Вход на сайт

CAPTCHA
Этот вопрос задается для проверки того, не является ли обратная сторона программой-роботом (для предотвращения попыток автоматической регистрации).

Языки

Содержание

Последние комментарии

Счётчики

Рейтинг@Mail.ru

Вы здесь

Идентификация современной российской идеологии

Идентификация современной российской идеологии
(Извечный раскол или возможно согласие?)

 

Московский А.И. , доцент кафедры

политической экономии экономического

факультета

МГУ им. М.В.Ломоносова

Под идеологией обычно понимается более или менее общепринятая совокупность представлений (идей, убеждений) людей о жизни, о себе и других людях, об обществе, о государстве и его политике, о своем настоящем и будущем, на основе которой они могут иметь мало-мальски правдоподобное и благоприятное с точки зрения их жизненных перспектив объяснение основной массы социально-экономических и политических событий в обществе для принятия разумных и оправданных с их точки зрения решений, что необходимо людям для обеспечения определенного психологического комфорта и положительной жизненной ориентации. Эта совокупность идей является важным фактором консолидации общества в целом, социальной стабильности и успешного осуществления крупных национальных проектов. Но такой «общепризнанной» идеологии в современном российском обществе, к сожалению, не существует. Проявлением и ее отсутствия, и ощущения настоятельной потребности в ней стал публичный поиск «национальной идеи».

Тезис об отсутствии общепризнанной идеологии в России, кажется, не требует приведения каких-либо специальных аргументов, поскольку для огромного большинства россиян он, пожалуй, вполне даже очевиден. Между прочим, специфическим и убедительным подтверждением ему является общеизвестный факт поступательного снижения участия населения в выборах представителей органов власти всех уровней, что свидетельствует о недоверии населения к государственной власти России и о серьезном расхождении представлений населения и тех, кто осуществляет политику государства. Но ему есть и многочисленные — и весьма солидные — прямые авторитетные научные подтверждения. Сошлюсь лишь на одно свежее — «Социальная политика и социальные реформы глазами россиян. Аналитический доклад», подготовленный Институтом социологии РАН, в сотрудничестве с Представительством Фонда им. Ф.Эберта в России, Москва — 2006 г. Этот документ не есть исследование непосредсвенно российской идеологии, но представляет собой обстоятельное и разносторонее исследование социального состояния современного российского общества и отношения населения страны к социальной политике государства, осуществленное на основе серии социологических опросов, проведенных в начале 2006 года.

Этот документ отражает мнение всех основных групп населения страны, за исключением одной — членов правительства, государственных чиновников, выборных представителей всех уровней власти, т.е. той категории членов общества, которая так или иначе имеет непосредственно дело с какой-то определенной идеологией, поскольку вынуждена выбирать «идеологию решения» при его принятии и как бы по статусу осмысливает регулярно феномен идеологии. Может казаться, что эта социальная группа является наиболее сведующей и даже «наиболее профессиональной» группой людей в данном вопросе, что не совсем корректно, поскольку и этим людям «ничто человеческое не чуждо», а значительная их часть радеет не столько о пользе государства и общества, сколько о том, чтобы сохранить «тепленькое место» и постараться сделать его еще «теплее», всерьез и публично развивая сомнительный аргумент, что это укрепит их дух перед соблазном взятки и станет сильным оружием в борьбе с коррупцией. Тем не менее, отсутствие в опросах ответов этой группы, на первый взгляд, делает свидетельства данного исследования «несколько» односторонними — это взгляд глазами «лишь электората». Но если иметь в виду известную справедливость сентенций, что «каждый народ имеет такое правительство, которого заслуживает» и что «каков народ, таковы представительные органы власти», то данное исследование является весьма репрезентативным не только для ответа на вопрос — есть, или нет, сегодня в России «общепринятая идеология», но и для определения некоторых характерных признаков той идеологии, которую проводит правительство России. И оно выглядит тем более представительным и убедительным, что, по крайней мере, свободно от спекуляций, к которым слишком часто прибегают политики, предлагая «электорату» себя ли на выборную должность, или свои решения.

Документ «Социальная политика и социальные реформы глазами россиян» свидетельствует о глубоком расхождении этой политики и этих реформ с представлениями и ожиданиями подавляющей части граждан России. И это есть прямое доказательство отсутствия сегодня «общепризнанной» российской идеологии, поскольку очевидно свидетельствует, что политика государства исходит из одних представлений, а население, «электорат» — совсем из других. У них, оказывается, очень разный «менталитет», и нет никаких оснований утверждать, что какой-то из них - лучший.

