидацию товарно-денежных отношений, внедрение административно-командных методов управления. Потребность в них во многом оказалась обусловлена устранением из промышленности старых специалистов в результате ряда сфальсифицированных процессов, свертывания экономической системы нэпа в условиях того «большого скачка» в социализм, который был предпринят в ходе реализации первой пятилетки.

Для перехода деревни на социалистические рельсы Ленин предусматривал путь добровольной кооперации с сохранением личной заинтересованности каждого крестьянина в результатах своего труда. Сталин взял курс на форсированную коллективизацию и принудительное заталкивание крестьян в колхозы, не имевшие практически ничего общего с цивилизованной кооперацией, о которой говорил Ленин.

Призывая к борьбе с кулаками, Ленин требовал отличать кулачество от середняков, ни в коем случае не смешивать их и не допускать никаких притеснений середняков. Считая не только возможным, но и необходимым использование частного капитала в интересах социалистического строительства, Ленин в работе «О продовольственном налоге» писал: «Это может казаться парадоксом: частнохозяйственный капитализм в роли пособника социализму? Но это нисколько не парадокс, а экономически совершенно неоспоримый факт. Раз налицо мелкокрестьянская страна…, руководимая политически пролетариатом…, то из этих посылок совершенно неизбежно вытекает… возможность оказать содействие социализму через частнохозяйственный капитализм».

Сталин с его черно-белым видением действительности перенес оправданный во многих случаях нажим на кулаков (составлявших, кстати говоря, всего 3,9 процента от общего числа крестьянских дворов) на всех мало-мальски зажиточных, успешно хозяйствовавших середняков. Опубликованное в мае 1929 года постановление Совнаркома СССР сформулировало 5 признаков кулака, к одному из которых без труда можно было отнести чуть ли не каждый третий крестьянский двор, втянутый в рыночный оборот и использующий в разной степени методы ведения семейного фермерского хозяйства. В конце 1929 года на Всесоюзной конференции аграрников-марксистов Сталин объявил, что «от политики ограниченияэксплуататорских тенденций кулачества мы перешли к политике ликвидациикулачества как класса». Жертвами этой политики стали не только явные кулаки-«мироеды», но и совершенно огульно отнесенные к их числу энергичные и хозяйственные крестьяне-середняки, составлявшие основу тогдашнего советского сельского хозяйства. Обрушив на этот «класс» всю мощь репрессивного аппарата, Сталин, по его собственному выражению, «отбросил к черту» и нэп, окончательно и бесповоротно сделав выбор в пользу административно-командной системы.

Ленин на дух не переносил самодовольства и самоуверенности, охвативших значительные слои правящей партии, их шапкозакидательства, стремления не замечать существующих в стране проблем и противоречий, выдавать желаемое за действительное. «Нам, — замечал он в 1922 году, — очень много приходится слышать, мне особенно по должности, сладенького коммунистического вранья, “комвранья”, кажинный день, и тошненько от этого бывает иногда убийственно». Сталин положил это “комвранье” в основу своей политики и идеологии, насаждал его всеми доступными способами. И его преемники, как попугаи, повторяли сладенькое вранье о всесторонних успехах страны еще на протяжении трех десятилетий после смерти «великого вождя» и «корифея всех наук».

Уже смертельно больной, Ленин в том же 1922 году подвергал резкой критике созданное за пять лет Советское государство, требовал отделить заслугу русской революции от того, что исполняется плохо, от того, что еще не создано, и что надо много раз переделывать. Сталин, впитавший в себя с семинарских времен преклонение перед догмой, добился окостенения созданных им форм государственного устройства и провозгласил их идеалом на все времена, не допуская даже мысли о каких-либо существенных реформах и переделках.

