Вход на сайт

CAPTCHA
Этот вопрос задается для проверки того, не является ли обратная сторона программой-роботом (для предотвращения попыток автоматической регистрации).

Языки

Содержание

Последние комментарии

Счётчики

Рейтинг@Mail.ru

Вы здесь

КРАСНЫЙ ОКТЯБРЬ XX ВЕКА. А.Ф.КЕРЕНСКИЙ

ПРОЕКТ «ШАГИ РЕВОЛЮЦИИ»

Материал подготовила Л.Булавка

 

КРАСНЫЙ ОКТЯБРЬ XX ВЕКА.

Часть 2.

А.Ф.КЕРЕНСКИЙ. 1917.

Из книги « Издалека». Париж. 1921.

 

Около 20 октября начали большевики осуществлять в Санкт-Петербурге свой план вооруженного восстания для свержения Временного Правительства во имя «мира, хлеба и скорейшего созыва Учредительного Собрания». Эта подготовка шла довольно успешно, в частности, и потому, что остальные социалистские партии и советские группировки, относясь ко всем сведениям о готовящихся событиях как к «контрреволюционным измышлениям», даже не пытаясь своевременно мобилизовать свои силы, способные в нужный момент оказать сопротивление большевистским затеям, так сказать, внутри самой «революционной демократии». Со своей стороны правительство готовилось к подавлению мятежа, но не рассчитывая на окончательно деморализованный корниловской авантюрой С.-Пб. гарнизон, изыскивало другие средства воздействия. По моему приказу с фронта должны были в срочном порядке выслать в С.-Пб. войска, и первые эшелоны с Северного фронта должны были появиться в столице 24 октября.

В то же время полк. Полковников, командующий войсками С.-Петербургского военного округа, получил приказ разработать подробный план подавления мятежа. Ему же было предложено своевременно взять на учет, сорганизовать все верные долгу части того же гарнизона. Полк. Полковников каждое утро лично представлял мне рапорт, причем постоянно докладывал, что во вверенных ему войсках частей, которыми может располагать Правительство, «вполне достаточно» для того, чтобы справиться с готовящимся восстанием.

К великому сожалению, мы, члены Правительства, слишком поздно узнали, что как сам Полковников, так и часть его штаба вели в эти роковые дни двойную игру и примыкали как раз к той части офицерства, в планы которого входило свержение Временного Правительства руками г.г. большевиков.

24 октября было уже совершенно очевидно, что восстание неизбежно, что оно уже началось. Около 11 ч. утра я явился в заседание Совета Республики и попросил Н.Д. Авксентьева, Председателя Совета, предоставить мне, как Председателю Временного Правительства, немедленно слово для срочного сообщения, которое я должен сделать Совету Республики. Получив слово, я заявил, что в моем распоряжении находятся бесспорные доказательства организации Лениным и его сотрудниками восстания против Революционного Правительства. Я заявил, что все возможные меры для подавления восстания приняты и принимаются Временным Правительством, что оно будет до конца бороться с изменниками Родины и Революции…

Уверенный в том, что представители нации до конца осознали всю исключительную тяжесть и ответственность положения, я не ожидая голосования Совета, вернулся в Штаб к прерванной срочной работе, уверенный, что не пройдет и 1 ½ час., как я получу сообщения о всех решениях и деловых начинаниях Совета Республики в помощь правительству. Ничего подобного не случилось. Совет, раздираемый внутренними распрями и непримиримыми разноречиями мнений, до поздней ночи не мог вынести никакого решения. Вожди всех антибольшевистских и демократических партий вместо того, чтобы спешно организовать силы своих партий для трудной борьбы с изменниками, весь этот день и весь вечер потеряли на бесконечные и бесполезные ссоры и споры.

А тем временем, уже господствуя в Смольном и готовясь к последнему удару, большевики повсюду кричали, что все утверждения о «каком-то большевистском восстании являются измышлениями «контр-революционеров» и «врага народа Керенского». К сожалению, хорошо зная психологию своих советских противников, большевики этим приемом превосходно достигали своих целей.

Никогда я не забуду следующей и, по истине, исторической сцены. Полночь на 25 октября. В моем кабинете в перерыве заседания Вр. Правительства, происходит между мной и делегацией от социалистических групп Совета Республики достаточно бурное объяснение по поводу принятой, наконец, левым большинством Совета резолюции по поводу восстания, которую я требовал утром. Резолюция эта, уже никому тогда ненужная, бесконечно длинная, запутанная, обыкновенным смертным мало понятная, в существе своем вместо доверия и поддержки правительству, если прямо и не отказывала ему в этом, то во всяком случае совершенно недвусмысленно отделяла левое большинство Совета Республики от правительства и его борьбы. Возмущенный, я заявил, что после такой резолюции правительство завтра же утром подает в отставку, что авторы этой резолюции и голосовавшие за нее должны взять на себя всю ответственность за события. Хотя, по-видимому, они о них имеют очень мало представления. На эту мою взволнованную филиппику спокойно и рассудительно ответил Дан, тогда не только лидер меньшевиков, но и и.д. Председателя В.Ц.И.К….

Прежде всего, Дан заявил мне, что они осведомлены гораздо лучше меня, и что я преувеличиваю события под влиянием сообщений моего «реакционного штаба». Затем он сообщил, что «неприятная для самолюбия правительства» резолюция большинства Совета Республики чрезвычайно полезна и существенна для «перелома настроения в массах»; что эффект ее «уже сказывается» и что теперь влияние большевистской пропаганды будет «быстро падать». С другой стороны, по его словам сами большевики в переговорах с лидерами советского большинства изъявили готовность «подчиниться воле большинства Советов», что они готовы и завтра же «предпринять все меры, чтобы потушить восстание, «вспыхнувшее помимо их желания, без их санкции».

В заключении Дан, упомянув, что большевики «завтра же» (все завтра!) распустят свой военный штаб, заявил мне, что все принятые мною меры к подавлению восстания только «раздражают массы» и что, вообще, я своим «вмешательством» лишь «мешаю представителям большинства Советов успешно вести переговоры с большевиками о ликвидации восстания». Для полноты картины нужно добавить, что как раз в то время, как Дан делал мне это замечательное сообщение, вооруженные отряды «Красной гвардии» занимали одно за другим правительственные здания. А почти сейчас же по отъезде из Зимнего дворца Дана и его товарищей на Миллионной улице по пути домой с заседания Временного правительства был арестован министр исповеданий Карташев и отвезен тогда-же в Смольный, куда Дан вернулся продолжать мирные беседы с большевиками.