Обязательным атрибутом любой идеологии является ее «специфическая системность», выражающая необходимость присутствия в ней некоторых свойств. Возможно нилучшее и наиболее глубокое понимание «материи» такой системности представлено в работе замечательного, к сожалению, сегодня почти забытого историка-экономиста-философа-лингвиста-и пр., профессора Московского университета Бориса Федоровича Поршнева «Социальная психология и история» 1966 года. Эта системность заключается, во-первых, в том, чтобы идеи, знания, убеждения, верования, т.е. формы осознания людьми условий своей жизни, находились в согласии между собой и составляли единство. Логически последовательное, системное выражения этого согласия собственно и представляет рациональную форму идеологии, которая является основанием «правдоподобного» объяснения жизненных событий и политических решений. Но, во-вторых, «специфическая системность» идеологии включает в себя обязательно и чувственно-практический момент, состоящий в согласии рациональной формы идеологии с непосредственными чувствами, хотениями, эмоциями, психологическими переживаниями, выражающими реальный жизненный опыт людей данного общества, являясь своеобразным «критерием убедительности» идеологии. Именно второй момент системности идеологии и фиксируется социологическими опросами. Но, исходя только из них, не так просто, если не сказать невозможно, понять какие конкретные идеи, знания, убеждения и верования и каким конкретно образом и почему сплетаются в единство в актуально действующей идеологии. И не зная этих идей-убеждений-верований невозможно идентифицировать никакую идеологию.

Идеология — феномен «массового сознания», а поэтому все ее моменты — от идей, знания, включая научные идеи и знания, верований до чувств, хотений, психологических переживаний, проистекающих из непосредственного жизненного опыта, — могут соединяться в ней самым причудливым образом. Далеко не всегда «правдоподобие» и «убедительность» идеологии обеспечиваются научностью ее идей и знания. Иногда более убедительными оказываются аргументы веры или просто хотения, в которых непосредственный жизненный опыт людей не прошел строгой и объективной научной проверки да нередко и не нуждается в ней. Но, тем не менее, какую-то часть идеологии должны составлять достаточно надежные — научные или опытные - знания.

Авторы доклада «Социальная политика и социальные реформы» подчеркивают в качестве одной из основных особенностей государственной социальной политики в России «явное отсутствие в ней долгосрочного социального компонента» (с.4). Иными словами, те идеи и представления, на которых строится государствнная политика, никак не ориентированы на согласие с интересами и ожиданиями основной массы граждан. Отсутствие такого стратегического компонента (или отсутствие общепризнанной идеологии), утверждается в докладе, вызывает попытки компенсировать его «социальным мифотворчеством, либо примитивной мимикрией» или тем, чтобы «показать осуществляемые с пугающей периодичностью «непопулярные меры» в выгодном свете» (все — с.4). Сама по себе «пугающая периодичность «непопулярных мер»» свидетельствует об очень многом. Конкретные же свойства «мифов» и «мимикрии» содержат некоторые указания на их происхождение.

Это не значит, что российская жизнь вообще «деидеологизирована» — наверное в любом обществе какая-то форма идеологии непременно присутствует. Но в одних она присутствует только как некоторое «множество идеологий», выражающих идеи и мироощущение различных социальных групп и классов. Такое общество, как правило, характеризуется нестабильностью и неустойчивостью — политической и социально-экономической, зависимостью от внешних сил и влияний. Таково было состояние общества накануне распада в Советском Союзе и в Югославии. В других обществах помимо этого «множества» существует еще одна — «общая идеология», представляющяя определенную форму согласия между собой этих групп и классов. Когда же такой действительно «общей» идеологии нет, ее место занимает и выполняет ее роль идеология какого-либо одного социального слоя или класса, интересам которого правительство подчиняет свою политику. И сохранение такого состояния может продолжаться неопределенно долго — при непременном условии, что государство и правительство, осуществляя волю и господство одного класса, учитывает и ориентируется на интересы остальных, подчиненных и зависимых слоев общества, обеспечивая этим, как писал еще А.Грамши, «благожелательное отношение» к себе со стороны этих слоев. Положение с идеологией и политикой в современной России в целом ближе всего именно к этому второму случаю. Но ситуация может сдвигаться а сторону первого случая, если государство, следуя интересам одного слоя или класса, будет действовать напролом и игнорировать интересы остальных слоев общества. И на каком-то этапе никакое «мифотворчество», никакая «мимикрия» может оказаться не в силах остановить этот сдвиг. Наоборот, они могут стать, фактором провоцирующим движение к нестабильности.