Ленин подвергал жестокой критике ненавистную ему бюрократию, появившуюся в годы «военного коммунизма» и сохранившую свою власть над судьбами людей и при нэпе. «Все вокруг нас тонет в ужасающем болоте бюрократического “администрирования”, — возмущенно говорил он. – Административные органы – какое безумие! Декреты – сумасшествие! Госбанк теперь – игра в бюрократическую переписку бумажек». Сталин сделал партхозбюрократию становым хребтом своего режима, подачками, льготами и привилегиями заставил ее служить самому себе9, давя все то живое и творческое, что могло дать ростки и создать угрозу безжалостной, бесчеловечной системе государственно-бюрократического социализма.

Ленин категорически отвергал возможность построения социализма «сверху», по каким-то схемам и шаблонам, в виде казарменно-военного общества, подчиняющегося установкам вознесенных к вершинам власти вождей. «Социализм, — писал он, — не создается по указкам сверху. Его духу чужд казенно-бюрократический автоматизм; социализм живой, творческий есть создание самих народных масс». Сталин отвергал даже саму мысль о возможности какого-либо самостоятельного творчества, инициативы народных масс без приказа сверху, без предварительной проработки любого мало-мальски важного решения послушным лично ему бюрократическим аппаратом, то есть без определяющей всё и вся воли вождя, «хозяина», как с некоторых пор стали за глаза называть Сталина его приближенные.

Ленин считал необходимым сохранять и развивать самую широкую и совершенно свободную дискуссию в партии по всем вопросам стратегии и тактики – вплоть до момента окончательного принятия решения по обсуждаемым вопросам. Свободные дискуссии активно шли и вне партии. Демократизация общества в первой половине 20-х годов, например, послужила мощным импульсом для развития советской экономической мысли. В атмосфере творческой состязательности, концепций, взглядов, в обстановке жарких, раскрепощенных дискуссий формировались первые научные школы вокруг таких выдающихся ученых-экономистов, как Н. Бухарин, Н. Кондратьев, В. Базаров, Г. Кржижановский, С. Струмилин, А. Чаянов и многих других. Сталин никогда не допускал даже возможности проявления какого бы то ни было инакомыслия вокруг себя, не говоря уже об оппозиции. Все дискуссии после смерти Ленина были быстро свернуты. Отныне истина могла быть только одной – той, которую изрекал сам Сталин.

В 1920 году, на IIIсъезде РКСМ Ленин призывал молодежь учиться, овладевая всей суммой знаний, оставшихся от старого общества, критически мыслить, ничего не принимая на веру, решительно все подвергая сомнению и отстаивая собственное мнение по любому вопросу. Он предупреждал против безумного заучивания коммунистических лозунгов, готовых формулировок, против однобокого подхода к теории и практике, за свободные и широкие дискуссии по всем вопросам. Восемь лет спустя к молодежи обратился Сталин, поставив перед ней три задачи – подымать боевую готовность против классовых врагов, распознавать врага в буржуазных специалистах и кулаках и «дать по хребту» бюрократии (последний призыв носил явно демагогический характер, поскольку бюрократия уже становилась социальной базой складывавшегося сталинского режима). В молодых людях культивировалась готовность безоговорочно подчиняться воле вождя, решениям аппарата в лице ЦК и других высших инстанций, не обсуждая, принимать на веру, заучивать и повторять лозунги и формулировки, составляющие «генеральную линию». Как с еле скрываемым гневом говорила тогда Н. Крупская, молодежь натаскивают на политграмоте, ей грозят, что, если она думает не по указке, то содействует расколу.

В конкретных условиях нашей страны, когда социалистическая революция столкнулась с возрождением и усилением бюрократизма, особое место занял вопрос о методах подчинения бюрократии политике рабочего класса. Ленин предполагал добиться этого, укрепляя экономические, «купцовские» методы хозяйствования, по природе своей противостоящие бюрократии, борясь в защиту качественного состава партии (не форсировать расширение партии — таков смысл его призывов), проводя в жизнь положение о рабочей демократии, утвержденное Х съездом РКП(б). Сталин же, упразднив экономические методы управления и отказавшись от идеи рабочей демократии, старался решать ту же задачу посредством авторитарности, сверхцентрализации, формирования разветвленного аппарата из лично подобранных им и готовых беспрекословно выполнять его волю людей.

