Вход на сайт

CAPTCHA
Этот вопрос задается для проверки того, не является ли обратная сторона программой-роботом (для предотвращения попыток автоматической регистрации).

Языки

Содержание

Последние комментарии

Счётчики

Рейтинг@Mail.ru

Вы здесь

ГОРБАЧЕВ И ПЕРЕСТРОЙКА

Русский
Друзья «Альтернатив»: 

Валерий БУШУЕВ

ГОРБАЧЕВ И ПЕРЕСТРОЙКА

Глава из книги «Свет и тени: от Ленина до Путина.

Заметки о развилках и персонах российской истории».

М., «Культурная революция», 2006.

На периоде «перестройки», шести годах пребывания у власти М. Горбачева предстоит остановиться подробнее. Говорить об этом времени и просто, и крайне сложно. Просто – потому, что мне довелось быть не только свидетелем происходившего, но (хотя, разумеется, и в минимальной степени) в силу самой работы партийного журналиста – и участником событий. Сложно – потому, что далеко не уверен, в состоянии ли мы сегодня – через сравнительно небольшой промежуток времени – в полной мере и достаточно объективно и беспристрастно оценить процесс перестройки и роль Горбачева на отпущенном ему судьбой переломном этапе нашей истории.

Для подавляющего большинства представителей старших поколений Горбачев – это еретик, предатель, бездарность, сам себя лишивший власти, а заодно разваливший великое государство, уничтоживший все, ради чего они трудились и воевали на протяжении всей своей жизни. Что касается молодого поколения, то для него он не более чем престарелый отставник, человек из совершенно другой эпохи, о которой юные российские граждане знают в основном из переполненных ложью телепередач и скверных учебников по истории. Плохо это или хорошо, но они просто не в состоянии оценить того, что в действительности было совершено Горбачевым. Молодежь давно уже не помнит ни главлитовской цензуры (ее давно заменила цензура денежного мешка), ни «железного занавеса», ни омерзительного воя «глушилок» западных радиостанций. Она не знает, что такое «выездные комиссии» райкомов с маразматиками, выспрашивающими человека, желающего отдохнуть на пляже в Болгарии, о том, как зовут генерального секретаря компартии Шри Ланки и каковы плановые задания по развитию Экибастуза. Не представляет себе, что для получения даже одной безобидной ксерокопии надо было испрашивать визу у вышестоящего начальства. Не подозревает о преследованиях за открыто высказываемое мнение об известных всем безобразиях, творившихся в стране «победившего социализма», и об обязательном изучении в вузах предельно схематизированного и донельзя засушенного «марксизма-ленинизма».

Так что вполне закономерны многочисленные и до сих пор не получившие внятного разъяснения вопросы, на которые я вовсе не претендую дать исчерпывающие ответы. Забудут новые поколения Горбачева совсем или он еще вернется на пьедестал как один из великих реформаторов – хоть и неудачливых, но реальных, а не дутых, каким оказался Ельцин? Что на самом деле двигало действиями Горбачева? Почему, обладая гигантской и, главное, практически не сменяемой властью, он по собственной воле начал ломать систему, которой был обязан всем и без которой он становился ничем, нулем – всего лишь руководителем Фонда имени самого себя? Неужели он не видел риска предпринимаемых им инициатив, или у него были какие-то личные мотивы пойти на демократизацию общества? Причем такого общества, которое не только никогда не знало, что такое демократия в западном толковании этого слова, но, по-моему, и до сих пор в массе своей не понимает, что это такое и для чего она нужна в российских условиях? И уж наверняка наше общество не было подготовлено к тому, что произошло в стране в результате действий Горбачева. Почему же он пошел на это, да еще и придал такой немыслимый темп никому (включая его самого) непонятным, непродуманным преобразованиям одновременно в политической и экономической сферах? Вот ключевые вопросы, без прояснения которых – хотя бы в общих чертах – было бы бессмысленно, как мне кажется, обращаться к рассмотрению личности и деятельности Горбачева.

 

ПО ХОДУ изложения я буду не раз ссылаться на хранящиеся в моем личном архиве диктофонные записи воспоминаний своего близкого друга, который несколько лет проработал в высшем эшелоне аппарата российского правительства и имел возможность «изнутри» наблюдать, как функционирует система нашей верховной власти. По поводу начального периода правления Горбачева мой друг — назовем его условно N 1 — говорит так: «Горбачев – это не только весьма неоднозначная и противоречивая личность, но и некий коллективный символ, символ целого поколения, символ чего-то такого, что буквально ворвалось в политическую жизнь страны в середине 80-х годов. Я убежден, что не один Горбачев должен отвечать за все то, что произошло с нашей страной. И не в его личной судьбе, не в структуре его личности надо искать ключ к расшифровке загадок того времени. Если мы не разберемся в особенностях формирования того политического слоя, к которому он принадлежал, то вряд ли удастся отыскать ответы на интересующие нас вопросы.

Поначалу этот слой был просто постандроповским. Плеяда тогдашних политических деятелей была в целом единой. Расколы появились потом, когда высшее политическое руководство приступило к конкретным действиям. А вначале преобладало лишь общее ощущение того, что страна, действительно, подошла к пределу, к краю пропасти, что пора что-то делать, что надо жить как-то иначе. В осознании всего этого правящий класс тогдашнего Советского Союза был более или менее един. По крайней мере, существовала иллюзия такого единства… Но чем дальше, тем больше личностные черты Горбачева не просто включались в логику начинавшегося процесса, но и стали оказывать возрастающее воздействие на сам его ход. В первое время все было вроде бы понятно. Появился новый генсек, который очень много сделал для консолидации политического слоя, для возрождения угасавшей социалистической надежды. К власти пришел последний романтик социалистического образа жизни, социалистического идеала, наследник дела и мало кому известных задумок Андропова. Тот совсем недолго правил, но успел создать почву для легенд о себе и своих планах преобразования страны. На не сформулированные до конца андроповские идеи и опиралось поколение партийно-государственных руководителей 1985-1986 годов».

Сейчас некоторые историки и политологи пытаются доказывать, что Андропов, мол, на самом деле был не реформатором, а реакционером и ничего бы в действительности не изменил в стране, что он предлагал изначально тупиковый путь развития. Но все это представляет собой не более чем догадки и спекуляции вокруг во многом загадочного, совершенно закрытого от людей политического деятеля. Трагедия Андропова, как уже говорилось, в том, что он ничего не успел сделать, что о его реальных планах нам остается судить только на основании отдельных формулировок статей и выступлений. Но мы вправе утверждать, что доведение до логического завершения того курса, за который в различное время и каждый по-своему ратовали такие разные деятели, как Берия, Маленков и Андропов, могли бы привести, используя терминологию Гефтера, к появлению того или иного варианта «государства полицейского благоденствия».

В истории России бывали случаи, когда шефы охранки – руководители спецслужб, как сказали бы мы сегодня, — оказывались значительно большими «прогрессистами», чем остальное начальство. Рассматривая этот феномен, один из авторов уже исчезнувшей ныне газеты замечал: «Бенкендорф склонялся к изданию полуопппозиционных газет для выпускания пара, Дубельт покровительствововал литераторам, Зубатов организовал забастовки рабочих, окорачивая капиталистов, и думал о нуждах еврейского населения в черте оседлости, Дзержинский в финале жизни хотел свернуть Госплан чуть ли не в пропасть рыночной экономики… Берия – несостоявшийся архитектор перестройки – забрав власть у партии, намеревался… вообще подготовить реставрацию капитализма в СССР. Андропов…» («Сегодня», 29 марта 1994 года).

Примеры относительного «прогрессизма» руководителей спецслужб демонстрирует и новейшая история ряда стран Латинской Америки. Как показали события конца 60-х – начала 70-х годов прошлого века в Перу, Боливии, Панаме, шефы разведок, владеющие информацией о реальном положении дел в своих странах и реальных угрозах их безопасности, иной раз способны смелее других идти на проведение назревших социально-экономических и политических преобразований, в том числе и весьма радикального свойства. Интересующихся отсылаю к своим книгам «Ветер перемен над Андами» (М., Политиздат, 1972) и «Латинская Америка – США: революция и контрреволюция» (М., «Международные отношения», 1987).

Я вполне допускаю, что с точки зрения подавляющего большинства нашего народа, выше всего ценящего социальную справедливость, равенство, однородность (то есть отсутствие классового расслоения) общества и поддержание элементарного порядка в стране, на какой-то, вероятно, даже немалый, период времени реформы бериевско-маленковско-андроповского толка могли бы оказаться оптимальным путем развития страны. Хотя, конечно, наши неолибералы и демократы никогда со мной не согласятся…

И вот на властном Олимпе страны, граждане которой десятилетиями — кто обдуманно, а кто инстинктивно – ждали, жаждали перемен, появился совсем молодой на фоне глубоких кремлевских старцев человек. О нем почти никто ничего не знал, но одним своим видом, способностью произносить слова не по бумажке он порождал у соотечественников надежду на что-то лучшее. В 1978 году он стал секретарем ЦК по сельскому хозяйству, потом введен в состав Политбюро.

19 июля 1984 года, в отсутствие отдыхавшего К. Черненко, Горбачев впервые самостоятельно провел заседание Политбюро. Вот как запечатлелось это событие в памяти одного из тогдашних членов Политбюро: он вел себя «на первых порах робко, как-то неуверенно. Все обращался к “старикам” – их мнение. Явно подчеркивает свой демократизм, коллегиальность. Формулировки выводов, итогов расплывчатые, с оглядкой. Так начинал. Мало говорил – больше слушал. А потом…» (Воротников В.И. А было это так…» М., 1995).

В самом начале Горбачев действительно мало чем отличался от других руководителей. Но при этом у него была отличительная черта, которую сразу заметили в нем те, кто внимательно следил за перестановками в высших эшелонах тогдашней власти – и внутри страны, и, особенно, за рубежом. Это чертой было нечто, восходящее к идеалам «шестидесятничества». Именно неформальная принадлежность Горбачева к этому поколению, явно исповедовавшийся им в ту пору социалистический романтизм позволили ему сформировать и на какое-то время сплотить команду своих соратников.

Вновь хотел бы обратиться к свидетельствам N. По его словам, «общественное брожение 60-х годов, поднявшись с разбуженных ранней “оттепелью” низов, добралось в какой-то момент до части партийных верхов. Несомненно, прилив идей и кадров “шестидесятников” в эти верхи – заслуга Андропова. Вопрос в другом: насколько сознательно это делалось? Тем не менее, это реальный факт. Именно отсюда социалистический романтизм, во многом иррациональная вера в гуманный социализм с человеческим лицом, в то, что от господствовавшей общественной модели нужно лишь отсечь вредные, не свойственные подлинному социализму черты и наслоения, переделать, перестроить его, убрав все худшее. Отсюда и полумифическое-полумистическое понимание того, что именно следует делать для возрождения истинного социализма.

У многих из тех, кто был приближен к высотам власти, имелся и опыт. У одних инженерный, у других еще какой-то, а у значительной части – юридический. И этот последний, кстати, сказался самым отрицательным образом, потому как реальные жизненные процессы в стране далеко выходили за пределы правовых представлений, не укладывались в привычные для юристов нормы, а Горбачев не хотел этого понимать. Для него всегда были важнее некие формулы.

Есть еще одна отличительная черта, которая связывает “шестидесятников” с социалистической мифологией – причем мифологией в хорошем смысле: ведь эти люди верили в то дело, которому они служили, и их нельзя за это осуждать. Но при этом они постоянно исходили из игры в слова. Слово для них было чем-то материальным. Материализация слова, материализация лозунга вообще свойственна партийной культуре. Отсюда и погоня за социалистическими идеалами. Вера в слово – это огромная сила. Ко всему прочему это было еще связано и с положением Горбачева в партии – во времена Андропова и Черненко он был переведен на пост секретаря ЦК по идеологии. Практически все последовавшие вскоре новации вышли из новых оборотов в политическом лексиконе. Поначалу все это воспринималось как некий новый символ самоидентификации: возникли надежды – появились и новые слова.

Известно, что чем выше чиновник поднимается по карьерной лестнице, тем больше появляется у него внутренних иллюзий в отношении собственного потенциала и значимости. Рано или поздно возникает уверенность, что он способен сделать вообще все что угодно. Главное, чтобы имелись под рукой правильные идеи, правильные слова, способные зажечь массы. Считается, что, располагая всем этим, можно добиваться любых, самых смелых целей, потому как нет крепостей, которые не брали бы большевики, нет задач, с которыми не справились бы коммунисты, и нет таких высот, какие были бы недосягаемы для советского народа. А высшее руководство – плоть от плоти этого самого народа. Отсюда – самонадеянная уверенность, что перед высшими чиновниками нет никаких ограничений. Они могут всё. В 1985 году эта убежденность стала отличительной чертой нового политического поколения. Из перечисленных черт и складывался Горбачев-романтик – и сам по себе, и как коллективное воплощение целого политического слоя.

Есть и еще один момент, который необходимо отметить. Нельзя забывать, что чувство самоидентификации формировалось не единолично, а командой. Ощущение, что все на свете можно решить, возникает чаще всего у того, кто на самом деле никогда ничего сам не решал в общегосударственном масштабе. В каком-то локальном масштабе, на уровне какого-то крупного завода, даже в масштабе целой области – несомненно, да, решал. Но дальше он всегда находился при ком-то, всегда оставался ведомым. Над ним было либо вышестоящее партийное начальство, либо руководство Госплана или кто-то еще – какой-нибудь заскорузлый консерватор, махровый «держиморда» старых времен. Но он-то при всем при этом всегда был первым и всю ответственность за принимаемые им решения принимал на себя. Сознавал всю полноту этой ответственности. А находившийся на вторых или третьих ролях никогда не знал, что переживает принимающий на себя такую ответственность человек, кем бы он ни был – даже абсолютно консервативным сталинистом, как угодно его назови.

И вот теперь тот, кто перестал быть ведомым, уже на первых ролях и проникся уверенностью, что абсолютно все ему по плечу. Как говорится, что хочу, то и ворочу. На деле же сам по себе он ничего не может. У него нет даже опыта принимать решения и отвечать за них. Есть только безудержный романтизм, некий новый политический словник и еще чувство, что теперь целой командой, неким обновленческим крылом мы можем выступить и разом покончить со всеми устаревшими, консервативными, тоталитарными порядками. Раз хотим это сделать, значит, сделаем.

Однако на практике мы еще ничего всерьез не умеем. Потому что не научились еще отвечать за свои самостоятельные действия, не знаем цену ответственности за наши шаги. Вот это изначально и было одной из характерных особенностей тех, кто пришел к власти вместе с Горбачевым, впоследствии оказавшись как в крайне левом, так и в крайне правом лагере. Особенность эта весьма существенна, хотя мало кто из аналитиков обращал на нее внимание. В результате возникла своего рода логика коллективной ответственности: мы все отвечаем друг за друга, но сам за себя я отвечать не умею. Лишь позднее посыпались призывы отвечать за свои собственные дела. Все последующие годы партия, в том числе соратники Горбачева, и занимались тем, что постоянно перекладывали ответственность друг на друга – он на них, а они на него. В целом же у одной части горбачевской команды было понимание, что если еще будут предприняты какие-то шаги, то все в стране рухнет. А у другой части понимание было прямо противоположное: надо торопиться, чтобы все как можно скорее рухнуло. При этом никто всерьез не задумывался над тем, а что будет дальше?»

Среди обществоведов до сих пор бытует мнение, что Горбачев оказался единственным вполне вменяемым, нормальным и порядочным человеком, в силу стечения обстоятельств возглавившим систему, которая со сталинских времен была приспособлена для лидеров, лишенных нравственных принципов и способных лишь давить, сажать, убивать, принуждать, поддерживать кладбищенский порядок и насильно загонять людей в казарменное счастье. У него же с самого прихода к власти и до конца пребывания в ней не было идеологического фанатизма.

Но тогда вновь и вновь возникает вопрос: а чего же он хотел, к чему стремился с марта 1985-го, когда был избран генсеком? Желал ли он просто улучшить работу системы? Ведь все начиналось с разговоров об ускорении, а затем демократизации – то есть об улучшении работы господствовавшей экономической и политической системы в тех рамках, в которых она существовала и действовала.

Или же он стремился к соединению несоединимого – провозглашенных им самим «общечеловеческих ценностей» и классовых принципов, западной демократии и модернизированной советской системы? Был ли он изначально скрытым антикоммунистом, стремившимся преобразовать партию и общество на социал-демократических началах? Или же он пришел к этому только на каком-то этапе развития, в процессе эволюции собственных взглядов, в ходе попыток претворить в жизнь андроповскую программу – но иными методами и с другими конечными целями? А может быть, его подталкивало к переменам в мировоззрении и политическом курсе осознание на посту генсека невозможности решить накопившиеся в стране проблемы в рамках существовавшей системы?