Государство в России, как и любое государство, являясь формально выразителем интересов всего общества, а в России к тому же имея конституционное звание «социального государства», тем не менее проводит политику главным образом, если не целиком, в интересах очень узкого слоя, благополучие и «психологический комфорт» которого оно обеспечивает и оберегает, и который составляет по разным оценкам от 3 до 15% населения. Он вполне удовлетворен российскими реформами, хотя по-разному, поскольку внутри себя этот слой весьма неоднороден. Достаточно сильные различия в оценках этого слоя — в 5 раз! — принципиального значения в нашем случае, однако, не имеют. Даже если принять за истину самую «оптимистичную» величину этого слоя в 15% оказывается, что интересы 85% населения государство не интересуют, по отношению именно к нему политика государства не содержит до настоящего времени никакого «долгосрочного социального компонента», как говорится в указанном документе. Принятые недавно решения относительно изменения неблагоприятной демографической ситуации, будучи сами по себе значимыми и очевидно обращенными к этому самому демографическому большинству, являются крайне фрагментарными и находятся совершенно вне контекста общей линии государственной политики последних 15 лет.

Пространство российского общественного сознания, а идеология представляет собой важный его компонент, сегодня заполнено даже несколько избыточным множеством частных, специальных, особенных «идеологий» (плюрализм, блин, свобода!), что внешне проявляется достаточно убедительно, хотя и не вполне корректно, в наличии множества «партий», «общественных движений», «союзов», «объединений и т.д. — от «Единой России» и КПРФ до «объединений обманутых вкладчиков» и «партии любителей пива». И хотя последняя скорее персонаж для анекдотов, но она — свидетельство определенной стороны политико-идеологического и интеллектуального состояния России, а именно — достижение такого уровня якобы «демократии и свободы» и «интеллекта», при котором уже «все может быть, и ничего нельзя сказать наверняка», как выразился однажды Дж.М.Кейнс, разумеется, по другому поводу. Но такое состояние общества становится питательной почвой опасений, тревог, «многостороннего недоверия» людей друг к другу, но в особенности к государственным органам.——-

Конечно же число партий не означает существования такого же числа идеологий, потому хотя бы, что нередко партии создаются «под лидера», претендентов на место которого может оказаться несколько (и они могут «не любить друг друга»!), а не на основе только выражения интересов определенной социальной группы и ее идеологии. Поэтому существуют партии-идеологические близнецы, спорящие, тем не менее, между собой за название и за лидера, как это было и продолжается до сих пор с партией «Родина».

 

Наибольший интерес для характеристики современной российской идеологии имеют взаимоотношения таких двух идеологически родственных партий как СПС и Яблоко. Экономический блок идей этих партий на 99% идентичен, многие их политические лозунги одинаковы, что является достаточно арументированным основанием неоднократных инициатив, в особенности со стороны СПС, для их принципиального слияния, — в частности и для того, чтобы укрепить свои позиции на выборах и преодолеть барьер вхождения в федеральное собрание. Но трудно предположить что в видимой перспективе эти партии смогут объединиться. Яблоко, будучи по составу партией преимущественно «интеллигентской», не может пока забыть призыв Чубайса «Больше наглости!», который выражал, может быть, в излишне резкой, или эмоциональной форме готовность ее лидеров действовать не просто решительно, но даже и экстремистски. К таким действиям и в такой «неприличной» форме Яблоко очевидно еще долго будет не готово. Представителей Яблока не может не раздражать сама настойчивость попыток СПС к объединению, постоянно напоминющяя об их внутреннем кровном родстве, и тем более неоднократные попытки лидеров СПС открыто отождествлять обе партии обращениями к Явлинскому: «Григорий Алексеевич, Вы же наш!». Яблоко пока сопротивляется.

И все же идеологически эти партии очень близки, а полемика между ними, несмотря на иногда резкий ее тон, носит поверхностный или сугубо «личный» характер. Их идентичность подтверждается, может быть, более всего тем, что проиграв выборы и заявляя о своей оппозиции власти, обе партии совершенно не критикуют ее по экономическим вопросам, а в политических же — демонстрируют свою оппозиционность исключительно по частностям или по вопросам внешней политики, стараясь, правда, придать этим вопросам характер крупных и принципиальных проблем российского общества.