Нужно признать, большевики действовали тогда с большой энергией и не меньшим искусством.

В то время, когда восстание было в полном разгаре и «красные войска» действовали по всему городу, некоторые большевистские лидеры, к тому предназначенные, не без успеха старались заставить представителей «революционной демократии» смотреть, но не видеть; слушать, но не слышать. Всю ночь на пролет провели эти искусники в бесконечных спорах над различными формами, которые, якобы, должны были стать фундаментом примирения и ликвидации восстания. Этим методом «переговоров» большевики выиграли в свою пользу огромное количество времени. А боевые силы с.-р. и меньшевиков не были во время мобилизованы. Что, впрочем, и требовалось доказать.

Не успел я кончить разговор с Даном и его товарищами, как ко мне явилась делегация от стоявших в СПб. казачьих полков, насколько помню, из двух-трех офицеров и стольких же простых казаков. Прежде всего эта делегация сообщила, что казаки желают знать, какими силами я располагаю для подавления мятежа. А затем она заявила, что казачьи полки только в том случае будут защищать правительство, если лично от меня получат заверение в том, что на этот раз казачья кровь не прольется даром, как это было в июле, когда, будто, мною не были приняты против бунтовщиков достаточно энергичные меры. Наконец, делегаты особенно настаивали на том, что казаки пойдут драться только по особому личному моему приказу.

В ответ на все это я прежде всего указал казакам, что подобного рода заявления в их устах, как военно-служащих, недопустимы; в особенности сейчас, когда государству грозит опасность…

В результате этого разговора казаки категорически заявили мне, что все их полки, расположенные в СПб., исполнят свой долг. А я тут же подписал особый приказ казакам – немедленно поступить в распоряжение Штаба округа и беспрекословно исполнять все его приказания. В этот момент в первом часу ночи на 25 октября у меня не было ни малейших сомнений в том, что эти три донских казачьих полка не нарушат своей присяги, и я немедленно послал одного из моих адъютантов в штаб сообщить, что он может вполне рассчитывать на казаков.

Как утром в Совете Республики, я еще раз жестоко ошибся. Я не знал, что пока я разговаривал с делегатами от полков, Совет казачьих войск, заседавший всю эту ночь, решительно высказался за невмешательство казаков в борьбу Временного Правительства с восставшими большевиками.

После моих бесед с Данном и с казаками я вернулся в заседание Временного Правительства. Всякому легко себе представить ту напряженную нервную атмосферу, которая царила в этом ночном заседании, в особенности после известия о захвате Красной гвардией центрального телеграфа, почтамта и некоторых других правительственных зданий. Однако, ни у кого из нас не возникло даже мысли о возможности каких-либо переговоров или соглашений с засевшими в Смольном предателями. В этом отношении среди членов Временного правительства господствовало полное единодушие. За то некоторые из так называемых правых членов правительства весьма сурово критиковали «нерешительность» и «пассивность» высших военных властей, совершенно не считаясь с тем, что нам приходилось действовать, все время находясь между молотом правых и наковальней левых большевиков…

Насколько помню заседание Временного Правительства окончилось в начале второго часа ночи и все министры отправились по домам. Я остался один с А.И. Коноваловым, моим заместителем и министром торговли и промышленности. Мы были с ним неразлучны всю ночь. Да М. Терещенко оставался еще некоторое время после ухода остальных министров в Зимнем Дворце.

Между тем, в городе восстание разрасталось с невероятной быстротой. Вооруженные отряды большевиков все теснее и теснее окружали здания Зимнего Дворца и Штаба военного округа. Солдаты лейб-гвардии Павловского полка устроили у своих казарм в конце Миллионной улицы у Марсова поля настоящую западню, арестуя всех «подозрительных» шедших по направлению от Дворца. Там был захвачен «в плен» Карташев, о котором я уже говорил, и управляющий делами Временного Правительства А. Гальперн. Дворец охранялся лишь юнкерами и небольшим отрядом блиндированных автомобилей.

Сейчас же после окончания заседания правительства, ко мне явился командующий войсками вместе со своим начальником штаба. Они предложили мне организовать силами всех оставшихся верными временному правительству войск, в том числе и казаков, экспедицию для захвата Смольного Института – штаб-квартиры большевиков. Очевидно, этот план получил сейчас же мое утверждение и я настаивал на его немедленном осуществлении. Во время этого разговора я все с большим вниманием наблюдал за странным и двусмысленным поведением полк. Полковникова, все с большей тщательностью следя за кричащим противоречием между его весьма оптимистичными и успокоительными сообщениями и печальной известной уже мне действительностью. Ведь стало более чем очевидно, что все его рапорты последних 10-12 дней о настроениях в войсках, о степени готовности его собственного штаба к решительной борьбе с большевиками – все они были решительно ни на чем не основаны.

Во время моего совещания с командующими войсками явился Роговский, Правительственный комиссар по Градоначальству, с чрезвычайно тревожными новостями, ни в чем не совпадавшими с только что мной выслушанными сведениями полк. Полковникова. Между прочим от Роговского мы узнали, что значительное количество судов Балтийского флота в боевом порядке вошло в Неву; что некоторые из этих судов поднялись до Николаевского моста; что этот мост в свою очередь занят отрядами восставших, которые уже продвигаются дальше к Дворцовому мосту.

Роговский обратил наше внимание на то обстоятельство, что большевики осуществляют весь свой план «в полном порядке», не встречая нигде никакого сопротивления со стороны правительственных войск. Мне же в отдельности Роговский передал неоднократно сделанное им наблюдение. Штаб СПб. военного округа с совершенным безразличием, не проявляя никакой деятельности, следит за происходящими событиями…

Времени более нельзя терять ни минуты. Нужно было все бросать и бежать в Штаб!