Бессмысленно искать ответы на эти и иные острые вопросы в полных лукавства мемуарах самого Горбачева. Они представляют собой всего лишь попытку оправдаться перед современниками и потомками за то, что было им сделано и что не сделано за шесть лет перестройки. Ответы же надо искать в самих делах Горбачева и критически осмысливая многочисленные свидетельства, оставленные нам его окружением. А окончательные выводы по прошествии необходимого для этого времени предстоит сделать только следующим поколениям исследователей.

Приведу мнение на этот счет того же N, многое, на мой взгляд, объясняющее в мотивах горбачевских действий после того, как он стал генсеком. «Давайте представим себе положение Горбачева после прихода к власти. Он взобрался на самую ее вершину – больше власти в России только в руках Господа Бога. При этом, если этот человек не лжет самому себе, то он, положа руку на сердце, должен признать, что не готов к выполнению тех функций, которые на него отныне возложены. Доставшийся в 1985 году Горбачеву «костюмчик» оказался ему явно не по росту. Кстати, именно поэтому я определяю весь политический класс времен перестройки как больших лукавцев. Чем только они не объясняют свои провалы, какой только хулы друг на друга не возводят. Но при этом никто из них, кажется, даже самому себе не решается сказать правду, боится признаться, что и по прежнему опыту работы, и по знаниям, и по способностям был элементарно не подготовлен к тому, чтобы руководить гигантской страной да еще в один из самых тяжелых и ответственных моментов ее истории. Каждый в своих мемуарах пытается предстать в самом выгодном свете, причем всякий раз автор выставляет себя самым лучшим образом – все-то он знал, все предугадал, обо всем предупреждал, но вот беда: его не послушали.

Действительно, Горбачев попал на вершину пирамиды власти во многом благодаря стечению случайных обстоятельств. Но дальше перед ним возникла необходимость (не важно, признает он это когда-нибудь или нет) в силу своего нового положения, во-первых, играть роль главного начальника, а, во-вторых, соответствовать тому положению, в котором оказался. Отсюда, на мой взгляд, и следует прочерчивать логику предпринимавшихся им шагов. Потому что шаги могут быть разные. Если полученный им в наследство “костюмчик” великоват, то ему надо было либо развивать себя, накачивать мышцы, набирать жирок, либо попытаться переделать сам “костюмчик” – что-то перешить, что-то переделать, например, валики под плечи положить, подушечку на животике разместить. В общем, делать все, чтобы и «костюмчик» смотрелся, и он сам выглядел в нем хозяином, а не похитителем одежды с чужого плеча.

Михаил Сергеевич не решился развивать самого себя, видимо, сочтя это слишком хлопотливым и просто недостойным высокого руководителя делом. И с самых первых шагов начал прибегать к разным ухищрениям, чтобы скрыть от посторонних глаз разницу между своим хилым “тельцем” и доставшимся не по размеру “костюмчиком”.

Суть его тогдашних рассуждений можно, очевидно, свести к следующему: “Я должен удерживать эту власть, я должен все время что-то делать. А чем лучше всего управлять? Конечно, каким-то новым процессом, который будет отождествляться с моим именем. Поэтому надо объявить “перестройку”, “ускорение” и все такое прочее, тем более, что соответствующие слова на этот счет уже сказаны. Процесс уже запущен, он “пошел”. И я этот процесс контролирую. Я властвую над ним”.

Вот отсюда и проистекает горбачевская иллюзия: ему самому, видимо, начало казаться, будто он действительно властвует надо всем, все в его руках, все происходящее в стране зависит только от него. Реальные властные отношения требуют ежедневной, черновой, до кровавого пота работы во имя того, чтобы сначала досконально познать, как функционирует система, а затем удержать, улучшить, осовременить эту систему, сделать ее более эффективной. Но можно действовать и иным методом: попытаться разрубить, как Александр Македонский, узлы накопившихся проблем и объявить: “Начиная с завтрашнего дня, мы будем жить по новым правилам, в условиях нового процесса”. Это тем более просто сделать, что лучшая, да по существу и большая часть общества, давно живет ожиданием перемен, глубоких реформ. К тому же реформы – это вообще всегда хорошо, это – признак смелости, мужества, таланта, прогресса.

Соблазн сразу же приступить хоть к каким-то реформам был очень велик. Правда, реформы оказались глупые, в 1985 году над ними откровенно потешались и внутри страны, и за рубежом. Тем не менее, с большой помпой они были провозглашены, объявлены поворотными и историческими, вокруг них была развязана шумная пропагандистская кампания».

Я вполне разделяю это мнение. И в этой связи мне вспоминается, как где-то в середине 60-х годов А. Косыгин на одном партактиве подобным же образом характеризовал тогдашнего румынского лидера Н. Чаушеску: «Плечики узенькие, а эполеты широченные». Кстати, на тему доставшейся Михаилу Сергеевичу кремлевского «костюмчика» в октябре 2002 года в программе телеканала «Культура» «Что делать?», которую ведет В. Третьяков, высказался и сам Горбачев. Он, конечно, отверг предположения, что «примеривал» висевший в Кремле «мундир вождя», и уверял, что с самого начала стремился быть не вождем, а «демократическим лидером».

 

ВСЕ ДЕЯТЕЛИ перестройки, включая и Михаила Сергеевича, напоминают мне наших типичных вожаков комсомола. Мне самому в начале 60-х годов довелось немного поработать в вузовской и внештатно в райкомовской комсомольских организациях, знаю, как строилась их работа, какие методы обычно применялись. Эти вожаки жить не могли без выдвижения чуть ли не каждый день каких-нибудь новых «починов». Объявляли очередной «почин», потом сбрасывали его в массы, мобилизовывали актив на его выполнение. Обычно все на этом и заканчивалось. Дальше – реализуйте его, как хотите. Или забудьте, поскольку вышестоящим партийным органам уже доложено о проявлении вами новой важной инициативы.

Со временем комсомольские вожаки становились партийными руководителями, а методы их деятельности – правильнее было бы сказать, имитации деятельности – в огромном числе случаев оставались точно такими же. Корни такой практики уходят все в ту же сталинскую систему. Для любого чиновника снизу доверху главное – показать свою активность, деятельность, инициативность, внушить начальству идею собственной востребованности и незаменимости, а там хоть трава не расти. Важнее всего успеть отрапортовать об очередном «почине», продемонстрировать свою лояльность, вовремя поддакнуть руководителю, сказать ему в глаза «правду-матку» о том, насколько тот умен, проницателен и дальновиден, и как с ним хорошо жить и работать.

Учиться управлять системой, очевидно, показалось Горбачеву делом слишком хлопотным. Гораздо проще – объявить о начале совершенно нового процесса, о котором никто ничего не знает и которым можно самому управлять. Это вполне в духе «почина» за «почином» и комсомольского задора. К слову, появившийся на политической арене 13 лет спустя С. Кириенко – это тот же Горбачев, точнее, его своеобразная политическая реинкарнация. Он тоже принял очередное эпохальное решение, а в результате страна получила дефолт с мораторием. Все это звенья одной цепи, и она кажется неистребимой. Как ни удивительно, сейчас те же самые приемы используют вожаки пропрезидентских «Идущих вместе» (а впоследствии «Наших») и их старших товарищей из «Единой России».

И все же был и остается едва ли не главный вопрос: что все-таки сгубило начатый Горбачевым процесс? И вообще, имелся у него хоть какой-то шанс на успех или он был с самого начала обречен на провал? Сыграли ли роковую роль те качества, на которые обычно указывают противники Михаила Сергеевича, — страсть к поиску консенсусов и компромиссов, нерешительность, элементарное отсутствие способностей подлинного и мудрого реформатора?

Начальная стадия демократизации, предоставление свободы слова и печати, ликвидация заскорузлой системы, существование которой всячески старались продлить престарелые ортодоксы, первые (и, увы, последние) в нашей стране действительно свободные выборы 1989 года, шаги по направлению к открытому обществу, инициативы по разоружению, уход из Восточной Европы – все это, несомненно, представляло собой достижения горбачевского правления. Вспомнить можно и немало другого. Но все это в значительной мере было оторвано от реальной, повседневной жизни десятков миллионов людей, представляло жизненный интерес в основном для сравнительно тонкого слоя интеллигенции. Подавляющее большинство народа было далеко и от демократических выборов, и от свободы прессы, и от разоружения, и от ликвидации социалистического лагеря.

Как-то в 1988-м или 1989 году я получил от руководства редакции задание связаться с писателем Е. Носовым, заказать статью о перестройке. Позвонил ему в Курск, поговорил с ним, попросил выступить у нас. Через месяц звоню опять. «Пока думаю», — отвечает он. Еще через месяц высказывается уже более определенно: «Вот, — говорит, — смотрю в окно. Баба с ведром идет. Вот петух закукарекал. А вот ворона пролетела. О чем писать-то? Где тут перестройка?» По-моему, в этих незамысловатых словах честного, совершенно не конъюнктурного курянина – вся суть отношения простого народа к перестройке. На деле вся шумная болтовня о ней и ее благотворном воздействии на жизнь рядовых граждан не выходила за стены кабинетов кремлевских чиновников и всевозможных служак рангом пониже. А народ как жил своей жизнью, так и продолжал ею жить – только все хуже и хуже.

В отличие от Запада, где Михаила Сергеевича буквально боготворят, в памяти действительно широких слоев нашего населения он останется не как «Горби», а как «Горбач». Не как первый настоящий реформатор прогнившей сталинской системы, а как главный виновник всего того негативного, что произошло за шесть «горбачевских» лет правления – перебоев с «главным русским продуктом»2, пустых прилавков и длинных очередей, роста стоимости жизни и появления первых признаков классового расслоения общества, техногенных и даже природных катастроф (начиная с Чернобыля), ослабления вооруженных сил, событий в Карабахе, Тбилиси, Баку, Риге и Вильнюсе, полной компрометации собственной партии, брошенной им в конечном итоге на произвол судьбы, и как кульминации — развала Советского Союза. И даже возникновения феномена Раисы Максимовны, которая навредила ему в глазах народа, вероятно, даже больше, чем все оппоненты вместе взятые – от Ельцина до членов ГКЧП3.

Поистине убийственна характеристика, которую дал Горбачеву – при всей его нескрываемой симпатии к горбачевскому курсу – известный тележурналист С. Шустер, автор показанного НТВ в марте 2005 года по случаю 20-летия перестройки фильма «Страсти по Горбачеву». «Горбачев, — говорил он, — не был в состоянии поменять приоритеты, он поплыл по течению. И еще у Горбачева была Раиса Максимовна, которая не обладала государственным взглядом… Раиса Максимовна во многом сформировала мировоззрение Горбачева, его понимание той страны, которой он руководил… Но Горбачев – очень… нероссийская личность. Он иностранец в этом смысле. Руководил страной, которую не знал, а страна не знала его…» («МК», 10 марта 2005 года).

Мне кажется, счастливая особенность Михаила Сергеевича состоит в том, что он от природы лишен способности взглянуть на себя со стороны, критически осмыслить свои заявления и поступки. Он жил и продолжает жить в мире собственных иллюзий. Для него важнее всего тот образ «дорогого Михаила Сергеевича», который он сам себе создал и который всячески закрепляли в его сознании семья и ближайшие советники.

А ведь какими были настроения в тот памятный день 11 марта 1985 года, когда мы с друзьями и коллегами сидели по кабинетам редакции «Коммуниста» и с замиранием сердца ждали решения Пленума ЦК об избрании нового генсека взамен умершего накануне Черненко… Конечно, можно было догадаться, что избран будет именно Горбачев: все знали, что преемником становится председатель комиссии по похоронам своего предшественника. Но до последнего момента сохранялось опасение: а вдруг консерваторы в последнее мгновение консолидируются, и к власти прорвется Г. Романов или В. Гришин? Ведь тогда все в стране опять останется без перемен, как это уже было при Черненко, и продолжится гниение сталинской системы и всего советского общества. И какая у всех нас была искренняя радость, когда по радио объявили об избрании Михаила Сергеевича. Я помню, что мы тогда даже обнялись и расцеловались с ближайшими друзьями и единомышленниками. И эту радость, вероятно, разделяли в тот момент все мыслящие люди страны, понимавшие, что больше жить так, как мы жили, нельзя.

А потом в течение многих лет я спорил со своими друзьями, коллегами, знакомыми, соседями, убеждал их, что не следует относиться с таким недоверием и неприязнью к Горбачеву, что он себя еще покажет, что он действует правильно, но ему страшно мешают. Из-за этого я потерял в те годы едва ли не половину друзей, которые после моих споров иногда просто перестали подавать мне руку. В какой-то момент я вообще остался почти в одиночестве, потому что раскол произошел даже внутри моей семьи. Мои родные постоянно подтрунивали надо мной: «Неужели, — говорили они, — ты еще не разобрался в этой никчемной личности? Сколько же можно ему доверять?».

И все же я упрямо отказывался верить тому, что слышал и читал про него. Надо было волей обстоятельств вместе с редакцией нашего журнала на непродолжительный период времени попасть в сентябре 1994 года в атмосферу «Горбачев-фонда» (тогда он занимал еще два этажа в одном из зданий Финансовой академии на Ленинградском проспекте, 49), чтобы своими глазами убедиться: такой человек просто не мог не развалить страну. Не мог – иначе это было бы настоящим чудом. Сейчас мне горько за мое былое доверие к нему. Неловко перед друзьями, которые сумели разобраться в нем значительно быстрее меня. Стыдно за собственную политическую наивность, за то, что поддался магии реформаторства и всерьез поверил в способность Михаила Сергеевича обновить и преобразовать страну на социалистических началах4.

Выдвижение и избрание – себе на погибель! – Горбачева Генеральным секретарем ЦК членами Политбюро и Пленумом Центрального Комитета можно рассматривать как своеобразную и очень жестокую расплату закостеневшего, изолировавшего себя от народа руководства КПСС за все грехи сталинской системы. Самой судьбе, казалось, было угодно вознести на кремлевский Олимп будущего могильщика этой системы, выросшего в ее собственных недрах и впитавшего в себя такие типичные для партаппаратчика черты, как абсолютная убежденность в собственной полноценности и самодостаточности, жажда власти, стремление всегда и во всем быть первым, полное равнодушие к окружающим, ревнивая завистливость к более одаренным и удачливым и, конечно, талант закулисного интриганства. Отработанная до мелочей методика подбора и расстановки кадров, которую собственными руками создавал и внедрял Иосиф Виссарионович, дала осечку на своем же собственном «продукте». Ее вывел из строя и похоронил вместе с поднявшей его к высотам власти партией тот, кто вроде бы воплощал в себе идеальные черты партийного выдвиженца – безукоризненное классовое происхождение, орденоносец, два высших образования, включая юрфак МГУ, все ступени партийной карьеры, доверие правящей верхушки.

И тем не менее Горбачев оказался совершенно случайной личностью на высочайшем посту КПСС и, соответственно, Советского Союза. Трюизм, однако, заключается в том, что элемент случайности в истории играет далеко не случайную роль. Как правило, он определяет все последующее развитие. А здесь тоже налицо была целая цепочка случайностей: сначала смерть секретаря ЦК по сельскому хозяйству (и бывшего секретаря Ставропольского крайкома) Ф. Кулакова, на место которого и был переведен в Москву из Ставрополя его двойной преемник Горбачев… Гибель такого весьма возможного — в силу своего авторитета и порядочности — преемника Брежнева, как белорусский партийный лидер П. Машеров… Уход из жизни или полное одряхление одного за другим многих старцев из брежневского руководства, которые могли если не претендовать на пост генсека, то оказать существенное влияние на выбор устраивавшей их кандидатуры… Ослабление в силу разных причин позиций таких возможных кандидатов на этот пост, как секретари горкомов Москвы и Ленинграда В. Гришин и Г. Романов… Доверие, которое, если верить широко распространявшимся слухам, почему-то демонстрировал по отношению к Горбачеву Ю. Андропов… И в то же время — явная неприязнь к нему со стороны К. Черненко и многих других членов прежней брежневской команды… Отсутствие на заседании Политбюро, где решалась судьба Горбачева, таких влиятельных руководителей, как В. Щербицкий и Д. Кунаев… Наконец, выдвижение державшим нос по ветру А. Громыко кандидатуры Горбачева на пост генсека в обмен на обещание для себя почетной, представительской должности председателя Верховного Совета СССР и т.п… Все это ведь действительно случайности или, по крайней мере, частично — хорошо организованные случайности.

Не только для меня, но и для всех, кто пережил то время, остается и навсегда останется открытым вопрос: если бы эти случайности не совпали, и все сложилось как-то иначе, не в пользу Горбачева, властная система имела бы какой-нибудь шанс на выживание, на дальнейшее развитие, на саморегуляцию и преобразование во что-то более эффективное и жизнеспособное? Или она была в любом случае обречена на какие-то реформы, но, может быть, иного, более осмысленного, продуманного и, главное, социалистического, а не антисоциалистического характера?