Сложилась парадоксальная ситуация: две партии, не набравшие на выборах и по 5%, и не прошедшие в парламент, вполне солидарны с экономической политикой государства и экономическими решениями правительства и Думы, где определяющее положение занимает партия Единая Россия, на которую и СПС, и Яблоко, и представители близких им идеологически СМИ неистово нападают. Единая Россия обвиняется в том, что она «кремлевская партия», что она «президентская партия», что она «партия российских чиновников», что она потворствует «уничтожению демократии» и «сползанию к диктатуре». Этими обвинениями они скрывают то, что идеология осуществления экономических реформ Единой Россией — и по своим основаниям, и по конкретным решениям, например, в реформировании здравоохранения, науки, образования, ЖКХ, в законе о «монетизации льгот» — в действительности мало отличается от идеологии СПС и Яблока. Партия Единая Россия, оказывается, успешно замещает в Думе отсутствующие в ней сегодня СПС и Яблоко. И с точки зрения идеологии и основных идей, на базе которых осуществляются рыночные реформы, в России сегодня, оказывается, не две, а три партии-близнеца: СПС, Яблоко и Единая Россия. И все три являются фактически партиями власти1 и следуют той идеологии, которая была провозглашена в 1991 году и стала проводиться в России с января 1992 года. Небольшой перерыв в ее осуществлении в течение нескольких месяцев деятельности правительства Е.М.Примакова, хотя и продемонстрировал возможность иного курса реформ, не изменил его принципиально. Справедливости ради следует указать на единственное отличие в идеологии реформ Единой России от идеологии своих собратьев, заключающееся в том, что Единая Россия решительно возродила идею «сильного государства», правда, исключительно формально по отношению к идейным основаниям и конкретному содержанию и целям экономических реформ и не имея под собой непосредственно никакой серьезной научно-теоретической идеи. Поэтому шум «оппозиционных» СПС и Яблока по поводу «угрозы диктатуры», связанный ли с укреплением «вертикали власти», с деятельностью ли представителей президента, или с принятием закона о некоммерческих организациях, имеет повидимому один реальный смысл — скрыть действительную «диктатуру» той идеологии, которая обепечивает курс реформ, принятый в 1991 году.

Что же является идейным истоком реформ, осуществляемых в России с завидной неколебимостью полтора десятка лет, и каков тот социальный ресурс, который обеспечивает движение реформ в одном и том же направлении столь долгое время, несмотря на огромные потери общества в их начале и продолжение потерь сегодня ?

В последней главе своей знаменитой «Общей теории занятости, процента и денег» Дж.М.Кейнс писал: «…идеи экономистов и политических мыслителей — и когда они правы, и когда ошибаются — имеют гораздо большее значение, чем принято думать. В действительности только они и правят миром. Люди практики, которые считают себя совершенно неподверженными интеллектуальным веяниям, оказываются рабами какого-нибудь экономиста прошлого. Безумцы, стоящие у власти, которые слышат голоса с неба, извлекают свои сумасбродные идеи из творений какого-либо академического писаки, сочинявшего несколько лет назад.» Примечательно название этой главы — «Заключительные замечания о социальной философии, к которой может привести общая теория». Если иметь в виду, что понятия «социальная философия» и «идеология» по существу тождественны, то эта глава и по свему названию, и по содержанию, и по приведенным выше заключительным словам Кейнса представляет его аргументацию известного еще со времен Адама Смита положения о том, что основанием «социальной философии» (или идеологии) являются прежде всего экономические идеи.

Достаточно очевидно, что строгую, логически последовательную и объективную форму экономические идеи имеют в экономической науке. И начиная с А.Смита до сего дня считается — и не без оснований, что именно эта наука наиболее квалифицировано объясняет «как государство богатеет и чем живет», а потому может служить основой принятия хозяйственных и политических решений. На этом во всем мире утвердился авторитет экономиста как эксперта в экономических, социальных и политических вопросах. И это особенность не только России.2 Правда, в России авторитет экономиста основательно потеснен, если не замещен, экзотической профессией «политолога», большая часть которых не имеет вообще никакого экономического образования, и это приносит свои плоды в экономике, политике и в «российской идеологии», иногда очень «успешно» восполняя недостаток экономических и просто научных аргументов в высшей степени субъективными или совершенно случайными фантазиями.

Сегодня в России экономическая наука представительствует практически монопольно одним своим направлением — «неоклассической теорией», присвоившей себе звание «главного течения» экономической науки, которое действует на непосвященную публику не столько как аргумент убеждения, сколько в качестве орудия внушения. Последнее — особенно характерно для России, поскольку здесь практически неизвестны взгляды наиболее сильных современных оппонентов неоклассики — последователей Кейнса (сегодня они выступают под названием «посткейнсианцев») и современных представителей «институциональной классики». Что касается современных обширных текстов, использующих «институциональную риторику», то она почти на сто процентов используют арсенал понятий так называемой «новой институциональной теории», являющейся по собственным признаниям ее приверженцов распространением «методов неоклассического анализа»3 на области права, государства, политики, социологии, преступности и т.д. Этот процесс известен в западной литературе как «экономический империализм», певцом которого, по словам Д.Макклоски, является Гэри Беккер.