Еще в работе «Детская болезнь «левизны» в коммунизме» Ленин обосновал необходимость для партии располагать авторитетными и проверенными (в том числе демократическим, парламентским путем, то есть, по сути, в условиях гласности) руководителями — «вождями». В своих последних письмах и статьях он обращал особое внимание на то, что назрела пора создать в РКП(б) такое положение, при котором «вожди» не могли бы встать над партией. Речь шла о формировании и принципах деятельности Центральной Контрольной Комиссии, широком привлечении в ЦК рабочих, создании условий, когда генсек или какой-нибудь другой руководитель был бы не состоянии закрыть членам ЦК и ЦКК доступ ко всему объему информации. Утвердившись у власти, Сталин и его ближайшее окружение наряду с нэпом свернули и остатки демократии, покончили со свободными дебатами и гласностью, оскопили власть Советов, превратив их в безгласный придаток диктатуры, формально выступавшей от имени рабочего класса. Идеологические разногласия все чаще обсуждались не в ходе партийных дискуссий, не в печати, как было при Ленине, а становились поводом для допросов и расправ в органах внутренних дел, выведенных к тому времени Сталиным из-под контроля партии и народа. Повседневной реальностью стала практически перманентная «чрезвычайщина», лишь изредка прерываемая короткими промежутками расслабления (по принципу «на сегодня со всеми врагами покончено, до завтра можно пожить спокойно»).

Цель политики Ленина со времен Октябрьской революции заключалась в том, чтобы передать всю полноту власти трудящимся. Она, собственно, и была направлена на поиск наиболее соответствующих условиям России форм прямого и непосредственного участия масс в управлении всеми делами государства – через специфически российскую форму демократии – Советы, через профсоюзы, комсомол, многочисленные иные общественные организации, возникшие в послеоктябрьские годы. Вся глубинная суть сталинской системы – это поставленная в качестве поводыря над массами административная иерархия, при которой решения принимают руководящие должностные лица, а нижестоящие инстанции обязаны их безоговорочно исполнять (опять-таки – удивительное сходство с нынешними попытками поставить развитие всех процессов в стране под контроль «вертикали власти»). Всякое демократическое обсуждение, сопоставление мнений, при Ленине составлявшие сердцевину общественно-политической жизни, Сталиным полностью исключались. Ответственность стала носить совершенно односторонний характер: нижестоящие всем своим положением, а зачастую и жизнью, отвечали перед вышестоящими чиновниками, в то время как никакой ответственности управляющих перед управляемыми не было и в помине (ситуация, тоже напоминающая ту, что сложилась у нас в стране при Ельцине и в немалой степени сохраняется поныне). Строжайшая централизация управления экономикой неизбежно способствовала и концентрации всей полноты политической власти в самом верхнем эшелоне политической надстройки, в руках узкой группы лиц или даже одного человека – Сталина.

Несмотря на демагогические рассуждения о «подлинном народовластии», торжестве «социалистической демократии», «власти трудящихся», Иосифу Виссарионовичу, с юных лет впитавшему в себя в духовной семинарии идеи незыблемости строгой иерархии, власти избранной элиты, были органически чужды любые представления о реальном приобщении масс к управлению государством. Не случайно еще в молодые годы Сталин утверждал, что «властвуют не те, кто выбирают и голосуют, а те, кто “правят”», — люди, «которые овладели на деле исполнительными аппаратами государства, которые руководят этими аппаратами». В конечном счете, как не раз отмечалось в научной литературе, Сталин поставил знак равенства между государством, партией и сформированным им самим бюрократическим «аппаратом». Больше того, государство стало отождествляться и с обществом. Ведь в сталинские и послесталинские времена «огосударствлена» была не только экономика, но и культура, вся общественная жизнь в стране. С начала 1930-х годов все общественные организации были подчинены соответствующим наркоматам и ведомствам. К чему это привело, хорошо известно: государственные интересы, как и интересы ведомств, все чаще ставились выше интересов общества, не говоря уже об отдельной личности.