Вместе с А.И. Коноваловым в сопровождении адъютантов отправились мы в Штаб, проходя по бесконечным, почти не освещенным коридорам и нижним залам дворца, где ложились уже спать бывшие в обычном карауле юнкера… Здание Штаба было переполнено офицерами всех возрастов и рангов, делегатами различных войсковых частей. Среди этой военной толпы повсюду шныряли какие-то никому неизвестные штатские. Вбежав на третий этаж прямо в кабинет Командующего войсками, я предложил полк. Полковникову сделать сейчас же подробный доклад о положении дел. Доклад окончательно убедил нас – Коновалова и меня – в невозможности больше полагаться на полк. Полковникова и на большинство офицеров его штаба. Необходимо было в срочном порядке, хотя бы в последний час, собрать вокруг себя всех оставшихся верными долгу…

В самом штабе округа было несколько высших офицеров, на которых я мог положиться с закрытыми глазами. Но этого было очевидно слишком мало. Я распорядился вызвать по телефону тех, чье присутствие мне казалось особенно нужным, и просить их явиться в Штаб без замедления. Затем я решил привлечь партийные военные организации; в особенности достаточно многочисленные организации П.С.Р.

Мучительно тянулись долгие часы этой ночи. Отовсюду мы ждали подкрепления, которые, однако, упорно не появлялись. С казачьими полками шли беспрерывные переговоры по телефону. Под разными предлогами казаки упорно отсиживались в своих казармах, все время сообщая, что вот они через 15-20 минут «все выяснят» и «начнут седлать лошадей». С другой стороны партийные боевые силы не только не появились в Штабе, но и в городе-то не проявляли никакой деятельности. Этот загадочный с первого взгляда факт объяснялся крайне просто. Партийные центры, увлеченные бесконечными переговорами со Смольным, гораздо более рассчитывая на авторитет и резолюции, чем на силу штыков, не удосужились во время сделать соответствующие распоряжения. Вообще нужно признать, что в то время как большевики – слева действовали с напряженной энергией, а большевики – справа всячески содействовали их скорейшему триумфу, в политических кругах искренне преданных Революции и связанных в своей судьбе с судьбой Временного правительства господствовала какая-то непонятная уверенность, что «все образуется», что нет никаких оснований особенно тревожиться и прибегать к героическим мерам спасения…

Между тем ночные часы шли. И чем ближе было утро, тем невыносимее и напряженнее становилась атмосфера в Штабе. Один из преданных и честных офицеров, вызванный мною на работу, отдав себе отчет в том, что происходит в Штабе и, в особенности, присмотревшись к действиям полк. Полковникова, пришел ко мне и с волнением заявил, что все происходящее он не может назвать иначе, как изменой. Действительно, офицерство, собравшись в значительном количестве в Штабе, вело себя по отношению к правительству, а в особенности, конечно, ко мне все более и более вызывающе. Как впоследствии я узнал между ними по почину самого полк. Полковникова шла агитация за необходимость моего ареста. Сначала, об этом шептались, а к утру стали говорить громко, почти не стесняясь присутствия «посторонних».

Безумная идея владела тогда многими умами: без Керенского можно будет легче и скорее справиться с большевиками; можно будет без затруднений создать наконец, эту, так называемую, сильную власть. И не подлежит никакому сомнению, что всю эту ночь полк. Полковников и некоторые другие офицеры Штаба округа находились в постоянных сношениях с противуправительственными правовыми организациями, усиленно тогда действовавшими в городе; как например с Советом союза казачьих войск, с союзом георгиевских кавалеров, с СПб. отделом союза офицеров и прочими подобного же рода военными и гражданскими учреждениями.

Конечно, эта удушливая атмосфера не могла не воздействовать на настроения всех тех защитников существующей власти, которые были в общении со Штабом. Уже с вечера юнкера, настроение которых сначала было превосходно, стали терять бодрость духа; позднее начала волноваться команда блиндированных автомобилей; каждая лишняя минута напрасного ожидания подкреплений все более понижала «боеспособность» и у тех, и у других.

В седьмом часу утра, переговорив еще раз по прямому проводу со ставкой Главкома о всяческом ускорении высылки в СПб. верных войск, так и не дождавшись казаков, которые все еще «седлали лошадей», мы с Коноваловым, разбитые впечатлениями этой ночи, и переутомленные отправились назад в Зимний, хоть немного вздремнуть. Помню, как по дороге нас не раз окружали группы взволнованных юнкеров; помню, как их приходилось успокаивать и разъяснять все страшные для государства последствия успеха большевиков.

Поднявшись наверх в свои комнаты, я думал сейчас же собрать всю мою переписку, хранившиеся у меня документы и отправить все это на хранение в верное место, но тут же я понял, какое тягостное впечатление произведет эта операция на всех находящихся во дворце и отказался от своего намерения. Таким образом, все бумаги, хранившиеся у меня лично, … в следующую ночь частью попали в руки большевиков, частью просто исчезли.

Расставшись с Коноваловым, дав несколько неотложных распоряжений на «всякий случай», я остался один и бросился не раздеваясь на стоявшую в моем кабинете оттоманку… Заснуть не мог: лежал с закрытыми глазами в какой-то полудреме, полуобмороке.

Не прошло и часа, как из этого состояния вывел меня фельдъегерь, вошедший в комнату с экстренным сообщением. – Большевики захватили центральную телефонную станцию и все наши (дворцовые) телефонные сообщения с городом прерваны; дворцовый мост (под окнами моих комнат) занят пикетами матросов-большевиков; дворцовая площадь безлюдна и пуста, о казаках ни слуху, ни духу, как и следовало, впрочем, ожидать.

Не прошло 10-и минут, как мы оба – Коновалов и я, — со всеми моими адъютантами мчались назад в Штаб округа. Здесь за два часа нашего отсутствия ничего не изменилось. Впрочем, нет, изменилось: у блиндированных автомобилей исчезли некоторые части и они стали столь-же полезны для обороны, как и водовозные бочки. Подходы ко дворцу и к штабу совершенно никем и ничем не охранялись. Никаких сведений о высланных с Северного фронта эшелонах, хотя они должны были быть уже в Гатчине, не поступало. Начиналась паника. Переполненное с вечера здание штаба быстро пустело…

В этих условиях было очевидно, что только действительное появление через самое короткое время подкреплений с фронта могло еще спасти положение!

Но как их получить? Оставалось одно: ехать не теряя ни минуты на встречу эшелонам, застрявшим где-то у Гатчины, и протолкнуть их в С.-Петербург, не смотря ни на какие препятствия.