Следует специально подчеркнуть обстоятельство, плохо известное и плохо понятое даже экономистами-профессионалами в России, что «институциональная экономическая теория» и «новая институциональная экономическая теория» принципиально различаются по пониманию «экономики» и «экономического», по предмету анализа, по философским основаниям анализа экономики, по пониманию взаимоотношений экономической теории и практики, т.е. это теории, имеющие разные предметы и методы исследовния. Это можно объяснить тем, что на русском языке работы, представляющие современную «институциональную экономическую теорию», можно перечислить на пальцах одной руки, но в то же время, в 90-е годы был осуществлен мощный вброс в сознание российских экономистов литературы «новых институционалистов» (в западной литературе эти теории для удобства различают по дополнительным определениям — «старый» и «новый» институционализм) Коуза, Уильямсона, Олсона, Норта, Эггертссона, представленной как последнее слово «экономической мысли Запада». В действительности же эта литература является отражением очень специального и довольно узкого интереса экономистов к межддисциплинарной проблематике «Права и экономики», в которой используется неоклассическая методология анализа. Это подтверждает еще одна недавно переведенная работа Фьюроботена и Рихтера, прямо свидетельствующая о междисциплинарности «нового институционализма». Но дальнейшее интересно разве лишь для специалистов. Я затронул эти вопросы потому, что идеология осуществления рыночных реформ в России теснейшим образом связана не только с неоклассической, но и с «новой институциональной теорией» — достаточно прочитать автореферат докторской диссертации Г.Явлинского, защищенной им в ЦЭМИ. По нему можно понять, что в качестве институциональной теории Г.А.Явлинский знает только «новую институциональную теорию», повидимому, чистосердечно восприняв ее лейбл «новая» как «современная» институциональная теория4.

Для того, чтобы представить и человеку неискушенному к каким последствиям ведет «империализм» неоклассики в институциональную проблематику, приведу одну фразу из Г.Беккера: «Экономический («неоклассический», эту оговорку приходится делать всегда, когда имеешь дело с работами «новых институционалистов»  — А.М.) подход исходит из посылки, что преступная деятельность — такая же профессия, которой люди посвящают полное или неполное рабочее время, как и столярное дело, инженерия или преподавание. Люди решают стать преступниками по тем же соображениям, по каким другие становятся столярами или учителями…».5 Любой нормальный человек, чей мозг не испытал вивисекции «неоклассическими схемами мышления», вряд ли способен переварить подобные откровения, а тем более принять их как теоретическую основу борьбы с преступностью. Но именно подобные соображения, видимо, лежат в основании предложений бороться с взяточничеством чиновников посредством повышения им ставок оплаты. Кажется совершенно очевидным, что такой «экономический подход», по выражению американского институционалиста-классика П.Лихтенштейна, больше «скрывает в существе дела, чем освещает.6 Но, более того, он ещё и основатнльно искажает существо дела. Поэтому «институциональные одежды неоклассики» представляют почти безбрежное пространство возможностей для мифотворчества политологов и экономистов, избравших политологию своей профессией «по тем же соображениям, по каким другие становятся столярами или учителями» (или преступниками ?!). Заметим, что Гэри Беккер за свои труды освящен званием Нобелевского лауреата, что придает им оттенок «специфической легитимности» и «специфического авторитета» и играет свою роль в обретении «ново-институциональной риторикой» свойств инструмента внушения, по поводу научных оснований которой, очевидно, не следует заблуждаться.7

Так или иначе, экономические представления государственных деятелей, политиков и значительной части экономистов-профессионалов в России сегодня густо замешаны на неоклассическом подходе понимания экономики, политики, права, государства и пр.. Одной из хорошо известной на Западе и почти не известной в России особенностей неоклассики при этом является ее почти патологическая нетерпимость к любому иному подходу к анализу экономики, кроме ее собственного. Накал этой нетерпимости неоклассики ко всем инакомыслящим имеет такой высокий уорвень, что известный английский экономист, представитель институциональной классики Джеффри Ходжсон назвал однажды в сердцах эту особенность неоклассики «интеллектуальным фашизмом».8