Особо следует остановиться на вопросе об отношении Ленина к насилию, вокруг которого в последнее время нагромождено немыслимое количество лжи и клеветы. Воспользуюсь результатами анализа данной проблемы, проделанного крупным специалистом по ленинскому наследию Б. Славиным в работе «Ленинские критерии социалистичности и современность» (М., 1990). По его словам, гуманистическое и демократическое понимание и измерение социализма вытекало для Ленина из марксистской идеи о решающей роли народных масс в истории. Эта же идея оказала влияние и на его трактовку насилия в обществе. Чуждый крайностям абстрактного гуманизма, Ленин видел в насилии своеобразный атрибут антагонистического общества, его развития и преобразования. Вместе с тем он никогда не абсолютизировал его роль, особенно в условиях строительства социализма. Напротив, он всегда указывал границы его использования революционерами. По Ленину, насилие не вытекает из конечных целей рабочего класса; последний вынужден прибегать к нему лишь в ответ на насилие буржуазии. Вопреки стремлению тех, кто желал бы списать на Ленина трагедию репрессий времен сталинщины или насильственные эксцессы экстремистов от революции в годы Гражданской войны, Ленин был подлинным революционером-гуманистом. Он никогда не терял самообладания и умел отстаивать гуманистические начала в самой, казалось бы, неподходящей для этого обстановке – в ходе острейшей Гражданской войны. Ленин считал, что пролетарским революционерам должно быть чуждым чувство мстительности даже по отношению к классовым врагам. Говорил, что пролетарское государство, например, готово даровать жизнь крымским белогвардейцам, если с своей стороны Антанта проявит гуманность по отношению к побежденным венгерским коммунистам…»

Нет ничего более далекого от истины и исторической правды, чем попытки нынешних ниспровергателей Ленина отождествлять практику репрессий 30-40-х годов и вооруженную борьбу Советской власти с контрреволюцией в первые годы революции и Гражданской войны, отрицать принципиальное различие между ленинским социализмом и его сталинскими извращениями. Методологически вообще неправомерно отождествлять различные исторические условия, в которых протекала деятельность Ленина и Сталина как руководителей государства. А, кроме того, не следует забывать принципиальное различие в подходе этих двух лидеров к пониманию значения и роли насилия в строительстве социализма.

Большая часть деятельности Ленина в послеоктябрьский период протекала в условиях острой классовой борьбы, когда использование насилия определялось необходимостью подавления вооруженного сопротивления буржуазии и помещиков, навязавших народу Гражданскую войну. Деятельность Сталина в роли руководителя партии протекала, напротив, главным образом в мирное время, когда применение насильственных средств внутри страны должно было быть резко ограничено.

Ленин четко различал процесс использования принуждения в условиях военного и мирного времени. Сталин не видел и не хотел видеть этого очевидного различия. С окончанием Гражданской войны Ленин резко меняет свое отношение к различным мерам насильственного принуждения. Это соответствовало тому, что он заявлял до ее начала. Ведь еще в апреле 1918 года он писал: «По мере того как основной задачей власти становится не военное подавление, а управление, — типичным проявлением подавления и принуждения будет становиться не расстрел на месте, а суд». Особенно резко Ленин выступал против применения крайних мер насилия по отношению к крестьянству.

В отличие от Ленина Сталин и его соратники – «специалисты-правоведы» типа Вышинского – ставили законность много ниже субъективно понимаемой революционной целесообразности. На практике это вело к произволу политической власти, к прямому беззаконию со стороны карательных государственных органов.

«Ленин, — по словам Б. Славина, — выводил революционное правосознание из анализа объективных исторических условий, конкретной социальной обстановки, требовал, чтобы суды руководствовались прежде всего неопровержимыми фактами при вынесении приговоров, скрупулезно устанавливая меру вины и ответственности каждого обвиняемого. Если при Ленине ошибки в работе революционных трибуналов могли быть только результатом произвола местных властей, то при Сталине они стали закономерной чертой деятельности правоохранительных органов. Возможность после победы революции создания правового социалистического государства была подорвана. Ленину, юристу по образованию, был чужд правовой нигилизм. Он требовал ужесточения мер наказания казнокрадам, бюрократам, спекулянтам, но проявлял подлинный гуманизм к таким политическим оппонентам, как анархист Кропоткин, меньшевик Мартов и др.».