Посоветовавшись с министрами Коноваловым и Кишениным… я решил прорваться через все большевистские заставы и лично встретить подходившие как мы думали, к самому СПб. войска… После некоторого размышления решили играть va banque; чтобы усыпить всякую настороженность, будем действовать с открытым забралом…

Я приказал подать мой превосходный открытый дорожный автомобиль… Как на зло у машины не оказалось достаточного для долгого пути количества бензина и ни одной запасной шины…

В момент самого выезда ко мне явились представители английского и, насколько помню, американского посольств с заявлениями, что представители союзных держав желали бы, чтобы со мной в дорогу пошел автомобиль под американским флагом…

Сели в автомобиль. Тут оказалась кстати и американская машина: одному из офицеров не хватило у меня места и он поехал отдельно, но с условием держаться от нас в городе со своим американским флагом на «почтительном расстоянии»…

Я сел, как всегда, на свое место – на правой стороне заднего сидения, в своем полувоенном костюме, к которому так привыкли и население, и войска.

В самом начале Морской, у телефонной станции мы проехали мимо первого большевистского караула. Потом у Астории, у Мариинского дворца – повсюду стояли патрули и отряды красных. Нечего и говорить, что вся улица – и прохожие, и солдаты – сейчас-же узнали меня. Военные вытягивались как-будто и правда ничего не случилось. Я отдавал честь, как всегда, немного небрежно и слегка улыбаясь…

В Гатчину мы въехали прямо под ворота Дворца к подъезду коменданта. Продрогли во время этой бешеной гонки до мозга костей. Узнав к нашему величайшему удивлению, о том, что никаких эшелонов с фронта в Гатчине нет и никто тут о них ничего не слышал, решаем сей час же ехать дальше к Луге, а если понадобится, то и до Пскова. Пускаться в такой далекий путь по осенней дороге без запасных шин и бензина было немыслимо, поэтому решаем на полчаса войти в квартиру коменданта, обогреться, выпить по стакану чаю пока наши машины сходят за всем нужным в гараж местной автомобильной команды. Однако с первого шага в квартире коменданта мне его поведение показалось крайне странным. Он старался говорить как можно громче. Держался больше у открытых дверей в соседнюю комнату, откуда нас внимательно рассматривали какие-то солдаты. Как будто повинуясь какому-то внутреннему голосу, я вдруг приказал задержать мой автомобиль и предложил моим спутникам без всякого чая, немедленно отправляться в путь…

Мы уехали вовремя. Через 5 минут после нашего отъезда во двор Дворца влетел разукрашенный красными флагами автомобиль: это члены местного военно-революционного комитета примчались меня арестовывать. Оказывается, в СПб., в штабе нашлись предатели, которые успели известить Смольный о моем выезде в Гатчину. Из Смольного последовало сюда распоряжение о немедленном моем задержании. Однако наш автомобиль успел-таки благополучно вырваться из города. Зато вторая наша машина попала в серьезную переделку..…Мой же офицер, бросив машину вместе с американским флагом, должен был на своих – на двоих бегом спасаться в лес…

Не стоит описывать нашу безумную погоню за неуловимыми эшелонами с фронта, которых мы так нигде и не нашли, вплоть до самого Пскова. Въезжая в этот город, насколько помню, в девятом часу вечера, мы ничего не знали о том, что здесь происходит… Поэтому решили действовать с величайшей осмотрительностью и поехали не прямо в ставку Главнокомандующего Северным фронтом генерала Черемисова, а на частную квартиру, к его генерал-квартирмейстеру Барановскому, бывшему начальнику моего военного кабинета…

Вскоре по моему вызову явился сам Главнокомандующий. Произошло весьма тяжелое объяснение. Генерал не скрывал, что в его намерения вовсе не входит в чем-нибудь связывать свое будущее с судьбой «обреченного» Правительства. Кроме того, он пытался доказать, что в его распоряжении нет никаких войск, которые он мог выслать с фронта и заявлял, что не может ручаться за мою личную безопасность в Пскове. Генерал ушел, сказав, что идет прямо в заседание военно-революционного комитета, там окончательно выяснить настроение местной власти и вернется ко мне доложить. Отвратительное впечатление осталось у меня от свидания с этим умным, способным, очень честолюбивым, но соверешенно забывшем о своем долге человеком. Значительно позже я узнал, что по выходе от меня, генерал не только пошел в заседание военно-революционного комитета. Он пытался еще по прямому проводу уговорить Командующего Западным фронтом генерала Балуева не оказывать помощи Правительству.

Отсутствие Черемисова тянулось бесконечно. А между тем каждая минута была дорога, ибо всякое опоздание могло вызвать в СПб. событие непоправимое. Был одиннадцатый час ночи. Разве мы в Пскове могли знать тогда, что в это самое время Зимний Дворец, где заседало Временное Правительство, выдерживал бомбардировку и последние атаки большевиков?…

Я должен вернуться в СПб. хотя бы с одним полком… Я решил немедленно ехать в штаб-квартиру 3-го конного казачьего корпуса в Остров, а, если там ничего не выйдет, продолжить путь в свою ставку в Могилев. В ожидании автомобиля я прилег отдохнуть…

Вдруг звонок у парадной двери! Краснов со своим Начальником Штаба. Желает сейчас же меня видеть. Одним прыжком я оказался в зале, где меня дожидались оба офицера.

Оказывается, получив от генерала Черемисова моим именем приказ, отменявший начатое движение на СПб., генерал Краснов в подлинности этого приказа усомнился и вместо отъезда в Остров стал тут же ночью разыскивать меня…

Было решено, что мы сейчас же вместе выезжаем в Остров с тем, чтобы в то же утро с наличными силами двинуться к столице… Здесь, чтобы легче понять все последующие роковые события, нужно на минуту остановиться и вспомнить прошлое 3-го конного казачьего корпуса, с которым судьбе угодно было связать мою последнюю попытку спасти государство от большевистского разгрома. 3-й конный корпус был тот самый знаменитый корпус, который во главе с «дикой дивизией» под командой генерала Крымова был брошен генералом Корниловым 25-го августа против Временного Правительства. После «неудачи» деморализованные части этого корпуса были разбросаны по всему Северному фронту. Вот почему вместо «корпуса» я нашел в Острове лишь несколько полков…

Офицеры же в свою очередь никак не могли примириться с крахом корниловского начинания и ненавидели всех его противников, в особенности, конечно, меня… Сам генерал Краснов держал себя в сношениях со мной с большой, но корректной сдержанностью. Однако, у меня сразу создалось впечатление, что лично он готов все сделать для подавления большевистского мятежа.