Думается, совершенно правы те, кто утверждает: советское общество было обречено на очень крупные реформы. Вопрос стоял только о компетентности и политической воле реформатора. В любом случае реформы могли начаться только сверху и в крайне жесткой форме затронуть самые крупномасштабные проблемы, с которыми сталкивалась страна. Например, речь неизбежно должна была пойти об отказе от милитаристского курса и гонки вооружений. ВПК буквально пожирал страну изнутри. Уже к началу 80-х годов экономика была крайне деформирована. Плюс к этому необходимо было покончить с почти наркотической зависимостью от нефтедолларов.

Но хорошо известно, что существует и обеспечивает очень неплохие достижения китайский путь реформ. Успешно проводятся реформы во Вьетнаме. Они начались и на брошенной ельцинским режимом на произвол судьбы столь дорогой моему сердцу Кубе. Отдельные признаки преобразований появились даже в Северной Корее. Так что вопрос, как мне кажется, состоит не в принципиальной нереформируемости системы, а прежде всего в том, какие именно задачи выдвигаются в ходе реформирования, какими силами собираются проводить преобразования? Не поставив и четко не определив эти задачи, горбачевское руководство уже в 1985 году обрекло процесс реформ на провал. Та важнейшая задача, которую интуитивно угадал и выдвинул Андропов – прежде чем приступать к реформам, познать общество, в котором мы живем, — была забыта, никто ее так и не решил.

В результате партия и вся страна шесть лет метались от постановки одной задачи к другой, от попыток найти решения то в одной сфере экономики, то в другой, от политики к экономике и обратно. Потеряли драгоценное время, довели народ до нехваток всего и вся и в итоге угробили страну. Система мстила за непонимание того, как она действует и как с ней следует обращаться.

И здесь, конечно, огромна вина самого Горбачева. Как свидетельствует крупный советский дипломат, а позднее заведующий Международным отделом ЦК и секретарь ЦК КПСС В. Фалин, «Горбачев считал, что самое главное достоинство политика – это импровизация. Что не нужно иметь систему, программу, когда приходишь к власти» («Коммерсантъ Власть», 11 апреля 2005 года). Емкую, грубоватую, но едва ли не исчерпывающую характеристику Горбачеву, личности и делам генсека дает бывший первый зам. министра иностранных дел СССР, а затем первый зам. заведующего Международным отделом ЦК КПСС Г. Корниенко, в годы перестройки неизменно находившийся рядом с ним. Все, что совершил Горбачев, пишет он, «я могу объяснить лишь действиями человека, который является по объективным интеллектуальным данным умным дураком. Будучи неспособным родить никакой концепции, кроме антиалкогольной, Горбачев в то же время не признавал команды единомышленников, способной разработать стратегию реформ. Его сверхэгоцентризм вел к тому, что он отрицал необходимость иметь концепцию… На совещаниях он прямо говорил: “Бросьте вы эти концепции – решили делать, надо начинать делать, а там жизнь подскажет, что правильно”. Мог ли быть великим реформатором человек без стратегического мышления?» («Коммерсантъ Власть», 14 марта 2005 года). Конечно, нет – таков может быть единственный ответ на этот риторический вопрос…

 

ЭВОЛЮЦИЯ взглядов Горбачева, видимо, шла ускоренными темпами после того, как на определенном этапе он стал убеждаться в грозящем ему провале. Не с этого ли момента он и перенес центр тяжести с экономических на политические реформы?

После апрельского Пленума 1985 года активно пропагандировался лозунг «ускорения» экономического развития. В июне того же года в Киеве Горбачев заявляет, что «для решения задач ускорения необходима перестройка в деятельности всех, каждого работника. Не рынок, не стихийные силы, а план должен определять основные стороны развития народного хозяйства». В январе 1986-го он заговорил уже о «коренной перестройке всех сфер жизни общества, о перестройке в мышлении, психологии, организации, стиле и методах работы. Перестройка должна охватить всех – каждое рабочее место, каждый коллектив, орган управления, партийные и государственные органы». Полгода спустя генсек призывает усилить ответственность Советов за ускорение социально-экономического развития, обеспечить научно обоснованную внутреннюю политику, включение в работу всего народа, требует раскрыть потенциал Советов, дать им возможность управлять на подведомственной территории.

М. Горбачев сам признавал в своей книге «Перестройка и новое мышление для нашей страны и для всего мира» (1987): «мы еще не смогли или не сумели понять в полном объеме всю остроту и масштабы происходящих процессов». Что верно, то верно. Действовал он наобум, не очень представляя себе, кажется, последствий своих действий. При всей актуальности и востребованности изданных в 1985-1988 годах постановлений и законов нельзя было не видеть той торопливости, с которой они готовились, что, естественно, привело к далеко не адекватному учету многих процессов общественного развития и реального положения дел в стране. Поспешность присутствовала в антиалкогольных мероприятиях, в законах о государственном предприятии, законе о кооперативах, законе о качестве и других, которые еще до своего выхода в свет нуждались в совершенствовании. Сказалась старая привычка действовать исключительно политическими, силовыми приемами, свойственными всему предшествующему периоду советской истории.

О том, до какой степени не просчитывались ни ближайшие, ни отдаленные последствия принимаемых в спешке решений о реформах, свидетельствуют хаотичные мероприятия 1986-1987 годов, не только вызвавшие развал и хаос в экономике, но и объективно содействовавшие криминализации общества и ускоренному превращению партийно-хозяйственной номенклатуры в новый класс собственников. 19 ноября 1986 года был принят и 1 мая 1987 года вступил в силу закон об индивидуальной трудовой деятельности. Он легализовал частную деятельность в более чем 30 видах производства товаров и услуг. Решение, бесспорно, нужное и давно назревшее. Но будучи непродуманным до конца, оно привело, во-первых, к легализации теневой экономики. А, во-вторых, — из-за отсутствия разработанного экономического законодательства – к неминуемой криминализации частного сектора. Именно тогда было положено начало «великой криминальной революции», от которой до сих пор страдают и страна, и народ.

Но на этом наш горе-реформатор не остановился. 30 июня 1987 года был принят и с 1 января 1989 года полностью вступил в силу закон о государственном предприятии. Нацелен он был на то, чтобы превратить предприятия в самофинансирующуюся и самоокупаемую экономическую единицу. Но то ли сознательно, то ли, как это у нас часто бывает, из-за непродуманности, в закон был включен пункт, предоставлявший некоторым категориям предприятий право самостоятельно выходить на мировой рынок. Определенная часть партийно-хозяйственных руководителей не преминула воспользоваться неожиданно открывшимися возможностями для скорейшего обогащения за государственный счет. Как писал, анализируя последствия этих законов, директор Института русской истории РГГУ А. Фурсов, «номенклатура (главным образом среднего уровня), вобрав в себя частично криминалитет, частично – иностранный капитал, превратилась в класс собственников. История словно вернулась в эпоху 1861-1917 гг.» («Политический журнал», 16 мая 2005 года).

Начавшиеся между тем политические реорганизации стали все больше отвлекать внимание людей от экономических реформ. Непоследовательность действий, нарастающая нестабильность общей ситуации, все более отчетливо проявлявшийся упадок экономики, отсутствие подготовленной правовой и хозяйственной базы – все это вело к разрыву устоявшихся десятилетиями горизонтальных и вертикальных связей, обрушению государственных и экономических структур. Экономика все больше становилась настоящей заложницей неопределенной, туманной политики. В результате ухудшалось финансовое положение, росла денежная масса, товарные ресурсы все больше отставали от этого роста, увеличивалась эмиссия, падали темпы экономического роста. А это оказывалось самой благоприятной средой для роста недовольства масс, подъема в республиках Союза националистических настроений, обострения межнациональных конфликтов, усиления среди правящих элит сепаратистских тенденций.

Михаил Сергеевич убаюкивал всех непрерывной демагогией о том, что все намеченные преобразования нужно осуществлять только в рамках социализма. Но под пропагандистскую псевдосоциалистическую шумиху фактически вел дело ко все большему отходу от социализма, убирал из партийного аппарата сначала своих противников, потом бывших союзников, постепенно окружая себя в основном радикально настроенными ставленниками А.Н. Яковлева и шаг за шагом предавая всех тех, с кем начинал перестройку весной 1985-го. С сентября 1986 года фактически зазвучал призыв «бить по штабам» – партийным, хозяйственным, советским органам, которые, мол, «не поняли перестройки», «дискредитируют ее». Отправным пунктом окончательного отхода от ленинских принципов обновления социализма стал, по мнению ряда исследователей, январский Пленум 1987 года, хотя формально он и провозглашал ленинские принципы кадровой политики, лозунги демократизации и гласности, укрепления роли Советов и т.д.

Как отмечает уже цитировавшийся мною Воротников, «стремление развить успехи, а они действительно были и в 1985, и в 1986, и даже в 1987 годах, желание быстрее “пробежать” переходный этап перестройки, “оправдать надежды народа” — вот эти стремления брали верх над экономической наукой и опытом. Именно они потом поставили политику впереди экономики. И локомотивом такого “пробега” выступал именно Генеральный секретарь ЦК. Он очень торопился… Демократия и гласность вышли из-под контроля. Они уже не столько стимулировали, сколько возбуждали общественное мнение, направляя его активность на противостояние правительству, КПСС… Действия прессы, зачастую носившие поверхностный, недостаточно объективный характер, основанные на полуправде, домыслах, лишь дезориентировали общественное мнение».

А.Н. Яковлев, ставший к тому времени «главным идеологом» перестройки и поставщиком кадров в ближайшее окружение Горбачева и на ключевые посты в партийном аппарате и СМИ, позднее, в 1992 году, признавал, что даже он сам не предполагал такой разрушительной силы гласности. Во второй половине 1987 года прозападно настроенные «демократы», продолжая возбуждать и дезориентировать людей, стали уже совершенно открыто провоцировать массовые антиправительственные выступления. А Горбачев в своих многочисленных и продолжительных речах, начинавших уже вызывать у людей аллергию, все чаще переходил от лозунгов «обновления социализма» к туманным призывам «нового видения идеологического обеспечения перестройки», старался уйти от серьезного анализа все более усложнявшихся общественных проблем, «заговорить» их пустопорожними, «обтекаемыми» фразами. Вроде бы неплохо зная свою страну, жизнь глубинки, он – судя по всему, не без влияния того же Яковлева и протаскиваемых им наверх людей – переставал учитывать ее специфику, особенности менталитета нашего народа, традиций, уклада жизни. В его заявлениях и действиях постоянно давал о себе знать уже успевший в полной мере проявиться у Н. Хрущева комплекс полноценности, свойственный некоторым выходцам из деревни: «я сам все знаю, я один все могу…»

Как отмечают непосредственно наблюдавшие за кульбитами Горбачева партийные руководители того времени, он упорно не желал замечать, что, разгромив в промышленности, сельском хозяйстве, общественной жизни хоть и консервативную, но все же более-менее исправно функционировавшую систему, тем самым породил разброд, неразбериху, полную неуверенность и в самом народном хозяйстве, и в массе занятых в нем людей. При этом Михаил Сергеевич категорически отказывался прислушиваться к тем в своем окружении и в регионах, кто убеждал его: ни в коем случае нельзя ломать все сразу, нужно различать этапы преобразований и следовать от одного к другому, реформировать комплексно, меняя не только структуру, но и экономические отношения. Даже критики горбачевской политики признают, что десятки принятых генсеком решений в самом деле были необходимы. Но большинство этих решений принималось поспешно, не просчитывались последствия их претворения в жизнь, часто не принималось во внимание даже отсутствие достаточных средств. В итоге осуществление непродуманных решений в лучшем случае не приносило никакого эффекта, а в худшем – еще более подрывало экономику.

В 1988 году Горбачев, как показали дальнейшие события, окончательно встал на путь переориентации перестройки. Упор отныне делался почти исключительно на политических преобразованиях, реформах государственных структур. Социалистические лозунги постепенно исчезали, подменялись расплывчатыми категориями «нового мышления» во внутренней и внешней политике. С таким восторгом встреченная нами гласность из-за отсутствия малейшего отпора руководства страны потоку клеветы и гнусностей, изливавшемуся на страну «демократическими» СМИ, очень быстро преодолела рамки элементарной объективности и уважительности к настоящему и недавнему прошлому страны, к нескольким поколениям советских людей, приняв форму абсолютной вседозволенности. Широко пропагандировались идеи того, что развитие экономики немыслимо без немедленной и радикальной политической реформы, без полного слома всех действовавших политических структур. Это порождало не только немыслимых масштабов говорильню на сотнях конференций, заседаний, митингов, но и совершенно реальное отстранение партийных организаций на местах от решения оперативных и перспективных экономических вопросов. Последовавшие за этим бесконечные реорганизации системы государственного управления, ни в коей мере не поднявшие ее эффективности, до основания потрясли и без того рассыпавшуюся, брошенную на произвол судьбы экономику. Стала все более явственно обозначаться угроза провала всего перестроечного процесса, краха надежд народа на улучшение условий своей жизни.

Вновь обращусь к свидетельству такого внимательного наблюдателя, как N: «Летом 1988 года у нас прошла ХIХ партконференция, а ей предшествовал февральский Пленум ЦК, который, в сущности, и определил всю программу политических реформ. Но в течение всего этого года в стране не делалось решительно ничего, год был полностью потерян. Именно после этого процесс упадка и надвигавшегося краха уже окончательно стал необратимым. До этого имелись некие шансы, условно говоря, соизмерить политическую перестройку и экономическую, приступить к каким-то действительно назревшим мерам. Тогда, хоть и в усеченном виде, не без проблем, но что-то еще можно было сохранить. А после потери для реформ целого 1988 года надеяться уже было не на что. В этом смысле ХIХ партконференция забила последний гвоздь в процесс перестройки по-горбачевски.

До партконференции теоретически существовала возможность того, что советскую систему можно как-то скорректировать с учетом объективных процессов, предотвратить движение к неминуемому краху. Но для этого необходимо было весь властный механизм перелицевать, перекроить. Тогда что-то могло и получиться. Ведь ко всему прочему, если бы удались горбачевские реформы 1988 года, они давали бы и политическую демократию, и развитие правовых основ общества и государства и т.д. То есть мы бы не получили впоследствии стихию улиц. Хотя, вообще-то говоря, она сама по себе не представляла особой угрозы, поскольку “улица” не готова была ни на революцию – в худшем случае были бы побиты витрины десятка магазинов, — ни на широкий размах выступлений, которые к тому же ограничивались одной Москвой. Но дело в том, что власть была парализована, она ничего уже не могла противопоставить своим оппонентам, “улице”, ничего не умела и не хотела, по сути, зарывшись, как страус, в песок и ожидая, чем все это закончится – авось, пронесет.

За этот год власть показала свою беспомощность, публично обнажилась, продемонстрировав всем в стране, кто хотел и умел видеть, собственную грязь и никчемность. Всем стало тогда очевидно, что реформирование страны силами КПСС в дальнейшем уже невозможно. Сама партконференция и то, что за ней ничего не последовало, показали, что политическая программа перестройки оказалась деформированной, не получила должного продолжения. По существу, реформаторская политика Горбачева на этом и кончилась, поскольку ее политическая квинтэссенция была выхолощена. Она оказалась невостребованной, и ее энергетика не могла уже питать становившееся все более тщедушным тело советской системы. Пойди Горбачев действительно на воплощение того, что было записано в “судьбоносных”, по его собственным словам, документах, согласись он на политическую реабилитацию, о которой публично просил на партконференции Ельцин, многое, думается, пошло бы иным путем. То, что он и возглавляемая им партия сделали в 1988 году, стало проявлением поразительной коллективной тупости. Подобно тому, как касатки или дельфины порой выбрасываются за вожаком на берег в припадке коллективного самоубийства, КПСС вместе с Советской властью тоже выбросились на берег.

Таким образом, потенциал политической реформы ушел в паровозный свисток, в пар, в сигаретный пепел от многочисленных дискуссий и писаний, в дымок от кофеварок, где варился кофе для дискутирующих. К концу года стало ясно, что система не может сама себя реформировать, потому что она упустила свой шанс. В дальнейшем КПСС так и не нашла в себе мужества и исторической ответственности ни на то, чтобы разделиться, ни чтобы преобразоваться и самореформироваться. Сама партия оказалась никчемной. Это был конгломерат, коммунальная квартира, где всякой твари по паре – от откровенных сталинистов до правых либералов. И все это находилось внутри одной партии. И общего языка у них уже не было в помине. Партийную вавилонскую башню упорно строили до 1988 года, в партии оказалось двунадесять разных языков и идеологий, и крах политической реформы означал облом этой башни. Общего языка найти уже никто не мог. Появилось какое-то партийное эсперанто, на котором пытался говорить Михаил Сергеевич. Но оно уже никого не устраивало. Некоторое время сохранялось еще какое-то стихийное нежелание быстро разбегаться, потому что страшновато было идти врознь, но потом к этому быстро привыкли.