Главное же отличие Ленина от Сталина как исторических деятелей заключалось, по мнению Б. Славина (и я его полностью разделяю), в глубоко различной трактовке социализма и роли человека в обществе. Для Сталина социализм – это прежде всего сверхцентрализованное и командно-управляемое общество, где человек выполняет узкую функцию подчиненного «солдата», «винтика» в единой иерархически устроенной государственной машине. Для него не было незаменимых людей, а человеческая личность представляла собой лишь сырой материал, «винтик», в лучшем случае – средство для достижения «высших» государственных целей.

Совершенно иное отношение к новому обществу у Ленина. Для него социализм – это результат живого творчества масс, их повседневного опыта. Из ленинского теоретического наследия со всей очевидностью следует, что основной целью политики пролетарского государства и важнейшим критерием общественного прогресса должен быть трудящийся человек в социалистическом обществе, его благосостояние и всестороннее развитие. В жизни рабочего, крестьянина, интеллигента Ленин видел «главную ценность» исторического развития.

Для любого образованного марксиста очевидно, что подлинная история человечества начинается именно тогда, когда трудящийся человек становится сознательным субъектом истории, ее самоцелью, когда на место вещного богатства становится богатство человеческой личности. «От возможности развития этой личности, ее способностей, самочувствия, — отмечал в своей книге Б. Славин, – зависит и степень зрелости нового общества. Все остальные сущностные характеристики или критерии социализма, такие, как общественная собственность, плановое ведение хозяйства, демократия и т.д., наполняются социалистическим содержанием лишь постольку, поскольку они работают на человека. Что есть человек – средство или цель? Для марксистов ответ на этот вопрос совершенно однозначен – цель; или, как говорил Маркс, человек является «самоцелью истории». Если человек только средство, то мы имеем дело с деформацией социализма. Подобная ситуация возникает в условиях бюрократизации общественных отношений, социального отчуждения человека. В этом случае производство начинает развиваться ради производства, демократия вырождается в формальный механизм голосования, подлинная культура становится уделом одиночек». Именно такие деформации и породила сталинская система, правившая у нас в стране на протяжении нескольких десятилетий после смерти Ленина…

Ни одному серьезному человеку – даже убежденному врагу Советской власти — не пришло бы в голову всерьез назвать Ленина диктатором, каковым неизменно представал в глазах всего мира и каковым был на деле Сталин. И никто даже в самых буйных фантазиях не может себе представить Ленина, редактирующего текст своей биографии и лично вставляющего в этот текст восхваления в собственный адрес. Но на это оказался вполне способен Сталин, распорядившийся после войны издать многомиллионными тиражами для всеобщего изучения отредактированную им самим свою «Краткую биографию». Перефразируя известное высказывание Маркса о ряде своих последователей («Если это марксизм, то я – не марксист»), Ленин наверняка отшатнулся бы от своих преемников типа Сталина, Хрущева, Брежнева: «Если это ленинцы, то я не ленинец»…

Таким образом, убедившись на практике еще в начале 1920-х годов в невозможности построить, «ввести» в условиях отсталой, крестьянской России тот социализм, контуры которого в самых общих чертах были обрисованы Марксом применительно к высокоразвитым европейским странам, Ленин, ленинцы, с одной стороны, и Сталин, сталинцы – с другой, выбрали для себя совершенно разные и практически несовместимые пути дальнейшего общественного развития.Либо, по Ленину — постепенное, весьма длительное по времени, мирное созидание основ социализма с допуском буржуазных отношений при сохранении всей полноты власти в руках пролетарской партии и поощрении состязательности, конкуренции между капиталистическими и посткапиталистическими формами собственности и производительностью труда. Либо, по Сталину — искусственное развязывание классовой борьбы, принудительное «подхлестывание» развития общества, форсированное продвижение, несмотря на любые жертвы народа, к тому моменту, когда можно будет декларировать успех в создании пусть и самой примитивной, антидемократической, казарменной формы социализма; возрождение добуржуазных методов эксплуатации подавляющего большинства населения – крестьянства и в той же мере добуржуазной, позднефеодальной царистской модели в сфере политической надстройки.