Поздней ночью мы въехали в Остров. На рассвете были там…Поход на СПб. – объявлен. Мы не знали тогда, что Правительство, на помощь к которому мы спешили, уже во власти большевиков, а сами министры в Петропавловской крепости. Но мы воотчию наблюдали с какой стремительной быстротой петербургские события отзывались на фронте, разрушая всю дисциплину и едва налаженный после Корнилова порядок. Не успел мы въехать в Остров, как стали уже кругом поговаривать о том, что местный гарнизон решил прибегнуть к силе, дабы не выпустить казаков из города. … Постепенно вокруг самого здания штаба 3-го корпуса скапливались, все разрастаясь, солдатская толпа, возбужденная и частью вооруженная.

Наконец, около 10 часов утра с вокзала сообщили, что воинские поезда готовы к нагрузке. Наши автомобили пошли к станции конвоируемые караулами, напутствуемые ревом и угрозами разнузданной солдатчины. На вокзале новые серьезнейшие затруднения: Псков под разными предлогами, чтобы сразу парализовать все наше начинание, не давая пути нашим поездам. Только мое личное присутствие среди войск устранило, в конце концов, все тайные и явные препятствия…

С большим опозданием поезда, груженные эшелонами 3-го конного корпуса, двинулись в путь. Вся «боевая мощь» корпуса сводилась к 500-600 казаков и к нескольким пушкам. С этими «силами» мы решились однако во что бы то ни было пробить себе дорогу к СПб., не ожидая никаких подкреплений и нигде не останавливаясь. Теперь я думаю, что это была ошибка непоправимая. Если бы в то утро, 26 октября, я бы уже знал о захвате большевиками Временного Правительства, я наверное, остановился бы на этом слишком рискованном плане. Основной его недостаток заключался в том, что пробивая себе с казаками путь через все препятствия, разрушая все козни, я оставлял за собой все опасные пункты в руках враждебных Правительству сил и теряя всякую связь с тылом, откуда нужно было подтягивать подкрепления. Только к вечеру этого дня в поезде под Лугой, я получил первое известие о захвате Зимнего Дворца…

Казалось бы, известие о катастрофе пришло ко мне из безукоризненного источника. Но, как это в жизни часто случается, самое достоверное показалось нам невероятным, а сам гонец из Пскова подозрительным.

Ведь у нас в поезде сидел офицер, покинувший Петроград утром 26 октября. По его словам в это время Правительство еще оборонялось во Дворце, а в городе сила сопротивления против большевиков увеличивалась. Сопоставляя это показание «очевидца» с содержанием привезенной из Пскова телеграммы, невольно напрашивалась мысль, что трагическое известие было сфабриковано большевистским агентом для того, чтобы вызвать смятение и деморализацию в рядах правительственных сил. И как бы не было трудно, почти безнадежно положение СПб. еще утром 25-го, в час нашего отъезда, нам все-таки представлялось невероятным, чтобы гг. большевики к 2 часам утра на 26-ое могли уже сделаться хозяевами Дворца и Штаба.

27-го на рассвете наш отряд приблизился к Гатчине, которая к этому времени была уже официально во власти большевиков, во власти местного военно-революционного Комитета и Совета…

Несмотря на подавляющее численное превосходство «врага» было решено город занять немедленно. Войска были выгружены и военные операции начались. Эти операции быстро и блестяще закончились. Почти без выстрела, и насколько помню, без всяких жертв. Гатчина была занята правительственными войсками…

Первым непременным условием дальнейшего успеха нашего отряда было срочное появление с фронта подкреплений, в частности, пехоты. С первой минуты появления в Гатчине я стал посылать телеграмму за телеграммой с требованием высылки войск. Отовсюду отвечали, что войска уже высланы или высылаются. По нашим расчетам, основанных на официальных данных, первый эшелон пехоты во всяком случае должен был быть в Гатчине к вечеру 27-го…

Дело в том, что наше появление в Гатчине привлекло сюда весьма значительное количество офицеров. Это… весьма настораживало казачью массу; настораживало тем более, что им приходилось слышать в этой офицерской толпе разговоры и выражения действительно «старо-режимные».

Кроме того не принималось никаких мер к очищению занятых городов от большевистских элементов. Пользуясь этим большевистские агенты всюду проникали, всюду путали, мешали, саботировали; постоянно распускали панические слухи, наконец, проникали в казачьи ряды, где вели ловкую пропаганду против офицеров, выставляя и меня «реакционером», «вторым Корниловым» и т.д…

Как ни были ничтожны наши силы, мы решили в ожидании подкреплений с фронта не останавливать нашего марша на СПб.

Весь Петербург дружественный и враждебный – был убежден, что количество «войск Керенского» исчислялось тысячами! Наконец тактика «быстроты и натиска» диктовались повелительно общим состоянием страны, и в особенности, фронта. Главным козырем большевистской игры был мир, мир немедленный.

Захватив в ночь на 26-ое здание главного телеграфа в СПб. и самую в России могущественную Царскосельскую радиостанцию, г.г. большевики стали немедленно рассылать по всему фронту свои воззвания о мире, провоцируя утомленных солдат, толкая их на стихийную демобилизацию и бегство домой, на братание и позорные «замирения» по-ротно, по-взводно. Необходимо было попытаться разорвать все связи между петербургскими большевиками и фронтом… Через 8-10 дней было бы уже поздно: фронт был бы сорван и страну затопила бы стихия сорвавшейся с фронта солдатчины. Выхода не было. Надо было безумно рисковать, но действовать…

Итак, обосновавшись с утра 27-го в Гатчине мы подсчитав все наши наличные силы и возможные подкрепления, решили на рассвете на 28-ое начать движение на Царское Село с рассчетом захватить его к полудню этого же дня…