Когда партия в очередной раз единой волей отшвырнула Ельцина, стало уже невозможно удержать в узде и демократические силы – как бы мы к ним ни относились и как бы их ни оценивали. Это была колоссальная, роковая ошибка Горбачева и всей партийной верхушки. После этого не могло быть ничего иного, кроме того, что и произошло. Слава Богу, что все обошлось еще малой кровью – и это действительно историческая заслуга Горбачева. Мы всегда будем помнить трех погибших в августе 1991 года ребят, но ведь стране еще повезло, что их было только трое. Да и то погибли они случайно. А ведь могло быть и три тысячи, и больше погибших. Зато были Сумгаит, Баку, Карабах, Вильнюс, Рига. Там уже число жертв измерялось не единицами, а сотнями и тысячами. Во всех этих случаях система полностью переигрывала Горбачева. А ему оставалось только отнекиваться и ссылаться на то, что он либо не в курсе дел, либо находился в моменты кризисов далеко от страны. Только в эти объяснения никто, естественно, не верил».

 

В ТЕЧЕНИЕ 1990 года и особенно отчетливо летом 1991-го систему охватывал настоящий коллапс. Всюду ощущались развал, всеобщее разочарование, никто уже ни во что и никому не верил и не ждал впереди ничего хорошего. Страна и ее граждане испытывали колоссальные материальные трудности. В республиках набирали силу центробежные тенденции. Налицо был полный раскол общества.

В стране, несомненно, имелся в наличии значительный потенциал политических преобразований. Однако социальная база горбачевского режима оказалась слишком узкой для плавной трансформации господствующей системы, для создания нормального гражданского общества. Неужто он вправду не замечал, что утратил поддержку общества и стал совершенно беспомощным? Или в его тогдашнем поведении в полной мере проявились те черты характера, на которые обращают внимание авторы ряда мемуаров: патологическая самоуверенность, равнодушие к людям, неспособность слышать и слушать других, воспринимать критику, советы, внутренняя черствость, лишь усугублявшаяся внешней игрой в демократизм?

Увы, из логики действий Горбачева не вытекало ничего определенного. Хотя обновленческая линия, переориентация в сторону социал-демократизации КПСС, казалось, возобладала с опубликованием новой партийной платформы, подготовленной, кстати говоря, в редакции журнала «Коммунист» и отредактированной Г. Шахназаровым. Это давало какой-то шанс, на что-то настраивало. Затеплилась слабая надежда на возможность выхода из кризиса. На то, что все-таки удастся довести до конца решения февральского Пленума ЦК о политических реформах, что еще чуть-чуть – и произойдет долгожданное размежевание, начнется хоть и запоздалое, но жизненно необходимое обновление партии.

Кое у кого сохранялась иллюзия, что Горбачев еще на что-то способен, что он все-таки найдет в себе силы определиться: перейти на сторону демократического крыла, на сторону «Демплатформы КПСС» или наоборот пойти на разделение демократической и консервативной частей партии. Бытовали и иные иллюзии, например, что под давлением экономических обстоятельств он будет вынужден обратиться к каким-то реформаторским рецептам и перестанет забалтывать экономическую политику, а предпримет что-то разумное, давным-давно назревшее и способное хоть немного отодвинуть надвигавшуюся катастрофу. Несмотря на нараставшее разочарование в президенте-генсеке, казалось, что еще немножко — и Горбачев все-таки сделает свой выбор. Ну не может разумный человек столько месяцев, столько лет уходить, увиливать от такого выбора, он должен на что-то решиться. Так или иначе, развязка должна наступить. Не может страна вновь возвращаться в атмосферу октября 1964 года, пойдя по пути отстранения Горбачева от власти, хотя попытка такого рода и предпринималась на апрельском Пленуме 1991-го.

«Под тем же углом зрения, — свидетельствует N, — люди следили и за усилиями по подготовке нового Союзного договора, и за какими-то более или менее внятными шагами по налаживанию диалога между союзной и российской властями. Нравится нам или нет, но в интервале между апрелем и августом 1991-го диалог между Горбачевым и Ельциным если и не стал налаживаться, то, казалось, мог наладиться. А это при определенных обстоятельствах давало надежду на возникновение некой конструкции, позволяющей рассчитывать на их взаимодействие. Теперь-то очевидно, что это было не что иное, как иллюзорная надежда на возможность выиграть время, как-то переиграть историю, избежать краха. Это была и коллективная тяга, и одновременно коллективное заблуждение, и коллективная воля – потому что именно к такому развитию событий стремилось большинство общества. Уж очень этому большинству хотелось, чтобы из царившего в стране бардака был найден какой-то выход.

Но даже если такая возможность действительно существовала и ее удалось бы реализовать, Горбачев в новой ситуации уже никак не не был бы главным действующим лицом. Если бы он даже и оставался на плаву, то только как один из. По ходу событий он, скорее всего, становился второстепенным персонажем. И он, думаю, прекрасно понимал это. И здесь сразу давали себя знать его личные качества. Его властные амбиции, самоуверенность, равнодушное и казенное отношение даже к самым близким людям сыграли плохую службу, оттолкнув от него всех, на кого он еще мог рассчитывать. Мне кажется, главным вопросом для него на протяжении всех роковых восьми месяцев 1991 года был не “что будет со страной?”, а “где и кем буду я?”. “Складывается такая-то ситуация, очевидно, произойдет то-то и то-то, но важнее не это, а то, что будет лично со мной, Горбачевым?”

В силу этого он и не участвовал в полной мере во всем, что происходило в стране. И своим неучастием тормозил ход развивавшихся процессов, катастрофически терял время, когда критическая масса людей, способная выступить в качестве “коллективного разводящего”, еще искала лидера, вокруг которого в решающий час ей надо было бы объединиться. Трагедия состояла в том, что основная масса людей, уже не принимая неизвестно куда устремленного Горбачева, еще не принимала в то время и Ельцина, инстинктивно ощущая, что ничего серьезного за ним не стоит. Подсознательно люди жили возможностью некоего “третьего пути” между Ельциным и Горбачевым. Надеялись, что стране удастся проскочить между двумя стихиями – уходящей реальностью, воплощенной в личности Горбачева, и по-человечески, может быть, и понятным в силу его обиженности властью, но непредсказуемым по своим поступкам и дальнейшим планам Ельциным. Хотя при этом еще в середине 1991 года большинство людей сознавало: если Ельцину отдать власть, он лучше Горбачева не будет. За ним тоже реально ничего нет, кроме громких слов и несбыточных обещаний. Да плюс к этому — еще страшное нетерпение, обиды за прежние унижения, комплексы личной нереализованности и желание любой ценой отомстить обидчикам. Поэтому, когда один мессия сменяет другого, лучше развести их во времени и пространстве на несколько лет, а там видно будет. Но ошибка состояла в том, что люди при этом все еще надеялись на способность Горбачева упорядочить ситуацию, ожидали, что ключ к “третьему пути” даст именно он. Или же Ельцин сумеет спровоцировать Горбачева на какие-то вразумительные шаги. Такова была анатомия роковой иллюзии первой половины 1991 года.

К сожалению, сам Михаил Сергеевич, в силу специфических особенностей своей натуры, подавал и партии, и большей части народа, противостоявшей натиску демократов, совершенно невразумительные сигналы. Вместо того чтобы сесть и коллективно подумать, прислушаться к советам, признать свои ошибки, наконец, обратиться непосредственно к народу, повторялось то же самое, что и в первые дни работы президентской администрации: “Поработали? Что-то сделали? Ну, и спасибо – гуляйте. Я лучше вас все знаю и в советах не нуждаюсь”. В конечном счете, все это привело его к окончательному предательству партии и полному уходу от нее в самый трудный момент после путча».

Н. Рыжков в книге «Десять лет великих потрясений» (М., 1996) замечает: «В этом человеке жило дьявольское свойство предавать. Это свойство, на мой взгляд, является органической частью его натуры. Он предавал не только идеалы, во имя которых мы пошли за ним, верили ему, кстати, как и весь народ в то время, но он по-иезуитски предавал своих соратников. Наступал час – и он выбрасывал их, как отработанный материал… Генсеку же продлялось историческое время – как оказалось, для ликвидации партии, разрушения страны и для устранения деятелей, противостоящих таким целям и действиям».

Между прочим, незадолго до своей смерти прежний главный редактор «Коммуниста/Свободной мысли» и бывший помощник Горбачева академик И. Фролов, беседуя в здании Института философии РАН со своим преемником на посту шефа нашего журнала Н. Биккениным, с горечью произнес те же самые слова: «Он предал нас. Всех предал…».

 

ДУМАЮ, правы те, кто утверждает, что на протяжении всего 1991 года государство у нас уже вообще не управлялось. Фактическое провозглашение независимости Россией, Украиной, Белоруссией, не говоря уже о Прибалтике, во многом предопределило ликвидацию Советского Союза еще в 1990 году. К 1991 году они создали свою параллельно действующую финансово-кредитную систему. В итоге, имея формально единое центральное руководство, страна уже не управлялась из единого центра. И это было допущено по вине Горбачева, еще обладавшего всей полнотой власти в стране и имевшего возможность привлечь к ответственности тех, кто сознательно вел дело к развалу Союза.

Для моего, как и для предшествующих и только подраставших тогда поколений, развилка, кульминацией которой стала катастрофа 1991-1992 годов, сыграла и продолжает играть решающую роль. Для всех тогда оборвалась прежняя и началась новая жизнь. Поэтому, на мой взгляд, требуется более подробно остановиться на перипетиях тех трагических месяцев и дней, попытаться, насколько это возможно, разобраться в мотивах, целях и специфике деятельности Горбачева, личность которого, как это не раз бывало в российской истории, наложила неизгладимый отпечаток на все события того времени.

Есть качества, на которые единодушно указывают все близко знавшие Горбачева и работавшие бок о бок с ним люди. Мемуаристы отмечают: он совершенно равнодушен к тем, кто его окружает и не за страх, а за совесть трудится на него. Он держит их за дворовых слуг. Легко перешагивает через прошлые связи, через своих прежних товарищей, никого из них никогда не поддержав и не защитив в трудную минуту. Сторонясь человеческого общения, он всегда был лишен по-настоящему близких друзей, которым мог бы открыть свое сердце, поведать о сомнениях и планах. Но, будучи обделенным человеческим теплом, не проявляя уважения и заботы о самых близких соратниках и сотрудниках, он чрезвычайно угодлив и внимателен к своим оппонентам и откровенным противникам; стараясь заслужить их симпатию и расположить к себе, порой готов на самые неожиданные уступки, компромиссы и даже унижения. Вот как пишет об этом тесно проработавший с Горбачевым в течение нескольких лет прежний главный редактор нашего журнала Н. Биккенин в книге «Как это было на самом деле. Сцены общественной и частной жизни» (М., 2003): «Что меня поражало в Михаиле Сергеевиче, так это его безразличие к людям, которые были к нему дружественны, лояльны, если хотите, преданны, и потому, как, видимо, он считал, во внимании не нуждались. Но стоило кому-нибудь стать в “оппозицию” (Шеварднадзе, Яковлев, фигуры помельче даже не упоминаю), как он весь превращался во “внимание”, в предупредительность, начинал заигрывать даже с теми, кто допускал прямые оскорбления».

Беспрецедентный случай: в ближайшем окружении Горбачева, за исключением небольшого числа сотрудников его фонда («двора вдовствующей королевы», как он именуется острословами), не оказалось почти никого, кто бы не предал его — вице-президент, премьер-министр, министры обороны и внутренних дел, начальник аппарата. Чем можно объяснить это? Думаю, только одним: их измене предшествовало то, что он сам последовательно обижал, отталкивал и предавал других. Начал с того, что не поддержал и ни разу не защитил от нападок армию и органы госбезопасности. Потом оттолкнул от себя интеллигенцию, которая поначалу так поверила и так тянулась к нему. А закончилось тем, что оттолкнул и бросил на произвол судьбы массы населения – рабочих, крестьян, пенсионеров.

Отдельно следует сказать о возглавлявшейся им партии. Один показательный пример: на выборах генсека ЦК ХХVIII партсъездом (1990) из 4683 делегатов против Горбачева проголосовало 1116 человек. И это вовсе не свидетельствовало о консервативном, антиреформистском настрое делегатов: против избрания на пост заместителя генсека считавшегося фактическим лидером консерваторов Е. Лигачева проголосовало 3642 делегата, а «за» — только 776. Горбачев был тогда отправлен в политический нокдаун только потому, что людям надоели его пустословие, суетливость и непоследовательность. Они ясно дали понять, что ждут от него хоть какой-то определенности и четкости мысли и действий. Но Михаил Сергеевич, видимо, с той поры затаил обиду на всю партию, так никогда и не поняв, что она была его единственной базой, а без нее он представлял собой абсолютный ноль. С самого начала именно партия была его опорой, поддавшись несомненному обаянию и артистическому дару Михаила Сергеевича, его демагогии и напускному демократизму. Он, кажется, так и не оценил нежданно-негаданно доставшегося ему несметного богатства – мощной, прекрасно организованной партии, которая была каркасом, «держащим» единое государство, обеспечивающим дисциплину и сплачивающую людей идеологию в масштабах всей страны. Не смог воспользоваться особенностью этой партии, сохранившейся со сталинских времен: даже сомневаясь и возмущаясь деятельностью Горбачева, партийные организации и комитеты продолжали оставаться послушными воле ЦК, Политбюро и генсека; миллионы рядовых коммунистов до последнего часа сохраняли преданность ему, ожидая только прямого обращения к себе своего лидера. Объяснялось это довольно просто: прерогативы и официальный авторитет генсека всегда рассматривались как последний редут советского строя, а потому на его волю очень долго никто посягать не смел и просто не мог (А. Черняев). Будь Михаил Сергеевич решительнее, мужественнее, просто чуть умнее и дальновиднее, он вполне мог не потерять ни партию, ни страну, ни собственную власть. Но и здесь он проявил свою несостоятельность как руководитель, предпочтя сложить с себя в самый трудный момент обязанности генсека, а не бороться за выживание и действительное обновление когда-то возвысившей его партии. Редчайший в мировой истории случай политического самоубийства. Самоубийства не по расчету, а по собственной непростительной глупости.

Позволю себе привести еще одно свидетельство-размышление N. «Горбачев избрал путь, который в народе называют принципом “Я начальник, все – дураки”. Ваше дело – исполнять, даже если никому не понятно, что именно и как надо исполнять, а сигналы по исполнению каждый день заменялись новыми. А ведь исполнители должны всегда быть соучастниками, их надо убеждать в правильности того, что они делают. Иначе процесс реформации лишается движущих сил. Но у нас реформация пошла совершенно иначе. Ее осуществление облегчило бы даже доведение до конца так и не завершенных реформ Косыгина. На их основе можно было бы попытаться сделать что-то серьезное. Но про них уже никто и не вспоминал. Все опять начиналось с чистого листа. И при этом люди, которые занялись проведением реформ, даже не попытались освоить принципы, опираясь на которые, худо-бедно функционировала советская экономика.

Я считаю это настоящей трагедией наших реформаторов. Когда они начинают реформировать то, чего не понимают, это всегда заканчивается весьма плачевно. Это все равно, что малограмотный человек с улицы начал бы ремонтировать сложнейшую аппаратуру. Сыграло пагубную роль и наличие ряда непреодолимых противоречий: межпоколенческая несовместимость, нежелание признать свою неопытность в государственных делах, разная управленческая культура. Представители нового поколения оказались не в состоянии наладить нормальный диалог с теми силами, которые были бы незаменимыми в проведении реформ и вполне могли бы включиться в процесс преобразований.

Итогом стало отсутствие настоящей политической воли, способной оказать сопротивление тому же военно-промышленному комплексу и навязать ему свои решения. Достаточной политической мощи у высшего руководства страны так и не появилось. За шесть лет реформации Горбачев окончательно разорил страну. А когда собственных ресурсов в рамках существовавшей структуры экономики стало не хватать, пришлось занимать огромные средства на Западе» (курсив мой. – В.Б.).

Повторюсь: «шапка Мономаха», одежда руководителя великой державы явно оказались не по размеру для деятеля, столь мало подготовленного в профессиональном отношении. Горбачев не знал хорошо ни одного региона страны, кроме Ставрополья, и слишком короткий срок проработал в центральных органах власти, руководя к тому же хотя и очень важным, но далеко не основным участком работы – сельским хозяйством. Это сказалось, кроме всего прочего, и на расстановке им малоопытных, часто некомпетентных, не успевших разобраться в своих новых обязанностях людей на высших этажах власти. Принцип подбора кадров сохранился прежний, брежневский – во главу угла ставились личное знакомство, приятельские отношения, связи со времен «малой родины» или комсомольской юности.

