Вход на сайт

CAPTCHA
Этот вопрос задается для проверки того, не является ли обратная сторона программой-роботом (для предотвращения попыток автоматической регистрации).

Языки

Содержание

Последние комментарии

Счётчики

Рейтинг@Mail.ru

Вы здесь

Истягин о тоталитаризме и глобализации

Русский
Авторы: 
Разделы: 

Истягин о тоталитаризме и глобализации

 Истягин Л. Г.

Я должен сказать, что доклад по этой теме был очень основательным, в основе своей – верным, но я хотел бы его дополнить, главным образом, в отношении уязвимых мест концепции тоталитаризма и в инклимитации (?) этой концепции в современных условиях глобализации.

Наряду с позитивными сторонами, о которых скажем, конечно, концепция тоталитаризмаимеет и уязвимые, и неразработанные стороны. Я бы хотел на них специально остановится, потому что, к сожалению, именно эти стороны были выключены в последнее время. Кстати, докладчик был совершенно прав, когда указал на необходимость ограничения концепции тоталитаризма политологическими проблемами. Я бы только уточнил его положения в том смысле, что в других аспектах, конечно, какая-то оглядка на реальное развитие применительно к концепции должна делаться.

С точки зрения понятия концепция тоталитаризма принадлежит, пожалуй, к числу наиболее ясных. Я в данном случае беру словарь Халитова, который определяет тоталитаризм как одну из форм государства, отличающегося всеобщим и полным контролем государства над всеми сторонами жизни общества и граждан. В таком аспекте эта концепция совершенно ясна, но в то же время уязвима. Уязвима она в двух планах – в плане доктринальном и, особенно, в плане ее применения в том историческом контексте, который мы имеем.

В доктринальном плане она просто снимает вопрос о качестве соответствующих режимов. Она имеет дело со средствами и совершенно четко предостерегает от абсолютизации применения средства при достижении цели. Но дело в том, что концепция в доктрине не говорит о том, какие есть цели, какие идеалы. Получается, что они все никуда не годятся, и в этом плане у нее уже в доктрине есть та особенность, что «кошки оказываются все серыми». Это, конечно, не совсем хорошо уже в научном плане, потому что с помощью концепции тоталитаризма сложно, а то и невозможно изучить такие феномены как советская модель. Советская модель – что это – тоталитаризм или нет? Напомню, что в период наибольшей популярности термина и концепции тоталитаризма, сам термин «советская власть» из употребления полностью исчез. Это говорит об ограниченности и определенном недостатке уже самой доктрины, которая считает, что никакие цели не могут оправдывать неблаговидные деяния. В этом случае можно думать, что нельзя оправдать никакую революцию, поскольку она несет какое-то насилие.

Другая особенность, вытекающая из доктрины, заключается в том, что она обращает внимание на сходство, и с помощью ее как инструмента трудно заметить различия. Эти кошки все время оказываются серыми, мы видим сходство. Но как нам быть, чтобы отличить одно от другого? Или этого не надо делать? И все склоняются к этому и считают, что надо уравнивать. А, уравняв, допустим, большевизм с национал-социализмом, мы очень быстро обобщаем эти политические движения под термином «фашизм», как это, например, сделал Самойлов в своей «Общей теории фашизма», и все это кончается отрицанием революции. С этим, очевидно, не могли бы согласиться не только мы сами, но и исторические процессы, от которых никуда не денешься, являются не только эволюционными, но и революционными. Точно также в ряде монографий снимается вопрос о так называемых «мобилизационных режимах». Они снабжаются только знаком «минус», но мы знаем, что мобилизационными были не только военные режимы, но и режимы выхода из войны, и режимы преодоления трудностей (модель Рузвельта). В этом надо разбираться. Но сама концепция дает для этого достаточно мало инструментариев. Например, Раймон Арон, отнюдь не друг советской модели, в работе «Демократия и тоталитаризм» писал: «Я буду настаивать на том, что различие двух видов террора – большевистского и нацистского – решающие, какими бы ни были черты сходства». С ним можно спорить, но в этом надо разбираться. Доктрина тоталитаризма, выдвинутая в добротных традициях либерализма, нуждается в критике точно также, как этот либерализм в более широком развороте. Это может быть не только в политологическом смысле, но и в нравственном.