К рассвету 28-го казаки стали выступать из Гатчины и скоро их полки в походном порядке вытянулись вдоль Царскосельского шоссе. В это же утро пришло первое подкрепление: превосходный блиндированный поезд, обильно снабженный пулеметами и скорострельными легкими пушками. Но уже в это утро нас стала сильно беспокоить и волновать та медлительность, с которой с которой продвигались к нам с фронтов эшелоны. Эта медлительность становилась прямо странной и загадочной. Позднее мы получили объяснение этой загадочности: с одной стороны «саботировали» некоторые штабы, например, тот же Черемисов; с другой – большевики железнодорожники и телеграфисты применяли к военным поездам, шедшим в направлении на Гатчину, итальянскую забастовку. Часа через три после выступления отряда, я выехал к нему вдогонку. Я нашел казаков не там, где рассчитывал. К сожалению отряд продвигался совсем не с той быстротой, с какой предполагалось, и скоро выяснилось окончательно, что казаки ни в каком случае к полудню в Царское Село не поспеют…

А время шло. Солнце уже склонялось к западу. Я успел еще раз по разным срочным делам съездить в Гатчину, но о «решительном натиске» на Царское Село так и не было ничего слышно…

Я уже более не сомневался, что внезапный паралич, охвативший все части 3-го конного корпуса, происхождения не военно-технического, а чисто политического. Я нашел отряд Краснова уже в самом предместии города, но не заметил ни малейшего намека на военные действия. Напротив между «осаждавшими» и «осажденными» шли какие-то бесконечные переговоры о добровольном подчинении, о сдаче оружия и т.д. Выявив на месте положение, послал генералу Краснову одно или два (не помню) письменных требований немедля начать военные действия против Царского Села, открыв артиллерийский огонь. Генерал отвечал, что недостаточное количество войск, а также колеблющееся и крайне возбужденное настроение казаков заставляют его избегать всяких решительных мер. Было очевидно, что Краснов не торопился.

Уже совсем вечером генерал Краснов, так и не начиная бомбардировки, доложил мне, что намерен несколько оттянуть войска назад, отложить занятие Царского Села на завтра. Это было уже слишком. Я ни при каких условиях не мог дать на это свое согласие…

В конце концов было решено немедленно занять Царское Село. Около полуночи, как и следовало ожидать, без всяких затруднений, что называется «без выстрела» наш отряд вступил в город. С таким же успехом это можно было сделать на 12 часов раньше. Подъехал я на ночевку в Гатчину с самыми мрачными мыслями. Опыт этого дня не оставлял больше сомнений, что высшее командование отрядом уже во власти всяческих интриг, что мысль о благе Государства померкла в умах многих!…

Неопределенность положения, отсутствие точных сведений, масса нелепых слухов создавали в городе особенно к ночи, крайнюю нервозность, готовую в любую минуту превратиться в панику. Как раз в эту ночь на 29-ое и в утро следующего дня в СПб. разыгралось трагическое кровавое недоразумение. В то время СПб. гарнизон, как в полках, так и в специальных войсках, было еще достаточно организованных анти-большевистских элементом, готовых при первом удобном случае с оружием в руках выступить против большевиков. Если к этому добавить военные училища, которые почти все тогда готовились к восстанию, да три казачьих полка, то в СПб. оказался бы весьма серьезный анти-большевистский «кулак», который в нужное время мог бы нанести решительный удар в тыл большевистским войскам, занимавшим у Пулкова позиции фронтом к моему отряду. Сверх того в это время все партийные боевые организации, в особенности П. С.-Р., были тоже мобилизованы… Однако по случайным еще недостаточно выясненным обстоятельствам, а так же и по злой воле предателей, провокаторов, все готовые к бою анти-большевистские силы были пущены в действие раньше, чем мы могли их поддержать…

Конечно, если бы мы были хоть во время осведомлены о событиях в столице, мы непременно бросились бы на помощь… Весь ужас положения заключался в том, что не только спровоцированное восстание вспыхнуло преждевременно, но о нем мы в Царском Селе весь день ничего не знали. Только около 4 час. дня, когда все было уже кончено, меня вызвали к телефону из Михайловского Замка и сообщили о разгроме и о том, что оставшиеся в живых повстанцы умоляют о помощи… Но что я мог теперь сделать? Как мог СПб. восстать без всякой связи с нами? – Этот вопрос приводил меня в отчаяние и бешенство.

Поздно вечером в Гатчину приехали из СПб. некоторые из моих политических друзей с собой страшный ответ на этот мучивший меня вопрос. Оказывается по плану заговорщиков, восстание должно было вспыхнуть в нужный момент в полном содействии с ходом военных действий моего отряда…

Большевики, узнав о готовящихся событиях, решили с утра 29 приступить к разоружению всех военных училищ… И действительно, утром началась канонада, происхождение и смысл которой сначала оставались непонятными большинству гражданских и военных руководителей анти-большевистского движения в СПб. Провокация вполне достигла своей цели. Анти-большевистские боевые силы были во время и на голову разбиты в столице. Я с отрядом не мог больше ни на что рассчитывать в СПб. Зато большевистские войска, стоявшие против нас сильно ободрились.

Не могу не подчеркнуть поведение во время этого несчастного восстания 29-го тех казачьих полков, которые давали лично мне торжественное обещание исполнить свой долг, так всю ночь на 26 октября и «седлавших коней».

Но вернемся к Царскому Селу. Весь день 29-го прошел здесь в подготовке к бою, который должен был начаться на рассвете 30-го в понедельник. Фронт большевиков проходил по высотам Пулкова. На правом фланге у них было Красное село; оттуда они могли предпринять обходное движение на Гатчину. По донесениям разведчиков против нас было сосредоточено не менее 12-15 тыс. войск всякого рода оружий. Пулковские высоты были заняты кронштадскими матросами, как оказалось, прекрасно вышколенными германскими инструкторами. Мы располагали несколькими сотнями (600-700) казаков, превосходной, но малочисленной артиллерией, одним блиндированным поездом с полком пехоты, подоспевшему из Луги. Не много!…

Ранним утром 30 октября началось сражение под Пулковым. В общем, оно развивалось для нас благополучно. Большая часть большевистских войск (СПб. гарнизона) бросала свои позиции как только начинался обстрел нашей артиллерии и при малейшем натиске казаков. Но правый фланг большевиков держался крепко. Здесь дрались кронштадские матросы с их германскими инструкторами. В рапорте, поданном мне вечером этого дня генералом Красновым, прямо говорилось, что матросы сражались по всем правилам немецкой тактики и что среди них были взяты в плен люди, не говорившие ни слова по русски или говорившие с немецким акцентом. Бой под Пулковым закончился к вечеру для нас успешно, но этот успех нельзя было ни использовать, ни закрепить благодаря ничтожности наших сил. Генерал Краснов «в полном порядке» отошел к Гатчине. Около 8-ми часов вечера Краснов со штабом и в сопровождении своих уже утомленных и возбужденных полков въезжал уже в ворота Гатчинского Дворца. Вероятно, с точки зрения военной этот маневр был вполне объясним и резонен. Но в напряженной, колеблющейся политической обстановке того времени этот отход вызвал полное разложение в рядах правительственного отряда. Это было началом конца!