Вся кадровая политика Горбачева отличалась удивительной недальновидностью, если не сказать сильнее. Кем, устраняя компетентных, но представлявших иные кланы и поколения специалистов, он окружал себя с самого начала? Серыми, бездарными, слабо разбирающимися в порученных им делах людьми, на фоне которых он сам выглядел чуть ли не яркой звездой. Какой-то В. Мураховский из Ставрополя стал руководить такой сложнейшей, запущенной отраслью, как сельское хозяйство. Знакомому Горбачева по комсомольской юности А. Аксенову было поручено возглавить Госкомитет по телевидению и радиовещанию, в специфике работы которого он совершенно не разбирался и, естественно, вскоре был освобожден со своего поста. Г. Разумовского сделали главой едва ли не важнейшего в структуре ЦК отдела оргпартработы. Ничего не смысливший тогда в международных делах конъюнктурщик и подхалим Э. Шеварднадзе, нанесший впоследствии непоправимый вред интересам России, был назначен на пост министра иностранных дел5.

Крайне неудачным, имевшим трагические последствия было назначение на пост первого секретаря ЦК компартии Казахстана русского Г. Колбина (умного, деятельного, но абсолютно не знакомого с условиями жизни в республике) вместо отправленного на пенсию казаха Д. Кунаева. Молодежь Алма-Аты вышла тогда на улицы с протестами; их выступления были грубо подавлены. В 1990 году Горбачев ввел в состав Секретариата ЦК руководителя Татарского обкома партии Г. Усманова, даже не переговорив с ним заранее об этом назначении; в итоге тот по собственному желанию ушел с фактически навязанного ему поста, а сам генсек оказался в довольно пикантном положении. В КГБ, откуда могли исходить реальные опасности для власти Горбачева, он умудрился не поставить никого, кто следил бы за деятельностью В. Крючкова (уж на что, казалось бы, недалеким в интеллектуальном отношении человеком был Леонид Ильич, и тот, при всем доверии к Андропову, приставил к нему в Комитете своих соглядатаев С. Цвигуна и Г. Цинева, контролировавших каждый шаг председателя Комитета госбезопасности). Вершиной неразборчивости или – что совсем непростительно для деятеля его уровня – политической наивности было упорное пробивание на Съезде народных депутатов совершенно бесцветной личности Г. Янаева на пост вице-президента — второго по значению руководителя в государстве. И уж настоящим верхом политической близорукости стало обезглавливание в канун надвигавшихся решающих событий украинской партийной организации (а значит, и всей Украины, ключевой для Союза республики) – перевод первого секретаря ЦК КПУ В. Ивашко на пост заместителя генсека в Москву. В результате вся полнота власти на Украине была передана в руки националистически и сепаратистски настроенного двурушника Л. Кравчука.

«В подавляющем большинстве случаев обновление кадров было необходимо, — замечает в своей книге уже цитировавшийся мною В. Воротников, — но замена, подбор людей на ту или иную высокую должность проходили поспешно, нередко пристрастно, без учета их истинных качеств, компетенции. Поэтому иногда происходили замены по второму, а то и по третьему кругу».

Как и во всех иных случаях, в своей кадровой политике Горбачев заботился не столько об интересах страны, сколько об укреплении собственных позиций. Он явно не переносил вокруг себя умных, талантливых, самостоятельно мыслящих людей, способных составить ему малейшую конкуренцию, лишить его – прежде всего, конечно, на столь любимом им Западе – хоть частички того восторженного отношения к своей особе, которое было и остается для него дороже всего на свете.

А большая часть его окружения привыкла быть исполнителями, поддакивать любым его выкрутасам – поразительно, но даже в этом «борце за демократию» в полном объеме сказывалось наследие сталинской системы, сколько бы он ни строил из себя либерала и антисталиниста6. А в сталинской властной системе, даже модернизированной Горбачевым, никто никогда не способен взять на себя ответственность без воли «хозяина».

Трагедией для него лично и для всей страны стало то, что Горбачев никак не мог или не решался внятно сформулировать и произнести вслух, чего же он, в конечном счете, добивается своей политикой, какие цели ставит перед перестройкой. Он грубо проигнорировал то, что является аксиомой для каждого мало-мальски образованного марскиста, каковым, видимо, считал себя в те годы сам Горбачев: практика может лишь тогда быть успешной, когда опирается на решение важнейших общих вопросов теории. Не решив последних, как неоднократно подчеркивал Ленин, она будет на них натыкаться каждый раз. Не решив предварительно общие теоретические вопросы стратегического характера, не определив предварительно, куда и зачем мы движемся, нельзя было и надеяться, что страна придет к какой-то цели, а по дороге «неизвестно куда» попросту не развалится. Так оно и произошло…

Покойный ныне университетский товарищ Горбачева, один из идеологов «Пражской весны» Зденек Млынарж, по-моему, очень точно определил на конференции «1985-1995: от перестройки к поискам нового мирового равновесия» (Генуя, 1995) глубинную бессмысленность и негативную направленность перестройки. «Начиная ее, — сказал он, — всем было известно, чего мы не хотим, но никто не смог сформулировать, чего же мы все-таки хотим». Полагаю, что здесь схвачена не только суть перестройки, но и суть самого скоропалительно затеявшего ее Горбачева. Даже А. Грачев, бывший советник и пресс-секретарь президента СССР, в своей в целом апологетической книге «Горбачев» (М., 2001) вынужден признать: «Главное же, Горбачев не знал, чего хочет История, куда, в конце концов, она вывезет и выведет его самого, его страну и затеянную им реформу». Приблизительно такую же оценку дают ему и праволиберальные силы, рупор которых журнал «Итоги» писал в номере за 27 февраля 2001 года: «Горбачев понятия не имел, что именно он затевает, совершенно не осознавал тех реалий, которые возникали в результате его же собственной политики, по-коммунистически верил в созидательную силу произносимых слов. При аппаратной искушенности он проявил абсолютную экономическую наивность; несмотря на новообретенный лоск, так никогда и не избавился от обкомовской привычки всем “тыкать”».

Примечательны размышления В. Фалина, в течение трех лет (с 1988 по 1991 год) трудившегося непосредственно рядом с Горбачевым. Его характерными особенностями как политика Фалин называет «разрыв между желанием и потенциалом, замыслом и его исполнением, риторикой и делом, очевидная неспособность охватить явления в их взаимосвязи и совокупности». Эти особенности «заранее программировали тупики перестройки. Практически ни одно начинание не доводилось при Горбачеве до конца. Прожектерство, чем дальше, тем больше оторванное от почвы и элементарной логики, должно было создавать впечатление поступательного движения, тогда как в действительности с середины 1988 года страна заскользила к бездне» (Фалин В. Конфликты в Кремле. Сумерки богов по-русски. М., 1999).

Горбачев постоянно метался от правых к левым и обратно, теряя поддержку на всех флангах политической жизни. Ему, очевидно, казалось, что он ведет дело к эволюционным преобразованиям, к поиску «золотой середины», центристского пути. А его собственные, порой не продумывавшиеся и на два шага вперед действия, раскачивая общество, на практике оказывались революционными (или контрреволюционными – кому как нравится), а вовсе не эволюционными. В силу этого они диктовали совершенно иную логику, требовали не постоянного лавирования и маневрирования между противостоявшими силами, а четкого определения своей позиции на политической арене. По существу, он развязал революционную стихию и не заметил, как поднятая им волна, накрыв его с головой, вознесла на своем гребне совсем иные силы, полные решимости гораздо дальше него продвинуться в подрыве основ существовавшего социального строя.

Что касается сферы международных отношений, где, как принято считать, Михаил Сергеевич добился наибольших успехов, обеспечив себе в итоге Нобелевскую премию мира, то, думаю, недалек от истины философ и публицист С. Земляной, который называет Горбачева «комическим простаком в мировой политике». По его словам, он «купился» на американскую провокацию с СОИ, закрыл космические программы СССР («Энергия» и «Буран») и подписался под поражением в «холодной войне» («Литературная газета», 2003, №25). Список упущений, уступок и откровенной сдачи позиций Советского Союза генсеком-президентом может быть гораздо более значительным. Отнюдь не уверен, однако, что он во всех случаях был только «комическим простаком». Насколько мне известно, о «себе любимом» он не забывал никогда и ни при каких условиях.

Горбачев, судя по всему, и в самом деле — то ли в силу своей провинциальной наивности, то ли еще по каким причинам – всерьез поверил в озвученную им, видимо, с подачи А. Яковлева и Э. Шеварднадзе, концепцию «общечеловеческих ценностей». Более того, в то, как подмечал бывший первый зам. министра иностранных дел СССР Г. Корниенко, будто «весь мир живет по этим ценностям и нам надо, задравши штаны, догонять всех. И не имеет значения, порезать ли лишнюю ракету, сделать ли лишнюю уступку. Завтра все будем брататься и целоваться. Хотя сегодня видно, что Запад не был намерен отступаться от своего святого принципа защищать свои интересы». Будучи очевидцем всего того, что творил Горбачев во внешнеполитической сфере, Корниенко рассказывает, что, например, встречаться с Дж. Бушем на Мальту в 1989 году Горбачев поехал без всякой концепции по германскому вопросу. И когда Буш заговорил о Германии, Горбачев был готов на все, чтобы только получить 15 или 20 миллиардов долларов и предотвратить крах в советской экономике, который во многом стал результатом его собственной политики. «Сейчас из архивных документов, опубликованных на Западе, ясно: можно и нужно было решать германский вопрос так, чтобы, во-первых, наши интересы безопасности были гораздо лучше обеспечены, во-вторых, семь шкур содрать с Запада. И Бонн, и Вашингтон могли согласиться, чтобы объединенная Германия, будучи членом политического союза НАТО, не входила бы в его военную организацию… Он [Горбачев] всех удивил. Он пошел гораздо дальше того, на что они рассчитывали. Когда канцлер Коль услышал, что Горбачев отдает на его решение вопрос объединенной Германии в НАТО, у него глаза на лоб полезли. Он ушам своим не поверил» («Коммерсантъ Власть», 14 марта 2005 года). Касаясь переговоров о воссоединении Германии, бывший зам. министра иностранных дел СССР И. Абоимов тоже свидетельствует: «Наши предложения сводились к следующему: если объединение все-таки случится, объединенная Германия должна выйти и военной организации НАТО… Объединение Германии было настолько важным вопросом для ФРГ, что они были готовы торговаться. Но мы так и не дали никаких предложений!» («Коммерсантъ Власть», 18 апреля 2005 года).

Горбачев обижается, когда его обвиняют в слабости, безволии и нерешительности, утверждает, что как раз мужества ему не занимать, что без смелости и решительности он не посягнул бы на святая святых – саму коммунистическую систему, ее партию, ее идеологию, не пошел бы на перестройку, демократизацию общественной жизни. За демократизацию – хоть и оказалась она довольно топорно проведенной, — честь ему и хвала! Уже говорилось о том, что очень много ценного было достигнуто им и на международной арене, особенно в области сокращения вооружений и избавления человечества от постоянной угрозы ядерного конфликта, существовавшей на всем протяжении «холодной войны». Хотя, надо сказать, и в этой сфере им было допущено множество просчетов, совершено немало непростительных уступок Западу. Что же касается провозглашенных им с такой помпой экономических реформ, то к моменту его прихода к власти они буквально носились в воздухе. Необходимость этих реформ созрела еще в 50-60-е и окончательно вызрела (если не перезрела) к 70-80-м годам. Их разработка началась еще при Андропове. И любой другой лидер, даже из числа относительно консервативных деятелей, все равно вынужден был бы так или иначе пойти на перемены, поскольку никакого иного пути спасения страны просто не оставалось.

Главный вопрос заключается в том, чего же он, Горбачев реально добился в экономике своими реформами? Это неприятный для него вопрос, потому что, если не прибегать к обычной для Михаила Сергеевича демагогии, следует признать, что в действительности ничего позитивного в результате его деятельности на этом поприще достигнуто не было. К 1988 году был вообще утрачен контроль государства над развитием экономики. Хозяйственные связи, как вертикальные, так и горизонтальные рушились.

Уместно привести здесь оценку складывавшейся тогда в стране ситуации, которую дал в не раз упоминавшейся книге «Был ли у России шанс?» один из ближайших помощников Горбачева А. Черняев. Подготовив на свой манер и проведя летом 1988 года XIX партконференцию, пишет он, Горбачев положил начало реальному отделению партии от государства, передаче всей полноты власти в стране Советам. Одновременно он провел реорганизацию центрального партийного аппарата и вывел из Политбюро и Секретариата ЦК лиц, еще сохранявших там посты с брежневских времен. Одним из результатов этой меры стало формирование «партийной» оппозиции горбачевскому курсу и лично генсеку. Никаких крупных мер по нейтрализации и пресечению этой оппозиции Горбачев не принял – по моральным соображениям и потому, что это противоречило самим принципам его реформаторских замыслов, его установкам на демократизацию строя. Но тем самым был дан простор для разрушительной деятельности – как со стороны ее противников, так и со стороны ее ультрарадикальных сторонников. В результате заменить партийно-государственную власть гражданской властью Советов не удалось.

«На это, — отмечает далее Черняев, — наложилось неожиданно быстрое разрастание национальных проблем и противоречий. Горбачев увидел их опасность уже тогда, но очень запоздал с формированием новой национально-федеральной политики… Государственный механизм стал расползаться. 1988 год вскрыл неэффективность начатых рыночных реформ… Отход от советских методов планового хозяйства и инициированные Горбачевым нововведения резко ухудшили экономическую ситуацию, а с ней и всю психологическую атмосферу в стране. На этой почве освоенный интеллигенцией и обиженными аппаратчиками “плюрализм мнений” позволил быстро “раскрутить” массовое недовольство политикой перестройки, самим характером горбачевского лидерства. В свою очередь это дало импульс к превращению критики “деформаций социализма”, “отступления от Ленина” в обвальное развенчание марксизма-ленинизма как идеологии и теории, началось отторжение социалистического строя вообще… [В 1989 году] советское государство как таковое начало рушиться. Центр власти – Политбюро – утратило авторитет и возможность добиваться выполнения своих решений. Оно стало местом дискуссий о неумолимо ухудшавшемся положении в стране. Фактически раскололось на горбачевцев и лигачевцев… Все более опасным для перестройки становилось упорное нежелание расколоть партию, сбросить бремя ее реакционной части. Партия на местах стремительно теряла властные функции. Советы оказались неспособными их взять на себя. Остается удивляться, как государство смогло просуществовать еще два года…»7.

Партийно-государственный аппарат, не понимавший и инстинктивно опасавшийся курса Горбачева, был окончательно сбит с толку его бесконечными шараханьями и импровизациями, а затем и вовсе деморализован. Повсеместно ощущалась слабость власти, оказавшейся в состоянии конфронтации с невесть откуда взявшейся оппозицией, а также с лидерами вдруг поднявшего голову националистического движения в республиках. Единственным по сути дела результатом неверно начатых и лишенных стратегии перестроечных реформ стало расшатывание всех устоев власти в стране. Блестящее, на мой взгляд, определение перестройки дал российский историк и политолог Г. Мирский: «Она была благородной по замыслу, смутной по концепции и бездарной по исполнению».

 

САМОЕ ГЛАВНОЕ и самое печальное заключается в том, что у Горбачева, несмотря на все стоявшие перед ним трудности, все же имелись возможности осуществить назревшие в стране перемены. И для этого не надо было что-то придумывать, соответствующий опыт был накоплен столетиями. Следовало только использовать этот опыт и применить его к условиям нашей страны. И тогда очень многое можно было решить. Другой вопрос, способен ли был он это сделать? Но это уже вопрос о масштабе его личности, его дальновидности и смелости.

Но вот эти-то качества и были у него в дефиците. Та смелость, которой он до сих пор кичится, заключается в основном в том, что он предпочел не чинить препятствий гибели больного, переживавшего тяжелейший кризис и нуждавшегося в лечении, умном, кропотливом приведении в порядок сложного государственного организма, так и не понятого Горбачевым. Вместо того чтобы научиться лечить, спасать этот организм, овладеть искусством управления им, наш генсек по существу самоустранился и позволил болезненным, но при умении излечимым процессам, погубить великую страну. Естественно, что на Западе, как и в отечественных неолиберальных кругах, это воспринимается чуть ли не как подвиг, как проявление смелости, мужества и политической прогрессивности Горбачева. Широкие народные массы нашей страны, напротив, воспринимают его деятельность как проявление невероятной близорукости и бездарности, а немалая часть общества – и как доказательство откровенного предательства Горбачевым высших национальных интересов. Как бы то ни было, фактом остается то, что вся перестроечная смелость Горбачева ушла в песок, обернулась настоящей трагедией, за которую уже столько лет расплачиваются лишениями, здоровьем, а нередко и жизнями огромные массы людей. Сам же «генеральный президент» оказался банкротом, хотя с поразительным упорством и старается доказать, что это не так.