Что же касается ее конкретного употребления, которое у нас всех перед глазами, то тут можно сказать, что оно пошло по пути некоторого обвинительного уклона в адрес именно левых сил и левых режимов. Раз эти режимы подлежат отрицанию, то кто из них в наибольшей мере тоталитарен? Быстро обнаруживается, что наиболее развитые системы контроля были порождены Октябрьской революцией. Другое дело, как эти режимы обозначить. Тогда получится то, о чем говорит немецкий историк и социолог Эрнст Нойде. Он считает, что настоящий тоталитаризм – это большевизм, а нацизм представлял собой нечто вроде жалкого, слабого, примитивного воспроизводства этого большевизма. В таком случае, получается, что мы, как левые силы, должны отнестись с настороженностью к концепции тоталитаризма, к ее применению. Это вовсе не значит, что концепцию как таковую следует отклонить, потому что она должна звучать для нас очень и серьезным и совершенно справедливым предостережением против того, куда может завести абсолютизация контроля со стороны государства. Но, отрицая абсолютный контроль, мы должны, по крайней мере, пытаться поставить под сомнение и абсолютную бесконтрольность. В противном случае здесь получиться не движение в сторону социализма, а, наоборот, реакция. В этом смысле надо отнестись с осторожностью к концепции либертарианского подхода, когда тоталитаризмом объявляется практически все левое. Я думаю, что это достаточно ясно и это хорошо учитывается теми левыми, которые называют себя «новыми левыми». В этом смысле дело обстоит в самом дискурсе благополучно.

Но что обстоит не достаточно благополучно? Я думаю, что теория тоталитаризма должна быть более четко повернута своим вектором против Запада. Получается обычно, что если о тоталитаризме нужно говорить, то это о режимах, тоталитаризм которых обозначен несколькими признаками Бжезинским или Фридрихом в его работе начала 50-х годов. Эта работа, кстати, сыграла специфическую роль в годы «холодной войны». Это, мне кажется, односторонний подход, и научной критики он не выдержит. Здесь следовало бы иметь в виду в большей мере, чем имеется в виду, потому что ряд работ и выступлений, в том числе и среди «новых левых», ряд моментов, присущих тому Западу, который можно называть западной капиталистической системой эпохи глобализации.

Первое положение заключается в том, что тоталитарна в этом плане сама экспансия финансового капитала. Сама идея чистогана — это такая же идея, не менее завораживающая. Второй момент – это средства массовой информации. Современные средства массовой информации принадлежат капиталу безраздельно, тотально. И хотя там имеется определенная конкуренция, но она проходит в тех самых рамках, которые как раз не нарушают ее тотальность. Между прочим, изучение тех режимов, которые именуются тотальными, показывает, что там тоже есть какая-то конкуренция. Другое дело, что концепция тоталитарности не очень-то открывает развороты для исследования того, например, чем является партия. Чем, например, у нас являлась советская система после того, как страной овладел сталинизм, и возникла тоталитарная система? Исчезла ли она полностью – с помощью этой методики не поймешь.

Наконец, масскульт. Его неоднократно обсуждали, одно время в тех дискуссиях, которые проводятся в Институте философии, находили в нем позитивные и негативные стороны, но преобладает здесь, конечно, тоталитарный подход, который обеспечивает массовое внушение в массовое сознание, перед которым побледнеют любые, действительно примитивные, а следовательно, недостаточно эффективные средства тех самых диктаторских режимов. Как-то Гельмут Шмит, будучи канцлером ФРГ, сказал, что если бы сейчас Геббельс был бы жив, то лопнул бы от зависти к современным капиталистическим средствам массовой информации, которые оболванивают народ гораздо эффективнее, чем это ему удавалось. Я думаю, что в этом отношении он прав. Это те направления, где сама практика тоталитаризма, очень опасная и очень свирепая, развивается; и думается, что мы недостаточно опираемся хотя бы на литературную традицию, где такого рода тоталитаризм хорошо представлен (допустим, «Железная пята» Джека Лондона, романы Хаксли и Богданова). Богданов считал тоталитаризмом «закрученный» до отказа патриотизм. Нынешний «бушизм» — есть прямое выражение этой «закрученности». Утверждения о том, что в тоталитаризме важную роль играют движения, сейчас, кажется, теряют в значительной мере свою силу. Движений много, и главная тоталитарная сила – капитал – научилась их очень хорошо использовать. Мы видим и патриотические движения, и псевдо-демократические, которые используются капиталом. Существует даже «империализм прав человека», который тоже хорошо разыгрывается, и на который работают массовые движения. Массовые движения оказались не монополией тех или иных режимов 20-30-х годов.

В современных условиях и само понятие «вождизма» не должно быть абсолютизировано. В действительно демократических государствах власть так не проявляется. Но он проявляется в форме пропаганды и работы. Сейчас мы видим такую кампанию по возвеличиванию Рейгана или кого-то другого, из них делают такой жупел, что это похоже на культ личности.

К сожалению, современный Запад (прежде всего, США) быстро эволюционирует в сторону милитаризма, как одного из самых главных проявлений и стимулов тоталитаризма. Мы забываем, что тоталитаризм вылез в основном из Первой мировой войны. А сегодня мы видим воспевание военных средств, «культ солдата». Это тот же тоталитаризм, если не хуже. На это должно быть обращено внимание больше, чем это происходит.

Концепция тоталитаризма, конечно, не безупречна, но некоторое и научное, и политическое содержание она все же имеет; и оно должно быть правильно использовано без абсолютизации.