Прежде чем описывать эти последние 36 часов нашей агонии, вернусь к настроениям в отряде, пока он был в Царском Селе… С одной стороны горсть наших казаков прямо растаяла в местной гарнизонной массе. Никаких мер охраны, изоляции, хотя бы внешнего порядка принято не было. Всюду – в аллеях парка, на улицах у ворот казарм – шли митинги, собирались кучки, шныряли агитаторы, «обрабатываюшие» наших «станичников». Как и раньше «гвоздем» пропаганды было сравнение моего похода с Корниловым.

Строевые казаки долго не оставались равнодушными к этой демагогии и смотрели в сторону своего начальства все сумрачнее. А в это время само начальство… все определеннее отдавались политиканству…

Одним словом, в атмосфере интриги уже ясно чувствовались признаки измены… Мое присутствие в отряде почиталось в Штабе вредным для «успеха боя» и т.д. Мешать успеху я отнюдь не желал; отказаться от борьбы с большевиками тоже не мог, не имел право. Бездействовать в Гатчине тоже было не особенно привлекательно, а главное бесполезно. Так думал я, подводя итоги своего пребывания в Царском Селе ночью на 30-е октября и решил: немедленно выехать навстречу приближавшимся эшелонам… Насколько помню, рано утром 30-го октября я послал записку о своем отъезде в Царское ген. Краснову. Велико было мое удивление, когда немного погодя, ко мне явилась делегация Совета казачьих войск, в том числе и г. Савинков! Явившиеся заявили мне от имени всего отряда, что мой отъезд сейчас крайне нежелателен; что он может плохо отозваться на психологии линейных казаков и, следовательно, плохо отразиться на исходе боя…

Я остался в Гатчине… В самой Гатчине еще до задолго до появления казаков, сведения об «отступлении войск Керенского» распространились с быстротой молнии вызвав панику у одних, удвоив энергию и дерзость других. Вечером, перед возвращением Краснова ко мне из СПб. явилась депутация от так наз. Викжеля (Всероссийский Исполнительный комитет Союза железнодорожных служащих) с наглым ультиматумом: вступить с большевиками в мирные переговоры под угрозой железнодорожной забастовки. Был поставлен срок для ответа в несколько часов… Произошла бурная сцена. Особенно возмутительно было участие в этой компании умереннейшего и аккуратнейшего петербургского адвоката Виктора де-Плансона. Это предательство Викжеля делало наше положение прямо трагическим, ибо ж. д. забастовка, ничем не отражаясь на состоянии вооруженных сил большевиков (уже сосредоточившихся в СПб. с резервом на Балтику), отрезала бы нас от всех фронтов и от всех идущих подкреплений.

Как бы там ни было, но времени больше терять было нельзя. Надо было спешно организовывать охрану Гатчины на случай возможного теперь внезапного удара со стороны Красного Села и Ораниенбаума. Сделать это, однако, было почти невозможно несмотря на сосредоточение в городе огромного количества офицеров: все они предпочитали проводить время во Дворце, в помещениях Штаба, обсуждая положение, споря, а главное, все и всех критикуя. Местный комендант совсем растерялся и каждый кругом делал, что и как хотел. Когда ген. Краснов пришел ко мне, я в разговоре сообщил ему об ультиматуме Викжеля…

По словам генерала выходило, что при настоящих условиях для выигыша времени лучше, пожалуй, начать переговоры о перемирии; это несколько успокоит казаков, все с большей настороженностью, посматривавших на свое начальство и даст возможность дождаться подкреплений.

Эти подкрепления, эта пехота, сделались для казаков просто какой-то притчей во языцах. Напрасно им показывали груды телеграмм о продвижении эшелонов; напрасно доказывали, что это продвижение, действительно происходит и что ждать остается еще недолго. Напрасно. Казаки все внимательнее прислушивались к речам агитаторов, все меньше доверяли нашим словам и бумагам, все более и более проявляли ожесточения и недоверие к офицерству…

Утром 31 октября я созвал военный Совет. Присутствовали: ген. Краснов, его Начальник Штаба полк. Попов, Помощник командующего войсками СПб. Воен. Округа капитан Кузьмин, Начальник обороны Гатчины Савинков, Комиссар Северного фронта Станкевич и кто-то еще из корпусного Штаба…

Я поставил Совету вопрос: следует ли принять предложение о переговорах о перемирии или категорически отвергнуть и продолжать борьбу?

Только два мнения – Савинкова и мое – были поданы за безусловный отказ от переговоров.

Все военные без исключения были единодушны: для выигрыша времени нужно сейчас же начать переговоры; иначе нельзя ручаться за спокойствие казаков. Итак мнение большинства было ясно и очевидно! Как ни было мне это отвратительно и трудно – другого выхода не было – нужно было выиграть время переговорами…

Я утвердил мнение большинства, и Военный Совет приступил к обсуждению самой техники переговоров. Было решено, что Станкевич объездом поедет в СПб., чтобы там передать «Комитету спасения Родины и Революции» мои условия перемирия…

Два из моих условий я не забыл: во-первых, большевики должны были немедленно сложить оружие и подчиниться обновленному всенародному Временному Правительству; во-вторых, состав и программа этого правительства должны были быть установлены по соглашению существующего Временного Правительства с представителями всех политических партий и «Комитетом Спасения Родины и Революции»…

Парламентеры уехали в штаб-квартиру большевистских войск лишь вечером…

Но даже неминуемая грозная опасность не объединяла, не возбуждала энергии и инициативы; напротив, она как-то окончательно разлагала, отравляла все кругом. На первый план в сознании огромного большинства выступил вопрос о личном самосохранении. Казаки все с большим ожесточением посматривали на своих начальников, видя в них виновников своей гибели; офицеры, чувствуя себя все более неудобно под враждебными взглядами большевистской солдатни и своих собственных станичников – офицеры все чаще задумывались над вопросом, какой ценой они в случае падения Гатчины могли бы купить у большевиков свою жизнь! Казаки, так и не видя обещанной пехоты с фронта, искренне считали себя обманутыми. Офицеры не считали более нужным скрывать свою ненависть ко мне, чувствуя, что я не смогу защитить их от ярости толпы.