А вот на конкретные действия, на самом деле требовавшие смелости и мужества, решимости у него явно не хватало ни в крупных, ни даже в относительно мелких вопросах. Приведу несколько примеров. Он не отправил Ельцина в 1987-м послом куда-нибудь в Габон или Коста-Рику. С 1987 по 1989 год не давал никакого хода экономическим реформам, а единственным результатом его нововведений стали льготные условия для строительных и других кооперативов, молодежных научно-технических коллективов, «заслуга» которых состоит главным образом в том, что они создали фундамент для будущего подъема «новых русских», обогащения всякого рода ходорковских. В 1991 году он не осмелился распустить Съезд народных депутатов РСФСР, объявивший вопреки Конституции СССР «войну законов» союзной власти, хотя после референдума 17 марта имел на это полное моральное и юридическое право. Ничего не предпринял против все более активно выступавших против его политики руководителей силовых ведомств, позже составивших костяк ГКЧП8. Не рискнул отдать и распоряжение об аресте прибывших к нему в Форос с предложением о введении чрезвычайного положения в стране О. Бакланова, О. Шенина, В. Болдина и В. Варенникова. (Хотя вполне мог это сделать: ведь сам признает, когда говорит, отвечая на вопрос, сколько офицеров охраны остались тогда верны президенту, что «тридцать два человека остались рядом со мной» («Новая газета», 18-24 августа 1997 года.) Вместо этого в привычной для него предельно туманной и неопределенной форме высказался таким образом, что те сочли: он благословляет их на авантюру – но только без его формального участия.

По возвращении из «форосского пленения» Горбачев произнес на пресс-конференции в Москве ставшие знаменитыми слова: «Всего я вам все равно никогда не скажу». Люди запомнили это высказывание, и потому относятся с неизменным подозрением и скепсисом ко всему, что Михаил Сергеевич говорит об августовских событиях, о том, что им предшествовало, и вообще обо всех годах своего пребывания у власти.

С учетом этого имеется больше оснований верить не набившим оскомину оправданиям Горбачева и его попыткам со ссылкой на дневник Раисы Максимовны замести следы, а, скажем, заявлению генерал-полковника Е. Подколзина, в 1991 году занимавшего пост начальника штаба ВДВ. Выдержав, как и полагается дисциплинированному военному, многолетнюю паузу, он не только приоткрыл завесу секретности над подготовкой «путча», но и в новом свете обрисовал действительную роль, которую играл при этом Горбачев. «Первая попытка совершить в СССР переворот произошла ровно годом раньше, — рассказал он летом 2002 года в интервью массовому российскому еженедельнику «Аргументы и факты» («АиФ», 2002, №33). – В начале сентября 1990 г. президент СССР Горбачев планировал отправиться в Финляндию на встречу с президентом США Дж. Бушем. Но еще за месяц до отъезда он поставил перед министром обороны Язовым задачу устранить от власти Верховный Совет СССР и ввести в столице военное положение. По тревоге были подняты три десантные дивизии, две из которых в бронежилетах при полном боекомплекте были высажены на подмосковные военные базы в Кубинке и Чкаловской, а третья, Тульская, была переброшена прямо в Москву, в Тушино. Болградская и Псковская дивизии маршем прошли до МКАД и уже готовились войти в Москву, когда разразился скандал. В Верховном Совете СССР обвинили Горбачева в том, что он готовит заговор. На заседание ВС был приглашен министр обороны Язов, который заявил, что десантные войска стянуты под Москвой для сельхозработ и учений».

Как рассказывает далее Подколзин, в июне он обратил внимание, что новый командующий ВДВ П. Грачев очень часто в середине рабочего дня переодевается в гражданскую одежду и куда-то уезжает. Как потом выяснилось, ездил он на встречи в секретный особняк КГБ в Теплом Стане. «Приезжал Грачев оттуда страшно довольный и как-то не выдержал и сказал: “Ну, Евгений Николаевич, скоро будет у нас в стране порядок”. Чуть позже Грачев рассказал, что Горбачев уезжает в Крым на отдых, а пока его нет, приказал навести в Москве порядок и руководить всей этой операцией должен вице-президент Янаев».

Есть еще одно интересное свидетельство, принадлежащее, правда, человеку, на котором на самом, как говорится, клейма ставить негде, — «старому лису» Э. Шеварднадзе. Но в данном конкретном случае ему, кажется, можно поверить. Он, как известно, в декабре 1990-го, выступая на Съезде народных депутатов ССР, подал в отставку с поста министра иностранных дел, заявив, что это «протест против наступления диктатуры». Выступив вслед за ним, Горбачев обругал Шеварднадзе, почему-то приведя в качестве аргумента, что всегда к нему хорошо относился. Но при этом подчеркнул, что не знает ни о какой диктатуре, никаких данных на этот счет не имеет. Вот что много лет спустя заявлял по этому поводу в одном интервью Шеварднадзе: «Через два месяца, если я не ошибаюсь, он [Горбачев] проводил актив в Белоруссии, и вот тогда сам сказал: “Да, действительно, диктатура наступает”. Это уже не я говорил, а он! Поэтому все, что происходило потом, в августе, мне показалось очень сомнительным. Даже то, что члены Политбюро почти в полном составе прилетели к нему, этот факт тоже заставлял меня сомневаться в порядочности в этих делах. Но он сам же сделал заявление, что готовится диктатура, нам надо быть бдительными и т.д. и т.п…. и уходит в отпуск. Я не находил логики в этом» («Коммерсантъ Власть», 20 декабря 2004 года).

Как бы то ни было, но совершенно очевидно, что проявленные Горбачевым в Форосе в канун «путча» обычные для него неспособность или нежелание четко и ясно выражать свои мысли, закрытость и интриганство сыграли с ним злую шутку, погубив всю его карьеру, а заодно и разрушив руководимое им государство. Пытаясь вскрыть психологические особенности форосского поведения Михаила Сергеевича, О. Давыдов в книге «М. Горбачев. Тайные пружины власти» (М., 2002) нарисовал такую картину вполне вероятного течения мысли генсека и президента СССР: «…Дело окутано тайной. Все играют вслепую. Поэтому надо подстраховаться, чтобы в случае чего истолковать свои действия в выгодном для тебя свете. Атмосфера двусмысленности (которую, вообще говоря, создал Михаил Сергеевич) чревата ошибкой». Двусмысленности, недоговоренности (а, кто знает, может быть, и сознательное провоцирование) и привели к катастрофическому исходу. Зная обо всех предшествовавших форосскому разговору подготовительных мероприятиях, а также об особенностях характера Горбачева, его соратники могли просто неверно истолковать его витиеватые изъяснения и туманные намеки. Во всяком случае, Р. Пихоя, автор, пожалуй, наиболее фундаментального и объективного – уже в силу колоссального объема приводимых им секретных документов из архивов ЦК и президента – исследования послевоенного периода нашей истории «Советский Союз: история власти. 1945-1991» (М., 1998) пишет: «Подготовка к возможности введения чрезвычайного положения осуществлялась в марте 1991 г., накануне III Съезда народных депутатов СССР. После провала этой попытки в апреле Совет безопасности вновь вернулся к разработке документов о чрезвычайном положении. Работа велась, что называется, впрок. Горбачев сам нередко говорил о необходимости “чрезвычайных мер”». Так чего же удивляться, что будущие гэкачеписты приехали к нему с документами, предусматривавшими именно такой набор мер. Но и здесь Михаил Сергеевич, очевидно, решил на всякий случай напустить тумана и постараться вновь перехитрить всех, чтобы при любом раскладе остаться в выигрыше, ни за что не неся ответственности. Просчитался: на сей раз выйти сухим из воды не удалось…

Не занимал он четкой и ясной позиции и во многих других случаях. Горбачев так и не решился на формальное введение частной собственности и масштабный передел госсобственности, чего ждали от него правые, но и не выступил открыто против самой идеи осуществления этих мер, на чем настаивали левые. Он все время юлил и колебался, стараясь переиграть всех и оттянуть время окончательных и определенных решений. Стремился делать революцию в белых перчатках, избегая не только насилия, но и любых жестких и решительных мер, которые неизбежны на крутых поворотах истории, на ее развилках.

В этой связи вспоминается одна встреча. В далеком 1967 году мне довелось брать интервью у тогда еще сенатора от Социалистической партии Чили С. Альенде. После записи в радиостудии мы долго беседовали с ним о социализме, революции, демократии. И он совершенно убежденно говорил мне, что, если его партия придет к власти, то ни при каких условиях не применит никакого насилия, будет действовать исключительно мирными, демократическими методами. А если прольется хоть капля крови, то о победе социализма говорить было бы уже нельзя, это был бы сталинский социализм. Я высказал ему свою точку зрения, что в период революции, если это действительно революция, без определенной доли насилия в отношении врагов обойтись, увы, невозможно, поскольку они неминуемо будут оказывать сопротивление и сами вступят на путь насилия. А Сталин проливал кровь в период, когда угроза могла существовать только для него лично, для его поста генсека, но вовсе не для дела революции. Альенде промолчал, но, естественно, остался при своем мнении. Дальнейший ход событий подтвердил: революция, которая не умеет защитить себя, обречена. Через три года он был избран президентом Чили, осуществил важнейшие для страны экономические и социальные преобразования, вызвав ожесточенное сопротивление местной реакции и активно поддержавших и финансировавших ее действия Соединенных Штатов. Еще три года спустя подталкиваемая из Вашингтона армейская верхушка во главе с генералом Пиночетом свергла правительство Альенде и устроила невиданную в истории Чили кровавую вакханалию.

Горбачев, который горел желанием нравиться всем (особенно на Западе) и никого не обидеть, пытался добиваться консенсусов и компромиссов даже тогда, когда обстановка требовала от него проявить бойцовский характер, стукнуть кулаком по столу, надеть наручники на самых ретивых смутьянов и подстрекателей к беспорядкам, проиграл, как и Альенде. Но разница между ними огромная. Альенде погиб с автоматом в руках, до последней капли крови сражаясь за демократический социализм, и, скорее всего, очень сожалел о своих прежних иллюзиях. Горбачев же проиграл, отсиживаясь в Форосе и выжидая, чем закончится авантюра в Москве, а если что-то и предпринимал, так только для того, чтобы впоследствии иметь возможность оправдаться за свое бездействие и избежать обвинения в сговоре с путчистами. В конечном счете, он в очередной раз предал всех – и потерпел сокрушительное поражение.

Тем не менее, до сих пор Михаил Сергеевич ни разу нигде, даже намеком, не признал и наверняка никогда не признает, что попросту не готов и не способен был руководить государством, партией, экономикой, вооруженными силами, направлять ход развязанной им «реформистской революции». Оно и понятно: для такого чистосердечного признания как раз и нужны решимость и мужество. Проще обвинять в своем фиаско других. От него же в лучшем случае можно услышать запоздалое: «Я был слишком самоуверен» («Коммерсантъ», 13 августа 2001 года). Или тоскливое воспоминание о том, на что он когда-то так и не решился: «Я рассчитывал все до конца решить демократическим путем. Ведь если бы я собирался действовать по-другому, я и Ельцина мог бы отправить в места не столь отдаленные» («Версия», 2001, №8). Причем, видимо, мысль об этом не покидает его, потому как он не раз возвращался к ней вновь: «Надо было его в банановую республику на заготовку цитрусовых отправить. А что, тогда это легко решалось…» («Коммерсантъ», 17 августа 2001 года). Еще раз он вернулся к той же мысли, выступая в программе ТВЦ «Постскриптум» 12 марта 2005 года: «Надо было отправить его, и не в Омск, а послом в банановую республику. В банановую республику. Там даже рекомендуется для борьбы со всякими этими возможными болезнями виски, джин употреблять от жары, от малярии. Так что как раз ситуация для него подходящая». Кто же спорит, конечно, надо было отправлять, Михаил Сергеевич. Только что же теперь-то, после драки, кулаками махать, раньше надо было на что-то решаться: глядишь, и страну, и собственную власть сохранил бы… Вместо этого сразу после имитации Ельциным попытки самоубийства 9 ноября 1987 года Горбачев заявил: «Есть мнение – назначить Бориса Николаевича заместителем председателя Госстроя. Думаю, не стоит его списывать. Строительство он знает, надеюсь, что эта встряска пойдет ему на пользу». До какой же степени плохо он разбирался в людях!

 

ОЧЕНЬ интересным представляется мнение о Михаиле Сергеевиче, которое высказал президент Казахстана Н. Назарбаев, длительное время работавший с ним в тесном контакте: «Судьба вознесла его на вершину власти огромной страны в судьбоносный период, однако он, не обладая твердой волей и характером, пошел не во главе истории, а в ее потоке. Поток же всегда сам выбирает, куда течь. Как правило, он течет туда, где ему проще, вольнее, где не надо преодолевать препятствий. Если бы Горбачев стоял во главе потока, он бы сначала провел либерализацию экономики, направил энергию народа в правильное русло, а уже потом оформил бы политическую надстройку: демократизацию, гласность, политический плюрализм и так далее. Вообще, мне кажется, что эта постоянная двойственность, неуверенность, половинчатость в российской политике – от Горбачева. В нем всегда недоставало четкости, определенности. Чуть-чуть социализма, чуть-чуть рынка, капитализма. Центр именно при нем ослабел. А если Центр слабеет, регионы всегда стараются захватить себе побольше прав» («Век», 2000, №13).

В книге воспоминаний «Десять лет великих потрясений» Н. Рыжков отмечает такие черты характера Горбачева, как не раз подкупавшая даже искушенных людей игра в доверительность, псевдодемократическое и для многих унизительное «тыкание», страшная необязательность в выполнении данных обещаний, «ножницы» между словом и делом, любовь к власти и ее внешним атрибутам, неистребимое стремление при любых поворотах судьбы остаться не просто на плаву, но и на высших постах, поразительное умение говорить убедительно, горячо, броско – и при этом ни о чем серьезном, так что сухой остаток наговоренного почти всегда оставался ничтожно мал. Вся жизнь и деятельность Михаила Сергеевича, по словам бывшего главы Советского правительства, много лет проработавшего бок о бок с Горбачевым, — это «театр для себя», в котором он всегда пытался и до сих пор пытается играть главную и единственную роль.

«Те, кто знал его близко, никогда не могли понять, где начиналась и кончалась его искренность, — пишет в книге «Крушение пьедестала» (М., 1995) В. Болдин, в течение нескольких лет руководивший аппаратом Горбачева и знавший его, пожалуй, лучше, чем кто-либо другой. – Было такое ощущение, что он не до конца им верит, сомневается в искренности и потому никогда не говорит откровенно. Эта стена отчужденности, бездеятельности, некорректность в отношениях вели к тому, что многие стали искать предлоги для ухода от Горбачева… Народ устал от шатаний, экспериментов и болтовни». Говоря все вроде бы вполне искренне, Горбачев «плел кружева, чтобы усыпить бдительность и на практике сделать все наоборот. Или он и сам верил в то, что говорил, как верил и в то, что делает правильно». Не менее интересны и такие наблюдения Болдина: «Лукьянов был более начитан и образован, и это раздражало Горбачева. А «демократические принципы, которые он исповедовал на публике, ему давно мешали».

Несколько лет спустя после выхода в свет процитированной книги, в журнальном интервью («Коммерсантъ Власть», 15 мая 2001 года) тот же Болдин дал еще более исчерпывающее разъяснение феномена Михаила Сергеевича. «Горбачев, — говорил он, — по складу ума, привычкам, по духу провинциал, которому вскружила неокрепшую голову ранняя слава. Если бы не орден за уборку урожая, полученный им в юности, Горбачев стал, наверное, неплохим председателем колхоза или даже начальником райсельхозуправления. А благодаря ордену он попал в МГУ и на аппаратную работу». Имеются свидетельства, что Горбачев, как это ни покажется странным, считался выдвиженцем такого мастодонта партийной бюрократии, как М. Суслов – возможно, потому, что тот сам корнями был связан со Ставропольщиной.