Дж.М.Кейнс представил свою теоретическую концепцию в качестве «общей теории», непосредственно противопоставляя ее неоклассической теории, которая была им определена как «частная теория», изложив свои исходные аргументы в маленькой первой главе. Главным моментом, обуславливающим «частность» неоклассики является то, что она свела все содержание экономики исключительно к процессам обмена. До настоящего времени неоклассика не имеет никакой теории производства и врспроизводства, никакой теории технологического развития и никакой теории развития вообще. Подчеркнув, что постулаты этой теории «применимы не к общему, а только к особому случаю», который «является лишь предельным случаем возможных состояний равновесия», Кейнс далее пишет: «…характерные черты этого особого случая не совпадают с чертами экономического общества, в котором мы живем, и поэтому их проповедование сбивает с пути и ведет к роковым последствиям при попытке применить теорию в практической жизни».(подчеркнуто мной — А.М.).

Эти соображения выдающегося английского экономиста нисколько не утратили своей актуальности и сегодня. Слова Кейнса являются более убедительнм объясением разрушительных последствий реформ, чем схоластика рассуждений о «неизбежности трансформационного спада». Для России они оказались в полном смысле пророческими. Специфическим подтверждением справедливости слов Кейнса о «неоклассике как частной теории» может служить оценка ситуации в России известным ученым-физиком, академиком Е.Велиховым. В интервью газете АиФ несколько лет назад он сказал следующее: «К 1991 году мы пришли оторванными от родной истории, малообразованными, получив по импорту дешевую либеральную версию так называемого рыночного фундаментализма, что и привело к духовной, культурной и материальной катастрофе».9

Определение неоклассической теории как «либеральной версии рыночного фундаментализма» представляет собой развитие и конкретизацию ее определения Кейнсом как «частной теории». Но непосредственно эта связь никак не объяснена — да Е.Велихов и не ставил перед собой такой задачи. Он просто дал другое — и надо сказать, очень точное и абсолютно соответствующее ситуации в России! — определение той теории, которая является «научно-теоретической» основой российских реформ.и идеологии трех партий, осуществляющих эти реформы.

Ключевыми словами в определении Велихова являются «либеральная», «рыночный» и «фудаментализм». Слово «дешевая» так же имеет серьезный смысл, но он характеризует неоклассическую теорию в несколько ином плане, а именно — подчеркивает ту ее версию как она сложилась на рубеже 70-80 годов, качество которой к 90-м годам даже в глазах самих неоклассиков стало принимать сомнительные свойства. И мы взяли на вооружение именно эту версию, откровенно обнаруживая «малограмотность», (а, может быть, «обдуманную неосведомленность», или, как выразился однажды известный американский экономист А.Сен, «рациональное невежество»  ?) — во всяком случае, и здесь Е.Велихов оказался тысячу раз прав.

«Рыночный фундаментализм» неоклассики прежде всего и заключается в том, что все свои представления неоклассика формулирует из наблюдений, истолковний, математической формализации только части экономики — только феноменов рыночного обмена, давая искженную картину не только собственно экономике, которой присуще еще и производство, и воспроизводство, и научно-технологическое развитие, но и политике, праву, государству, демократии, вообще всем сторонам жизни современного общества. Все вокруг — рынок! Рынок «вездесущ», «всесилен», «всезнающ»! Известный и уважаемый экономист утверждает: «Все знает, так сказать, только рынок». Вставка им слов «так сказать» представляется уловкой очень сомнительного свойства. Рынок мистифицируется многократно и многосторонне неоклассической теорией. «Рынок все сам делает, благодаря своему всесилию и всезнанию»!-? А неоклассик в России стал доверенным лицом рынка. Если он — член правительства или депутат Государственной Думы, мистификации, вырастающие на неоклассических идеях, обретают публичность и проходят проверку у «электората» либо в социологических опросах, либо на выборах. И те и другие свидетельствуют о нарастании недоверия населения к деятельности органов государственной власти.