Есть все основания полагать, что Ленин повел бы и партию, и страну по совсем иному пути, нежели сменивший его Сталин.И партия, несомненно, пошла бы за ним, несмотря на царившие среди ее актива сомнения в отношении предложенного им пути. Она сама радикально менялась бы в меняющихся обстоятельствах. На практике, однако, уже сразу после смерти Ленина от былой большевистской партии мало что оставалось, кроме названия.Уже упоминавшиеся «ленинские призывы», проведенные Иосифом Виссарионовичем, привели в ее ряды сотни тысяч политически совершенно безграмотных (а очень часто – вообще неграмотных) людей, отнюдь не осмысленно убежденных и хотя бы элементарно образованных сторонников социалистической идеи, а просто фанатично (почти в религиозном смысле) верующих в революцию, в ее апостолов «товарищей Маркса, Энгельса и Ленина» и в «верного продолжателя их дела — гениального вождя и учителя товарища Сталина». Эти, по выражению старых большевиков-ленинцев, «неорабоченные мужики» оказались идеальным человеческим материалом для политических и иных манипуляций со стороны складывавшегося сталинского режима, которому они уже были приучены поклоняться с энтузиазмом неофитов. А «тонкий слой» образованных, идеологически стойких большевиков, на которых держалась Советская власть в ленинские времена, просто растворился в этой массе, поднятой революцией с самого дна российского общества.

Привлеченное к себе Сталиным огромное число обработанных тотальной пропагандой, слепо и фанатично преданных ему сторонников из числа «новобранцев» конца 1920-х – начала 1930-х годов быстро замещало целенаправленно вырубавшиеся поколения большевиков-ленинцев. Как писал современный российский исследователь В. Роговин, «представители этого слоя, готовые и способные приспосабливаться к любому социальному порядку, с чувством известного удовлетворения наблюдали репрессии, обрушившиеся своим острием на остатки ленинской партии, и в конечном счете извлекали из них карьерные и имущественные выгоды». В итоге партия была окончательно приспособлена к потребностям сталинской диктатуры, встала, как выражался в свое время Ленин, критикуя Лассаля и его сторонников, «на бонапартистски-государственно-социалистический путь». Из жизнедеятельного организма ленинских времен она была превращена в бездушный исполнительный механизм правящей клики, совершенно не зависимый ни от народа, ни от рядовых членов партии.

К роковому перелому на рубеже 1920-х – 1930-х годов практически не существовало уже ни прежнего большевизма как идейно-политического течения, сражавшегося против царизма и буржуазии, ни партии в ее прежнем виде. С этого времени, думается, говорить нужно именно о сталинизме как идеологии и сталинщине как политической практике, а не о большевизме,корни которого Иосиф Виссарионович вырубил в годы расправ над десятками тысяч большевиков-ленинцев. При этом такая негативная черта большевизма, как изначально присущий ему дух нетерпимости – оправданный в годы борьбы с самодержавием и Гражданской войны, – был значительно усилен и активно использовался Сталиным в совершенно иных условиях — условиях гражданского мира и строительства нового общественного строя. Худшие элементы большевизма и послужили основой для формирования им собственного идейно-политического течения – сталинизма, старательно камуфлировавшегося под большевизм и выдававшегося за последнее слово в развитии теории и практики социализма…

В 1988 году в журнале «Коммунист» был впервые опубликован подготовленный Дзержинским документ, в котором он выражал опасения, что в стране может появиться «диктатор-похоронщик революции» в «красных перьях». Написанный в 1926 году, накануне до сих пор остающейся загадочной смерти, в самый разгар нэпа, этот документ был приговором едва начинавшей формироваться сталинской власти. Дзержинский дал в нем четко и ясно понять, что нэповская экономическая система не сможет долго просуществовать при складывающейся политической надстройке, что рано или поздно будет поставлен вопрос «кто кого»?