Осведомленные люди всегда опровергали сведения (их, скорее всего, распространяли с ведома или по поручению самого Михаила Сергеевича), согласно которым Горбачев был выдвиженцем и чуть ли не доверенным лицом Андропова. Старый университетский товарищ будущего генсека А. Лукьянов заявлял в одном интервью («Коммерсантъ», 26 февраля 2001 года): «Зря распространялись слухи, что Горбачев был рекомендован Андроповым. Мне пришлось часто контактировать с Юрием Владимировичем перед его кончиной, и я знаю, что им выдвигались другие люди. В частности, назывался Романов». Болдин тоже отвергает миф о том, что Андропов якобы видел в Горбачеве своего преемника: «Мне говорили, что Андропов не воспринимал его всерьез… Несмотря на все его [Горбачева] старания, самая влиятельная часть Политбюро — Черненко, Громыко, Тихонов, Гришин – была против него. И после смерти Андропова не стало легче. Черненко относился к нему с какой-то брезгливостью. Горбачева в обществе и партаппарате продолжали считать сереньким аграрием». И только усилиями самого Болдина – опытного журналиста и спичрайтера, — а также вернувшегося после 10 лет работы советским послом в Канаде и ставшего в 1984 году директором ИМЭМО АН СССР А.Н. Яковлева из Горбачева-эксперта по сельскому хозяйству стали исподволь лепить нечто другое, создавать его новый имидж. «Мы с Яковлевым писали его речь, мысленно обходя сельхозвопросы, — отмечает Болдин. — В итоге нам удалось представить обществу Горбачева в качестве человека, имеющего идеологические и политико-экономические воззрения».

С помощью закулисных, аппаратных интриг, в которых он действительно знал толк, Горбачеву после смерти Черненко, как уже говорилось, удалось заручиться поддержкой Громыко, ставшего в то время своеобразным старейшиной Политбюро. Ему была обещана, подтверждает Болдин, «должность по международным вопросам, которая выше той, что Андрей Андреевич занимает теперь».

Хорошо осведомленный О. Попцов пишет в книге «Хроника времен “царя Бориса”» (М., 1995): Горбачев «стал Генеральным секретарем КПСС в результате бунта провинциальных членов ЦК, представляющих глубинку: Сибирь, Дальний Восток, Урал. Выиграл схватку за партийный трон у Гришина и Романова. Умирающий Черненко, по свидетельству бывшего премьера Тихонова, буквально в последние часы произнес коронующую фразу: “Бери дело в свои руки, Виктор Васильевич!»” Виктор Васильевич Гришин, уже достаточно одряхлевший к этому времени, дело в свои руки взять не смог. По свидетельству Лигачева, перелом на заседании Политбюро в пользу Горбачева совершил Громыко, в ту пору бессменный министр иностранных дел. Ему приписывают слова: “Необходимо подумать о будущем партии и страны”. Он как бы пресек притязания на высший пост как старших, так и еще не успевшего состариться члена Политбюро Григория Романова. Это был второй [после 1964 года] мирный переворот в партии».

Неожиданная для всех поддержка Громыко кандидатуры Горбачева на пост генсека вызвала замешательство среди остальных членов Политбюро. «Еще пару дней назад, — вспоминал Болдин, — Громыко в разговорах высказывался против Горбачева, а тут на тебе – за. Значит, он знает то, чего не знают другие. Блок противников Горбачева – Тихонов, Гришин, Громыко – распался. И все единодушно проголосовали за Горбачева». Как это было принято в давно сложившейся на всех уровнях сталинской партийной системы, выступавшие в прениях сейчас же принялись восхвалять достоинства Михаила Сергеевича. Сам он, как явствует из стенограммы заседания Политбюро («Московские новости», 2001, №9), завершил свое выступление успокаивавшими всех словами: «Нам не нужно менять политику. Она верная, правильная, подлинно ленинская политика. Нам надо набирать темпы, двигаться вперед, выявлять недостатки и преодолевать их, ясно видеть наше светлое будущее». Типичное дежурное выступление партаппаратчика, не предвещавшее ничего плохого, но и ничего хорошего…

Все изменилось довольно скоро после восшествия на престол генсека. По свидетельству члена Политбюро ЦК В. Воротникова, излюбленным методом партийного руководства Горбачева стали «разносы. Эмоционально, с нажимом, угрозами. Не всегда объективно, но… самоуверенно. Такой метод накачки стал системой. Но отдача, меры – повисли в воздухе». А вот как описывает произошедшую с Михаилом Сергеевичем метаморфозу Болдин: «Он стал совершенно нетерпим к любой критике в свой адрес. И наоборот, стал безостановочно обижать всех вокруг себя. Помню, на заседании говорит кому-то из членов Политбюро: “Если будешь дальше болтать, сейчас же выгоню за дверь”. К тому же он оказался страшно падким на лесть. После одной из первых поездок в качестве генсека – в Ленинград – Горбачеву кто-то сказал, что он трибун. И он поверил! И что начал делать… Читает начало речи, возбуждается вспоминает, что он трибун, и отрывается от текста. Излагает основные мысли так, как запомнил, а дальше тупик. Открывает следующую страницу, но об этом он вроде бы уже сказал. Листает дальше – и об этом тоже говорил. И начинаются импровизации и бег по кругу… С одной стороны, ему очень нравилось ездить, произносить речи, раздавать обещания. Он давал их столько, что нам пришлось оснастить одного из охранников диктофоном и записывать все, что Горбачев говорит во время разговоров с людьми. А с другой стороны, ездил он не от хорошей жизни. Оказалось, что руководитель он никакой. Поэтому все дела в ЦК, прежде всего кадровые, он переложил на Лигачева, а сам ездил то по стране, то за рубеж. Он ведь и все вопросы не решал не из-за отсутствия воли. Воля к власти у него была – дай Бог всякому. Чаще всего он просто не знал, как нужно вопрос решать. И выкручивался, как мог».

«Горбачев, — продолжает Болдин, — так до конца своего правления и не понял, что экономика – конкретная вещь. Что из обещаний товаров не сделаешь. Нужны сырье и деньги. Процессами в экономике нужно было управлять, а управлять, по сути, было некому. Еще со сталинских времен повелось, что генсек подбирал себе в команду людей слабее себя. Горбачев шел тем же путем. Он сменил три состава Политбюро, каждый из которых был гораздо слабее предыдущего. Он менял квалифицированных людей на таких управленцев, многие из которых были недостаточно подготовлены. На тех, кто постоянно заглядывал ему в рот.

Дела шли все хуже, и именно поэтому он ударился в гласность. На идеологии, в отличие от экономики, можно спекулировать довольно долго. Мы пытались ему объяснить, что нужно внимательно изучить китайский опыт, что существующая структура управления страной – партия – лучше, чем отсутствие управления вообще. Но он уже сорвался с резьбы и вертелся сам по себе. Кинулся к демократам, но там был уже свой лидер – Ельцин. Горбачев начал маневрировать, кого-то из Межрегиональной депутатской группы поддерживать особо, но ничего не добился».

Не менее определенно высказался об устойчивых чертах личности и характера Михаила Сергеевича бывший секретарь ЦК, зампред Совета Министров СССР, а впоследствии посол во Франции Я. Рябов, знавший его еще со ставропольских времен: «С годами Горбачев мало изменился. Все такой же был демагог поверхностный» («Коммерсантъ Власть», 31 марта – 6 апреля 2003 года).

Кратко, четко и по-писательски образно характеризует черты личности Горбачева О. Попцов: «Разговоры об экономических реформах трактовал как сами реформы. Оказался меньше масштаба начатых им перемен. Обнаружившееся несоответствие признать отказался… Нерешителен и упрям одновременно. Предрасположен к личному комфорту. Многословен… Страдает синдромом повышенной самозначимости. Утратив политическую власть, критического анализа собственных просчетов делать не стал… Не понимает, что уже много лет говорит одно и то же».

Показателен и такой факт: постоянно рассуждая о демократии и гласности, Горбачев на деле отказался даже от такой формы коллегиальной работы, как предоставление членам Политбюро сненограмм своих бесед с лидерами зарубежных стран и совместное обсуждение итогов переговоров с ними. По свидетельству А. Лукьянова (программа ТВЦ «Русский век» 7 сентября 2005 года), со времен встречи на Мальте с Дж. Бушем-старшим никто из членов Политбюро понятия не имел, о чем генсек тайно договаривается с руководителями США, Германии, Британии, Франции. Такого положения не было даже при Сталине и его преемниках…

Я привел эти, на мой взгляд, очень показательные высказывания с одной целью: проиллюстрировать, как воспринимался Горбачев с близкого расстояния. Причем не случайными людьми, а, если говорить о Болдине, — человеком, который был вхож к нему в любое время, выполнял самые деликатные его поручения, писал для него речи, готовил документы, вел всю скрытую от глаз организационную работу аппарата генсека и президента. Можно оспаривать эти высказывания и характеристики, ссылаясь на то, что они принадлежат людям, которые предали Горбачева, или сами, как Лукьянов, были преданы им. Но удивительная вещь – сходные, хотя и более осторожные, оценки Михаила Сергеевича дают и некоторые его единомышленники, те, кто, казалось бы, должен восхищаться всем, что было сделано им для подготовки крушения советского строя.

Вдохновлявший Михаила Сергеевича на многие из его самых неприглядных дел А.Н. Яковлев следующим образом отзывается об особенностях личности Горбачева во втором томе книги «Омут памяти. От Столыпина до Путина» (М., 2001): «Он мог утопить в словах, грамотно их складывая, любой вопрос, если возникала подобная необходимость. И делал это виртуозно. Но после беседы вспомнить было нечего… Он умело скрывал за словесной изгородью свои действительные мысли и намерения. До души его добраться невозможно. Голова его – крепость неприступная. Мне порой казалось, что он и сам как бы побаивается заглянуть в себя, откровенно поговорить с самим собой, опасаясь узнать нечто такое, чего и сам еще не знает или не хочет знать. Он играл не только с окружающими его людьми, но и с собой. Играл самозабвенно… Игра была его натурой. Будучи врожденным и талантливым артистом, он, как энергетический вампир, постоянно нуждался в отклике, похвале, поддержке, в сочувствии и понимании, что служило топливом для его самолюбия и тщеславия, равно как и для созидательных поступков… [Он] стеснен особыми качествами, характерными для людей, которые окончили университеты, а вот с хорошим средним образованием отношения у них остались несколько двусмысленными. Отсюда и “oткрытия” давно известных истин… Он никогда публично не защищал своих сторонников – пусть сами выкручиваются, да и подзатыльника дать тому или иному коллеге чужими руками тоже не помешает…. Он заметно тушевался перед нахрапистыми и горластыми, в то же время бывал достаточно пренебрежительным к тем, кто его активно поддерживал. Эти, мол, никуда не денутся».

В книге «Сумерки» (М., 2003) Яковлев приводит пример, изобличающий Горбачева как поразительного, порой совершенно алогичного лицемера, ни одного утверждения и высказывания которого не следует принимать на веру. «Упомяну об одном грустном для меня моменте, о проблеме, связанной с пактом Риббентропа-Молотова. Однажды мне позвонил Б. Ельцин (он был уже президент, а я работал в Фонде Горбачева) и сказал, что “секретные протоколы”, которые искали по всему свету, лежат в президентском архиве и что Горбачев об этом знал. Находка ошарашила меня… Зачем хитрить на пустом месте? До сих пор не могу уловить логику его мысли. А в легкомыслие верить не хотелось. Однако, как свидетельствует бывший работник архива Политбюро, Болдин докладывал об этих бумагах Горбачеву, который дал указание никаких справок по ним не давать… Во всей этой “игре в прятки” высвечивается любопытнейшая черта горбачевского характера».

И уж полным приговором Горбачеву, несмотря на все старания автора выглядеть объективным и беспристрастным, звучит заключительная часть яковлевских мемуаров «Омут памяти», посвященная бывшему генсеку: «Михаил Сергеевич, уже будучи частным лицом, так и не нашел ни сил, ни мужества, чтобы критически осмыслить пережитое, особенно на заключительном этапе пребывания у власти. Все его слова и дела после декабря 1991 года свидетельствуют о том, что он мучительно защищает себя, все время оправдывается, стараясь “сохранить лицо”. Он пытается играть Горбачева, а не быть им. … Я просмотрел его мемуары, изданные в 1995 году. И с горечью обнаружил, что он еще не вышел из того психологического тупика, в который сам себя загнал, обидевшись на весь свет».

Способность Михаила Сергеевича игнорировать любую критику в своей адрес, не слышать того, что буквально в глаза ему говорят о нем самом люди, поражала всех, кто когда-либо находился с ним рядом. Некоторые из них высказывают почти фантастические предположения, пытаясь объяснить причины такого удивительного для руководителя страны поведения. Так бывший командующий Западной группой войск генерал-полковник М. Бурлаков вспоминает: «Я Горбачева слышал на пленуме и удивлялся. Его чем-то питали. Выступают против него с такой критикой, что он должен или провалиться сквозь землю, или что-то ответить. Принесут ему стакан питья типа чая с молоком, он выпьет – как будто ничего не было! Он абсолютно ни на что не реагировал, гнул свое» («Коммерсантъ Власть», 28 марта 2005 года).

Мне кажется, большой интерес для того, чтобы лучше обрисовать психологический и политический портрет Горбачева, представляет мнение о нем человека, который никогда его лично не видел, но на протяжении всей своей жизни привык профессионально анализировать особенности и вытекающие отсюда возможности исторических деятелей различных эпох. Вот что за год до катастрофы 1991-го сказал о нашем незадачливом генсеке-президенте не раз цитировавшийся мною историк М. Гефтер: «Несовпадение двух поприщ или, если угодно, двух ипостасей – ключ к Горбачеву. Мне кажется, его мировой успех не дает ему возможности заметить узость внутреннего поприща. Обратите внимание, как он умеет разговаривать на Западе. Теперь посмотрите, как он говорит с людьми на улицах наших городов. Он же никого не слышит! У него нет потребности услышать. Все, что они скажут, Горбачев знает наперед. Меня страшно интересует: с кем он говорит откровенно? И делится ли он с кем-нибудь? Если нет, то его страшно жалко. Может быть, поэтому он так привязан к своей жене, может быть, это действительно единственный человек, с которым он становится самим собой?»

И далее старый, мудрый Гефтер подчеркивает по существу то, что в конечном счете сгубило Горбачева, а заодно и нашу великую страну, случайно оказавшуюся под его руководством: «Политик не должен бояться утраты популярности. Политик должен рисковать в критические моменты. И политик должен следить за тем, чтобы его окружали сильные люди, в частных случаях – более сильные, чем он. К сожалению, Горбачев слаб во всех этих пунктах… Он нерешителен в критические минуты. Когда речь идет о таких событиях, где может пролиться кровь, первая реакция Горбачева – уйти в сторону. Если он и добрый человек, то это не к добру, хотя мне кажется, он просто теряется. А как человек, обладающий бесконтрольной властью, он потом (с опозданием) действует так, что жертвы увеличиваются» (Гефтер М. «Пусть жесткий, но компромисс». – Караулов А. Вокруг Кремля. Книга политических диалогов. М., 1990).

Неожиданным образом характеризует Горбачева – руководителя социалистической державы, лидера крупнейшей в мире компартии, неустанно провозглашавшего свою верность идеям социализма, — дипломат, профессор Колумбийского университета, бывший посол США в СССР Дж. Мэтлок, в годы перестройки постоянно общавшийся с Михаилом Сергеевичем («Дипкурьер НГ», №3, 17 февраля 2000 года). «Нужно признать, что некоторые вещи он вообще не понимал или понимал очень плохо. Первое – он плохо понимал экономику, у него было какое-то, я бы сказал, упрощенное понимание социализма. Он изначально отрицал социалистические идеи только потому, что они социалистические, и приветствовал капитализм, не осознавая, что, например, в экономиках развитых капиталистических стран, где основами являются идеи частной собственности, в то же время сильны и многие идеи социализма… Как, например, в Швеции, где государство различными мерами поддерживает высокий уровень жизни. То же самое есть и в других европейских странах, да, кстати, есть это и у нас… Мы в США не называем это социализмом, потому что у нас это отрицательный термин, но и для нашей экономики характерны такие черты, взятые из учения социализма, как, например, значительная социальная поддержка населения. Удивительно, что Горбачев этого не видел… В результате ваша страна оказалась в водовороте дикого капитализма…»

По меньшей мере, забавно (а вообще-то – позорно и страшно), что посол крупнейшей капиталистической державы упрекает лидера державы социалистической, руководителя коммунистической партии в недостаточно уважительном отношении к социалистическим ценностям и излишнем преклонении перед капитализмом…

 

А ТЕПЕРЬ вернемся к тому, с чего, собственно, все началось, и поразмышлять над тем, можно ли было бы избежать нынешней российской трагедии. Понимаю, что со мной вряд ли согласятся возможные читатели из числа неолибералов и профессиональных борцов за права человека. Однако я – да, думаю, и многие другие — все время задаю себе вопрос: не обстояло бы все в нашей стране сегодня иначе, если бы Горбачев нашел в себе мужество и решимость в роковые дни 18-19 августа 1991 года поддержать и даже возглавить введение чрезвычайного положения в стране? Не сложилась бы судьба страны – да и его собственная – иначе, если бы он заботился не о спасении любой ценой президентского и партийного поста, не о сохранении на Западе своего имиджа «миротворца» и «демократа», а думал о будущем страны и 280 с лишним миллионов ее граждан? Если бы дело обстояло таким образом, то не миновали бы ли мы нашу развилку 1991 года с несравнимо меньшими потерями, чем это оказалось в действительности?