В России слово «фундаментализм» редко прилагается к неоклассической теории. Это слово прилагается обычно к проявлениям каких-то религиозных крайностей, крайностей веры. В западной литературе давно обращается внимание на присутствие в неоклассической догматике религиозных и идеологических моментов. Приведу характеристику символа веры неоклассики, представленного Чикагской школой, которая более всего, кажется, ответственна за современный ее облик, изложенная во вполне респектабельном энциклопедическом издании: «…основными чертами Чикагской школы являются: 1)вера в возможность объяснить наблюдаемое экономическое поведение с помощью неоклассической теории цен и 2) вера в эффективность свободных рынков как инструмента аллокации ресурсов и распределения доходов. С пунктом 2 коррелирует и их тяга к минимизации роли государства в экономической деятельности».10 Автор неоднократно подчеркивает во взглядах чикагских неоклассиков именно веру, а не научность их представлений. Поэтому совершенно неслучайно, завершая статью, автор замечает, что «угроза жизнеспособности этой традиции (Чикагской школы — А.М.) исходит скорее от все более широкого признания ее идей, чем от непризнания.»11 То, что в неоклассической теории научный элемент оттесняется другими обстоятельствами отмечал еще в 60-е годы Дж.Гэлбрейт. Он писал, что эта теория постепенно стала выполнять ещё и другую, ненаучную в собственном смысле функцию, а именно — «служить ширмой для сокрытия власти крупнейших корпораций».

Именно вера во всесилие рынка, очевидно, лежит в основании нынешних реформ образования, науки, здравоохранения, ЖКХ и закона о «монетизации льгот». Смысл реформы науки, образования, здравоохранения с позиции рыночного фундаментализма представляет превращение этих структур с их материальной и кадровой составляющей, с их комплексом сложных технологий просто в бизнес или в рынок, в пространство рыночных обменов. Наука становится «рынком научных идей», образование — «рынком образовательных услуг», здравоохранение — «рынком медицинских услуг». Сложнейшие системы, институты современного общества, являющиеся средоточием «высоких технологий», предлагается превратить в объекты купли и продажи, что будет означать только одно — уничтожение этих структур, или в лучшем случае низведение их функционирования до примитивнейшего уровня, как это случилось в ходе приватизации и либерализации цен и всё еще продолжается уже формально другими методами в промышленности, сельском хозяйстве, образовании, науке, здравоохранении, культуре. Конечно, за всеми этими идеями можно видеть присутствие коммерческого интереса определенных лиц к приватизации объектов, находящимся сегодня в распоряжении этих структур, прежде всего к зданиям и земле. А с другой стороны, здесь проявляется интерес государственного чиновника — освободиться от заботы управления столь сложными структурами и от ответственности за их состояние. Неслучайно работники этих сфер проявляют беспокойство об их и своем будущем. Неслучайно известный хирург Леонид Рошаль неоднократно выступал с резкой критикой деятельности министра Зурабова. В полной глухоте «высоких инстанций» к этим сигналам явно просматривается отмеченная выше «нетерпимость неоклассики к инакомыслящим» и недоступность для их понимания того, как представляют себе науку, здравоохранение, образование профессиональные ученые, врачи, педагоги. Последние же не могут понять, почему здравоохранением руководят не медики-профессионалы, а бизнесмены или экономисты, почему развитием экономики России руководит не экономист, или производственник, а юрист, почему реформу образования «осуществляет» не педагог. Оппозиция проводимым «рыночно-фундаменталистским» реформам со стороны наиболее образованной части населения страны, грозит ее изоляцией от проведения действительно эффективных и необходимых стране экономических реформ.

Важной особенностью неоклассического понимания экономики и общества, плохо известное публике и воспринимаемое ею лишь косвенно, является еще один поистине символ веры, ведущий свое начало от Карла Менгера и Людвига фон Мизеса,а именно: «Никакой такой вещи как общество не существует, есть только индивиды». «Общество», «государство», «фирма», «корпорация» это «псевдонимы»12 каких-либо комбинаций индивидов. Иными словами, в основе всех форм социальной жизни неоклассическая теория видит отдельного индивидуального человека. Это представление об обществе и экономике получило в неоклассике название «принципа методологического индивидуализма». Даже такой защитник либеральных ценностей как Карл Поппер еще в середине 40-х годов утверждал, что представление «о досоциальной природе индивида есть миф не только исторический, но и методологический», прямо указывая на такой феномен человеческого бытия как язык. «Дремучий» характер принципа методологического индивидуализма проявляется в его абсолютизации неоклассикой, что отвергается и кейнсианством, и институционализмом классическим, не говоря уж о марксизме.

Таким образом, якобы «научная» основа либерально-рыночных реформ оказывается столь частной, односторонней, столь «плодородным» источником целого веера мистификаций, что неизбежно будет вызывать неприятие и ее идеологии и конкретной политики, проводимой государством. Идеология реформ в России, для того, чтобы быть эффективной, должна быть подвергнута серьезному ремонту идеями посткейнсианства, классического институционализма и даже марксизма, поскольку как пишет Глин о марксизме: «…дни сталинской ортодоксии и догматического повторения священных текстов. Марксистская экономическая теория снова вносит действенный и творческий вклад в анализ современного общества».13

 

 

(

1 СПС и Яблоко являются действительно партиями власти, поскольку члены правительства, за исключением буквально нескольких человек, вполне разделяют и следуют их взглядам.