Так началась ночь на 1 ноября. Никаких сведений от парламентеров «с фронта»! Никаких сведений из СПб. В полутемных и мрачных коридорах старого Павловского Дворца томятся настороженные, озлобленные люди. В отравленном страхом воздухе носятся самые невероятные чудовищные слухи. Начинаются повсюду шепоты: если казаки выдадут добровольно Керенского, они свободно вернуться к себе домой, на Тихий Дон… Соблазн слишком велик: мысль о предательстве овладевает умами и незаметно превращается в действительность. Долгая осенняя ночь никогда не кончится.

Минуты кажутся часами…

Уже было светло, когда уничтожив все бумаги и письма, которые нельзя было оставить в «чужих руках», я прилег на постель и задремал с единственной мыслью: придут ли утром эшелоны.

Около 10-ти часов утра меня внезапно будят. Совершенно неожиданное известие: казаки-парламентеры вернулись с матросской делегацией во главе с Дыбенко! Основное условие матросов – безусловная выдача Керенского в распоряжение большевистских властей; казаки готовы принять это условие!

Сообщение было достаточно неожиданное! До последней минуты, несмотря на все подозрительные симптомы и мрачные предчувствия мы не допускали такой низости! Но факт был на лицо!

Оставалось одно: вывести на свежую воду самого Краснова и его штаб. Оставалось выяснить, замешаны ли они сами в предательстве. Посылаю тот час же за генералом. Приходит корректный, спокойный. Я спрашиваю, известно ли ему, что происходит сейчас внизу. Прошу объяснить, как он мог допустить присутствие матросов в самом Дворце? Как он мог даже не предупредить, не осведомить меня об этом? Краснов с чрезмерной длительностью стал разъяснять, что… он считает даже эти переговоры событием чрезвычайно для нас благоприятным…

Генерал ушел. Я рассказал всю правду тем, кто еще оставался со мной. Как быть? Все мои отношения с 3-им конным корпусом порваны самими казаками. Было бы просто безрассудно считать себя связанным с теми, кто уже изменил. Но выхода не было. Никаких мер личной охраны я не принимал. Никаких подготовительных действий на случай выезда из Гатчины не делалось. Для вооруженной борьбы нас было слишком мало – менее десятка! Уйти из Дворца невозможно – построенное Павлом I в виде каменного прямоугольника здание имело только один выход, уже занятый смешанным караулом из казаков и матросов.

Пока мы рассуждали, как выйти из этого тупика, как выскочить из этой ловушки, явился один из высших служащих дворца с предложением помощи. По своим служебным обязанностям он знает тайный никому неизвестный подземный ход, который выходит в парк под стенами этого дворца-крепости. Но чтобы пройти к этому тайнику нужно ждать сумерек. Что же?

Что же касается меня лично и моего адъютанта, который и в этот час решительно отказался покинуть меня, то свою судьбу мы разрешили очень просто. Мы остаемся здесь в этих комнатах, но живыми предателям не сдадимся. Вот и все! Пока ворвавшаяся банда матросов с казаками будет искать нас в первых комнатах, мы успеем покончить свои счеты с жизнью, запершись в самые дальние. Тогда, утром 1 ноября 1917 г., это решение казалось таким простым, логичным и неизбежным… Время шло. Мы ждали. Внизу торговались. Вдруг в 3-тьем часу ночи вбегает тот самый солдат, который утром принес нам весть о Дыбенко. На нем лица не было. Торг состоялся, объявил он. Казаки купили свою свободу и право с оружием в руках вернуться домой всего только за одну человеческую голову!..

Какова была роль в этом деле самого Краснова?…

Я не считаю еще себя вправе подробно рассказать мой уход из Гатчинского Дворца. Большевики еще у власти – люди еще живы… Я ушел из Дворца за 10 минут до того, как предатели ворвались в мои комнаты. Я ушел не зная еще за минуту, что пойду. Прошел нелепо переодетый под носом и у врагов, и у предателей. Я еще шел по улицам Гатчины, когда началось преследование. Шел вместе с теми, кто меня спас… Мои спутники, оставшиеся во дворце все спаслись. Одни просто в суматохе, другие потайным ходом, — все ушли благополучно из слишком негостеприимного дворца…

Когда на автомобиле я мчался по шоссе к Луге, оттуда к Гатчине подходили поезда с долгожданной нами пехотой1

Так блестяще была выполнена первая часть хитро задуманного стратегического плана «буржуазной» реакции. Руками большевиков Временное Правительство свергнуто и ненавистный человек больше не у власти. Оставалось осуществить вторую главную часть – в три недели справится с большевиками и установить в России здоровую, национальную, а главное, сильную власть…

Эти три недели тянутся что-то слишком долго!»

 

 

1 А вот как эту ситуацию вспоминает В. Краснов: «Я прошел к Керенскому. Я застал его смертельно бледным в дальней комнате его квартиры. Я рассказал ему, что настало время, когда ему надо уйти. Двор был полон матросами и казаками, но дворец имел и другие (?! А.К.) выходы. Я указал на то, что часовые стоят только у парадного хода. Как не велика вина Ваша перед Россией – сказал я, но я не считаю себя вправе судить Вас. За полчаса времени я Вам ручаюсь. Выйдя от К., я через надежных казаков устроил так, что караул долго не могли собрать. Когда он явился и пошел осматривать помещение, Керенского не было. Он бежал. Казаки кинулись ко мне». – См. Т. I. Архив Русской революции. Краснов П.Н. На внутреннем фронте (под названием «Начало гражданской войны). Мемуары. Госиздат. М. 1925 С.163.