Между прочим, опасения, подобные тому, что сформулировал Дзержинский, высказывались еще задолго до революции. «Всех перипетий будущей борьбы предвидеть нельзя, — писал великий русский народник Н. Михайловский, обращаясь в «Политических письмах социалиста» к будущим поколениям революционеров. — Русское народное восстание может выставить гениального честолюбца-цезаря, полубога, перед которым покорно склонит голову несчастная родина…». Не знаю, как насчет «гениального», а в остальном все верно предугадал Михайловский.

Что касается самого Дзержинского, то хотел бы привести ту характеристику, которую дал ему и его деятельности на посту председателя ВСНХ Н. Валентинов (Н. Вольский). Он несколько лет проработал под началом Дзержинского в качестве фактического руководителя органа ВСНХ «Торгово-промышленной газеты», а с 1930 года оказался в эмиграции. Его свидетельство тем более интересно, что Н. Валентинов, порвавший еще в начале века с Лениным и большевиками, стоял на позициях меньшевизма, и у него не было никаких оснований приукрашивать в своих мемуарах образ «железного Феликса». Для многих наших современников, взявших на себя труд познакомиться, например, с трудом Валентинова «Новая экономическая политика и кризис партии после смерти Ленина» (М., 1991), вероятно, было неожиданным открытием то, насколько сочувственно и с глубоким уважением этот противник большевизма писал о Дзержинском. Он показал его вовсе не фанатичным и беспощадным руководителем ВЧК, не монстром и патологическим злодеем, каким его привыкли изображать былые и нынешние противники Октября. Дзержинский предстает перед читателем предусмотрительным, энергичным организатором промышленности, вдумчивым экономистом, убежденным сторонником нэпа и дальнейшего развития товарно-денежных отношений, тактичным и внимательным руководителем. Валентинов считал, что сила Дзержинского заключалась в том, что он следовал предсмертным рекомендациям Ленина и тесно смыкался с группой Бухарина и Рыкова. По мнению Валентинова, Дзержинский был даже самый «правый коммунист». «Проживи он еще десяток лет и, подобно Бухарину и Рыкову, — вероятно, даже раньше их – кончил бы жизнь с пулей в затылке в подвалах Лубянки».

 

 

 

1 Подробнее см. Булдаков В.П., Кабанов В.В.. «Военный коммунизм». Идеология и общественное развитие. – «Вопросы истории», 1990, №3;«”Военный коммунизм”: как это было. Материалы “круглого стола”». М., 1991; Веселов С.В. Кооперация и Советская власть: период “военного коммунизма”. – «Вопросы истории», 1991, №9-10.

2 Подробнее об этом см. Чубарьян А.О. Брестский мир. М., 1964; Попцов А.В. Брестский мир. – «Вопросы истории», 1990, №2.

3 Нельзя не напомнить, что само издание этой книги явилось настоящим гражданским подвигом вдовы автора, Ц.Г. Миллер. Тяжело больная, прикованная к постели, эта мужественная женщина, отказывая себе во всем и в прямом, а не переносном смысле голодая, сумела собрать деньги, необходимые для публикации сборника разбросанных по различным печатным изданиям материалов своего мужа, и скончалась сразу после выхода сборника в свет.

4 «Да, — признавал Л. Троцкий, — действительно, в тот период мы твердо рассчитывали, что революционное развитие в Западной Европе пойдет более быстрым темпом. Это бесспорно». Руководители большевиков полагали, что как только европейский пролетариат возьмет власть, он «поможет нам технически и организационно и, таким образом, даст нам возможность путем исправления и изменения методов нашего военного коммунизма прийти к действительно социалистическому хозяйству. Да, мы на это надеялись» (Троцкий Л.Д. Новая экономическая политика и перспективы мировой революции. М., 1923).