2 Примечательна публbкация этой весной в авторитетном издании «Журнал экономической методолоии» (Journal of Economic Methodology) статьи под названием, говорящим само за себя, —  Economsts as experts: Overconfidence in theory and practice (Экономист в качестве эксперта: сверхдоверие в теории и на практике), JEM, March 2006, Vol.13, Issue 1. В аннотации статьи ее автор — Eric Angner — замечает, что «сврхдоверие к экономистам может иметь драматические последствия».

3 См. Аузан А.А., Крючкова П.В., Тамбовцев В.Л. Институциональная экономика. Курс лекций. Часть 1, Москва, 2003, с.5-6; Капелюшников Р.И. Новая институциональная теория. //История экономи

ческих учений. Учебное пособие. М. — ИНФРА-М. М., 2002, с.653, автор утверждает, что «корни новой институциональной теории уходят в неоклассическую традицию» — Следует обратить внимание на то, что это пособие подготовлено ведущими профессорами ГУ-Высшая Школа Экономики, которая является эталоном неоклассического образования экономистов в России.

4 Представление о действительно современной институциональной экономической теории может дать статья одного из наиболее известных современных представителей институциональной классики Уорена Сэмюельса «Институциональная экономическая теория» в книге — Панорама экономической мысли конца ХХ столетия. Редакторы: Д.Гринэуэй, М.Блини, И. Стюарт. С.-Пб., 2002, сс.124-141. Статья эта, к сожалению очень кратка, а кое-где лишь фрагментарно характеризует современный институционализм, но она дает, тем не менее, ясное представление о противостоянии его как неоклассике так и «новому инстиуционализму».

5 Беккер Г.С. Экономический анализ и человеческое поведение //THESIS, 1994, вып.6, с. 33-34.

6 Lichtenshtein P. A New-Institutional Story about the Transformation of Former Socialist Economies //Journal of Economic Issues. Vol.XXX, No.1.March 1996, p.261 — само название статьи содержит откровенную иронию: слово Story в его контексте переводится не иначе, чем «сказка» или «басня».

7 Более подробно о различиях «двух американских институцонализмов» см: Московский А.И. — Американский институционализм и проблемы российских реформ.//США и Канада: экономика, политика, культура. 2006, № 1, а также литература на сайте: amoskovskij.narod.ru

8 Ходжсон Дж. Экономическая теория и институты. М., 2003, с.21

9 А и Ф, №35, сентябрь 1999.

10 Редер М.У. «Чикагская школа» // Экономическая теория. Под редакцией Дж.Итуэлла, М.Милгейта, П.Ньюмена. М., 2004, с.48.

11 Там же, с.59

12 См: Аузан А.А., Крючкова, Тамбовцев В.Л……. Указанная работа , с.42

13Экономическая теория. ……Указанная работа, с.540

Комментарии

«Идеология — это классовая составляющая системы управления богатством государства» («Социал»).

Статья хорошая, но устаревшая.

Аватар пользователя Совок

 Идеология-это уровень эволюции,определяющий все стороны жизни


человечества. Это искусственный,противоприродный инструмент общества с


помощью которого человек превращается в человека из обезьяны. Бытие


определяет сознание это абсолютная истина не исключающая в тоже время


конфликт между бытием и сознанием (идеологией),когда и сознание (идеология)


определяет бытие. История человечества-это история конфликта материи и


сознания,бытия и идеологии,консерватизма и прогресса. Консерватизм-это


материя, природное начало;прогресс-это эволюция сознания,человеческая


идеология. Все идеологические конструкции фактически сводятся только к двум


антагонистическим: консервативной (природной,животной,известной как


либеральной) и прогрессивной (духовной,человеческой,определяемой


христианским вектором,продолжающемся в марксизме). Либерализм и


марксизм-это две разные системы координат в которых действуют свои законы,


объективно существующие. Пытаться противопоставлять экономические теории


либерализма и марксизма бессмысленно они верны в своих идеологических


системах координат. Одна система животная,другая человеческая. Обезьяна и


человек никогда не поймут друг друга. Выход из конфликта только один. Должна


быть только одна идеологическая система координат. Или победит либерализм и


человек будет деградировать обратно к обезьяне, или победит


христианско-коммунистическая парадигма и человек обретёт «божественность»


или с современной точки зрения будет продолжать эволюцию от обезьяны к


человеку.