5 На страницах журнала «Коммунист» времен перестройки (1988, №2) приводилось высказывание американского предпринимателя А. Хаммера о том, что, если бы нэп предложил любой другой большевик, а не Ленин, партия его немедленно расстреляла бы как «предателя революции».

6 Вряд ли есть необходимость подробно останавливаться на особенностях и перипетиях проведения нэпа, вызванной им полемике, переросшей в острую идейно-политическую борьбу. История становления и ликвидации нэпа подробно проанализирована нашими и зарубежными учеными в начале 90-х годов, когда после многолетних запретов появилась возможность говорить правду о нэповском периоде истории. Среди появившихся тогда работ особое место занимают: Горинов М.М. Нэп: поиски путей развития. М., 1990; Колганов А.И. Путь к социализму. Трагедия и подвиг. М., 1990; Лацис О.Р. Перелом: Опыт прочтения несекретных документов. М., 1990; Секушин В.И. Отторжение. Нэп и командно-административная система. Л., 1990; «Политическая история России», М., 1995; а также: Ноув А. О судьбах нэпа. – «Вопросы истории», 1989, №8; Голанд Ю. Политика и экономика. Очерки общественной борьбы 20-х годов. – «Знамя», 1990, №3; Горинов М.М, Цакунов С.В. Ленинская концепция нэпа: становление и развитие. – «Вопросы истории», 1990, №4; Дэвис Р.У., Гатрелл П. От царизма к нэпу. – «Вопросы истории», 1992, №8-9; «НЭП: приобретения и потери». М., 1994.

7 В то время как некоторые представители гуманитарной интеллигенции были в октябре 1922 года высланы из страны «философским пароходом», научно-техническая интеллигенция в качестве высокооплачиваемых «спецов», напротив, активно привлекалась к труду в возрождаемой промышленности, а в Россию целыми пароходами возвращались в это же время тысячи и тысячи эмигрантов. Более того, как признал зампред ВСНХ Г. Пятаков в беседе с одним из высылавшихся, социологом П. Сорокиным, сама депортация носила временный характер и объяснялась опасениями политических последствий быстрого «восстановления буржуазного общества». «Возможно, через два-три года мы пригласим вас вернуться обратно» (Сорокин П. Дальняя дорога. Автобиография. М., 1992).

8 Если верить в подлинность письма Ленина 10 июня 1921 года неизвестному «старому другу» в Цюрихе, опубликованного в августе 1990 года вологодской газетой «Эхо» и перепечатанного В. Сироткиным в книге «Почему Троцкий проиграл Сталину?» (М., 2004), то уже в то время большевистский вождь просил «частным путем войти в переговоры с социалистическими группами эмиграции о возможности какого-либо компромисса».

9 Прав Е. Евтушенко: «…Коррупция была изначально организована не кем иным, как Сталиным, когда он ввел так называемые “синие пакеты” для партчиновников, куда вкладывались не облагаемые налогом деньги, в несколько раз превышающие зарплату, то есть ввел “государственную взятку”. Сталин установил продуктовые спецпайки, спецмагазины, спецполиклиники, даже спецателье для партийного индпошива. Идеалисты-большевики один за другим были постепенно уничтожены и заменены циниками, готовыми, если надо, дать показания на собственных друзей или жен как на шпионов и шпионок… Так родилась мафия нового типа – партийная номенклатура…» («ЛГ», 2004, №10). Интересующихся этой тематикой осылаю к фундаментальному, основанному на архивных документах исследованию историка Е. Осокиной «За фасадом сталинского изобилия» (М., 1999). Эта работа не оставляет камня на камне от мифов и легенд о честности и порядочности сталинской системы власти, отсутствии в ней коррупции, раскрывает суть гениального объегоривания народа с помощью таких акций, как ежегодное понижение цен на товары народного потребления.

 

Комментарии

Интересная статья, в частности я интересуюсь историей русского правительства.