Конечно, условием этого должны были бы стать гораздо более решительные, смелые и энергичные действия и самих членов злополучного ГКЧП, коль скоро они воодушевлялись в своих действиях не шкурными интересами сохранения собственных постов, в чем их не устает обвинять Горбачев, а идеями защиты социальных завоеваний и целостности Родины. Видимо, в этом случае на их месте просто должны были бы оказаться совсем иные люди, с иным пониманием своей исторической ответственности и просто с другим уровнем развития интеллекта, но таковых в верхушке партийно-государственной иерархии страны, выпестованной по сталинским канонам беспрекословного послушания очередному «вождю», не нашлось.

Весь так называемый «путч» вообще выглядел, по меньшей мере, странным, если не сказать смехотворным. Я в свое время защищал диссертацию, посвященную политике военных режимов в Латинской Америке (на примере Перу), и волей-неволей детально ознакомился с типологией и методологией государственных переворотов в различных странах этого богатого путчами континента. При всей специфичности ситуации в Советском Союзе и отсутствии у нас соответствующих исторических традиций общие черты и методы действий тех, кто решается на совершение переворота, во всех странах более или менее одинаковы. Изобретать тут почти ничего не надо, нужно только иметь четкие цели и задачи, тщательно продумывать и в деталях готовить соответствующие акции и заявления, а не импровизировать в последний перед выступлением день. И для меня уже на исходе дня 19 августа было совершенно очевидно, что члены ГКЧП либо сумасшедшие, либо абсолютные дилетанты и авантюристы, не продумавшие никаких конкретных мер по закреплению спонтанно, без подготовки захваченной ими власти и реальной, эффективной нейтрализации тех сил, против которых они, собственно, и выступили. Если уж они решились на такой отчаянный, сумасбродный шаг, то надо было идти до конца, отказаться от игры в демократические процедуры и с самого начала предпринять те шаги, которых – причем и с той, и с другой стороны, только с противоположными чувствами – от них ждали. Вместо этого они вяло и невразумительно оправдывались на не нужной никому в тех условиях пресс-конференции за то, чего, в сущности, ими так и не было сделано.

Интересно заметить, что даже такой непримиримый противник и Горбачева, и Ельцина, как генерал-лейтенант КГБ Н. Леонов, который в силу своего положения одного из прежних руководителей внешней разведки и главы Аналитического управления Комитета госбезопасности должен был бы испытывать симпатии к ГКЧП, на самом деле подвергает их действия самой резкой критике. В книге «Крестный путь России» (М., 2002) он пишет: «Несмотря на море литературы, разлившееся после августа 1991 года и призванное доказать наличие заговора, изображавшего ГКЧП как некое “чудище зло, озорно, стозевно и лайяй”, намеренное восстановить тоталитарное государство и диктатуру партии, убедить в этом здравомыслящего человека весьма трудно. Вся так называемая заговорщическая работа была проделана за 4 часа – с 20 до 24 часов 18 августа 1991 г. Тексты основных документов были заготовлены заранее в структуре КГБ, да и то, насколько нам известно, в течение двух-трех предыдущих дней. Никакого плана проведения и обеспечения репрессивных акций не было, равно как не существовало разработанного и согласованного плана использования вооруженных сил для обеспечения чрезвычайного положения. Не было подготовлено ни печатных, ни аудиовизуальных материалов, крайне необходимых для политического подкрепления столь ответственной акции. Даже такая элементарнейшая мера, как отключение связи для всех возможных оппонентов, не была предусмотрена. Оставались открытыми все аэропорты, границы».

Результат полной неподготовленности инициаторов выступления 19 августа — раздрай и растерянность среди членов ГКЧП. В. Кеворков, работавший впоследствии с материалами следствия по делу ГКЧП, так описывает царившую тогда атмосферу («Кремлевская оперетка». М., 1997): «С военными, в том числе и с сотрудниками госбезопасности, происходило нечто противоестественное. Те, кому наверху надлежало издавать приказы, не были уверены в том, что это надо делать. Те, кто их получал сверху, сомневались, следует ли их исполнять. Те, кому некуда было деваться, с одной стороны, выполняли приказы, с другой – делали все, чтобы их блокировать: одну часть подчиненных направляли на взятие Белого дома, вторую – на его защиту от тех, кто будет на него покушаться. И при этом бесконечные дискуссии: выполнять приказ или не выполнять».

Нерешительность, как признавал позднее один из членов ГКЧП, министр обороны маршал Д. Язов, была главной ошибкой: «Вместо того чтобы показывать по телевидению “Лебединое озеро”, нам надо было бы выступить и объяснить народу, о чем идет речь» («Общая газета», 1995, №10). А речь, если верить свидетельствам всех участников этих событий, на самом деле вовсе не шла о сворачивании реформ, о намерении гэкачепистов навязать «тоталитарные» порядки и прочей чепухе, которая уже не один год распространяется нашими «демократами» с помощью обслуживающих их интересы СМИ. Тот же Язов совершенно определенно говорит в цитируемом интервью: «Нет, реформы были необходимы. Но они не должны были вести к развалу страны. В августе 1991 года речь шла не о том, чтобы свергнуть Горбачева, а о том, чтобы сохранить единство Советского Союза».

Характерны и звучат по-своему логично и даже убедительно позднейшие высказывания членов ГКЧП и других участников проходившего по их делу процесса о целях выступления 19 августа и причинах провала задуманного.

Г. Янаев. «Никаких обширных, заранее продуманных, тем более долгосрочных планов у нас быть не могло. Мы не собирались брать власть, а только ждали скорейшего созыва Верховного Совета и возвращения Горбачева. Я никогда не мыслил себя президентом Советского Союза, да и вице-президентом, и членом Политбюро. Вот в роли председателя ВЦПС я был на месте. Но Горбачев зачем-то меня все время тянул… Главная ошибка ГКЧП была в том, что мы хотели сохранить у власти Горбачева да к тому же оберегали его демократический имидж. Ведь я боялся, что люди обо мне скажут: “Предатель! Горбачев его всюду двигал, а он…” Для меня это была бы нравственная Голгофа. В результате слова “мой друг Горбачев”, сказанные мной на пресс-конференции, отринули от ГКЧП часть людей… Мы рассчитывали, что Ельцин пойдет на контакт. 18 августа разговаривать с ним не имело смысла, поскольку он только что вернулся от Назарбаева в определенном состоянии. Поэтому утром 19 августа к нему в Архангельское должны были отправиться Павлов, Язов и Бакланов. Туда выехала группа сотрудников КГБ, которая вступила в контакт с охраной Ельцина. Их задачей было обеспечить эту встречу, а вовсе не арестовать Ельцина, как нам потом пыталось приписать следствие. Но встреча не состоялась, поскольку Павлов слег с высоким давлением… Мы просто не планировали никаких действий против Белого дома. Не было логики в наших поступках. Ведь ГКЧП ни одного должностного лица не снял, Верховного Совета не распустил, уполномоченного не назначил, и ни о каких насильственных действиях речи не было… Ввод войск – это было неуклюжее решение, наша промашка. То была перестраховка – мы знали, что наши оппоненты пойдут на все, и решили взять под охрану важнейшие объекты, но не представляли себе, что ввод войск может стать таким детонатором. Войск бы не было – не было бы и народа у Белого дома. Поэтому после первой же стычки армию вывели… Вместо того чтобы самим вводить чрезвычайное положение, надо было потребовать созыва Верховного Совета. Следовало поставить перед ним вопрос о смещении Горбачева, а в противном случае заявить о нашей коллективной отставке» («Общая газета», 1996, №32).

В. Крючков. «Выступление ГКЧП не увенчалось успехом во многом из-за того, что мы не мыслили решать проблему большой кровью. 18-го мы договорились, что если возникнет такая опасность, прекратим выступление. В ночь на 21-е нам стало ясно, что ельцинская сторона готова пойти на массовые беспорядки… Они готовили серьезные провокации в Москве. Кстати, они не получили серьезной поддержки: по моим данным, в проельцинских выступлениях участвовали 160 тысяч человек. В масштабах страны это мизер» («Сегодня», 19 августа 1999 года).

О. Шенин. «Мы бы не проиграли, если бы подготовка путча была проведена по-настоящему. Недостаточная организованность стала нашей роковой ошибкой. В стороне оказались и правительство, и Верховный Совет. ВС должен был собраться еще 19-20 августа, на деле же его заседание назначили только на 26-е число. Самую негативную роль сыграл во всем происходящем Горбачев. Он просто пассивно выжидал, чем закончится дело, и тем, в конечном итоге, дал возможность Ельцину принять на танке позу триумфатора» («Известия», 19 августа 1995 года).

В. Болдин. «Прообраз ГКЧП создал сам Горбачев в 1990 году, когда шла война в Карабахе и начались конфликты в других республиках. Он сказал: “Сейчас появились новые тенденции, и надо как-то отслеживать эти вопросы”. Горбачев назвал несколько силовиков – прежде всего Крючкова, Язова, Пуго, ряд других людей. Фактически всех тех, кто потом вошел в состав ГКЧП… Как мне говорили, он хотел освободиться от Ельцина, но так, чтобы это было сделано чужими руками. Ведь когда члены созданной им комиссии (потом ставшей ГКЧП) прилетели к нему в Форос, он сказал: “Действуйте”. И связь у него была. Он хотел вернуться в Москву триумфатором, если у Крючкова, Язова и Пуго все получится. А если не получится – вы, ребята, ответите по всей строгости закона. Но ни Язов, ни Крючков, ни Пуго не были намерены проливать кровь ради его благополучия» («Коммерсантъ Власть», 15 мая 2001 года).

А. Лукьянов. «То, что произошло 19-21 августа 1991 года, нельзя называть ни путчем (система власти в стране осталась нетронутой), на заговором (история не видывала заговоров, во время которых “заговорщики” обращались бы к тому, против кого он устраивается), ни переворотом (ибо не бывает переворотов в защиту существующего строя). Сегодня очевидно, что это была плохо организованная попытка спасти существовавшее на территории СССР государство» («Век», 2000, №33).

В. Стародубцев. «Тогда существовала реальная альтернатива – наша страна могла пойти по другому, лучшему пути. Можно было вести реформы не через революцию, а через эволюцию. Страна бы не раскололась, не потерпела сокрушительного поражения в экономике, в нравственности – не восторжествовали бы сегодняшние звериные законы жизни, когда, кроме денег, нет другого идеала…Мы, собравшиеся в ГКЧП люди, оказались слишком мягкими, наивными. Для нас существовал только мирный путь. Мы не могли пойти на применение вооруженной силы против своих граждан. Теперь же практика меня убедила, что без жестких мер в такой ситуации не обойтись» («Известия», 19 августа 1995 года).

В. Павлов. «Если говорить прямо, то это была борьба за сохранение единой державы и, прежде всего, единого экономического пространства. Потому что к августу Горбачев по сути дела “сдал” это государство представителям властных национальных, а точнее, националистических элит. Причем сдача происходила за кулисами: договор, подготовленный для подписания 20 августа, имел высшую степень секретности, проект был разослан только членам Совета безопасности и многими статьями прямо противоречил и решениям Верховного Совета СССР, и итогам всесоюзного референдума.

А с другой стороны, это была борьба за способ преобразования страны. Если вспомнить доавгустовский период, то в любой полемике о будущем страны непременно звучало, что в конечных целях перестройки и реформ разногласий нет, все едины. Конечная цель – создание многоукладной экономики. Но строить ее можно по-разному. Можно – нашим обычным способом: “до основанья, а затем…”. Можно иначе: не разрушая, а дополняя существующую экономику, заново создавая частный сектор и реанимируя коллективный во всех его формах. Кстати, до августа страна шла эволюционным путем, государство создавало условия для зарождения частного капитала.

Но такое постепенное развитие многих перестало устраивать – причем на уровне руководства республик. Многие стремились не к изменению государственного устройства и иным преобразованиям, а к тому, чтобы стать “первым парнем на деревне”. Ну, стали, а что там изменилось по сути, кроме проявления режимов неограниченной власти? И, конечно, те, кто оказался в первых рядах сепаратистов, прекрасно понимали: чем больше успехов страна добьется на пути эволюционного преобразования экономики, чем лучше станут жить люди, тем меньше шансов у претендентов на личную власть добиться своих целей. Поэтому и была спровоцирована конфронтация августа-91: ведь подписание договора означало легализацию процесса развала…

Трудно сказать, что было бы, обернись все иначе, но… Обязательно было бы сохранено единое государство, причем включая Прибалтику. Наверное, ликвидировали бы институт президентства и имели бы парламентскую республику. Мы имели бы сегодня многоукладную экономику, находящуюся на стадии формирования частной собственности путем создания частных предприятий и продажи части государственной собственности: именно продажи – мы бы не допустили раздачи госсобственности ни своим, ни иностранцам. Программу приватизации осуществляли бы как программу продажи неэффективных госпредприятий. И никакой “ваучеризации всей страны”!

Думаю, мы имели бы совершенно другое общество в нравственном отношении. Корень сегодняшнего разложения в том, что появился большой слой людей, выброшенных за борт, поставленных в такие экономические условия, когда уже не до нравственности – выжить бы…» («Общая газета», 1995, №33).

Восемь лет спустя в последнем в своей жизни интервью В. Павлов высказался еще более откровенно. «Для спасения Советского Союза, — говорил он, — нам нужно было время – чтобы законно дезавуировать все через съезды. И это было бы проделано, но мы недооценили развала нашей правоохранительной системы. Слишком много оказалось людей, которые пошли служить на ту сторону…. Для меня до сих пор остается большим секретом позиция наших органов безопасности». В качестве примеров он приводит то, что действительно трудно понять и объяснить. В период между 14 и 17 августа большая часть «демократической» верхушки — в том числе Ельцин, Собчак, Попов – находилась на озере Иссык-Куль в гостях у Акаева. Туда ведет единственная дорога, которую ничего не стоило перекрыть сотрудникам КГБ, если бы они получили соответствующий приказ из Москвы. Но такого приказа не последовало. Самолет Ельцина, вылетевший в Москву из Алма-Аты после двух дней непрерывных возлияний российского президента, мог без труда быть посаженным в любом месте. Но и этого сделано не было. По договоренности с ГКЧП, самолет Ельцина должен был приземлиться на военном аэродроме в Кубинке, где его поручено было встретить Павлову, но вместо этого совершил посадку во Внуково-2, откуда его пассажир отправился на дачу в Архангельское. Крючков успокаивает Павлова: «…Есть люди, которые готовятся его встретить соответствующим образом в Завидове. Или он дает согласие с нами сотрудничать, или мы отвозим его в Завидово, и они там временно – один в Форосе, другой в Завидово – отдохнут». Но никто Ельцина в Завидово не отправляет. Он даже не заблокирован на своей даче, хотя там находились бойцы «Альфы» и там тоже имеется единственный выезд. Вместо этого он спокойно в своей машине с двумя охранниками отправляется в Белый дом. По словам Павлова, «возникает такой вопрос, а, собственно говоря, в этом случае какие силы действовали внутри службы безопасности? У меня ответа на этот вопрос нет».

Объясняя тот факт, что народ не вышел на улицы в поддержку ГКЧП, Павлов — на мой взгляд, совершенно верно – выделил важнейшее обстоятельство: «Я считаю, в провале нашем основную роль сыграло то, что Горбачев успел к тому времени разгромить партию. Ведь Московский горком обязан был вывести людей на улицу, провести митинги в поддержку на фабриках, на площадях! Если бы людей позвали, уверяю вас, достаточное число вышло бы, но они просто сидели и ждали, у нас люди не приучены были сами ходить на какие-то митинги». Что касается значительной группы людей, собравшихся защищать Белый дом, то, по мнению Павлова, «пару водометов – и все эти баррикады исчезли бы. Боялись не этого, боялись крови, не хотели этого. Потому что, грубо говоря, никакого дела с убийства нельзя начинать» («Коммерсантъ Власть», 7-13 апреля 2003 года).

Можно по-разному относиться к приведенным – разбросанным по различным изданиям и полузабытым – высказываниям, принимать их на веру или считать попыткой задним числом оправдаться за свои действия. Но есть и свидетельства иного рода, подтвержденные следствием и судом над членами ГКЧП. Вот что, по словам государственного обвинителя, старшего прокурора, полковника юстиции А. Данилова, вытекало из объективного расследования этого знаменитого дела.

О Горбачеве. «Многое из того, о чем так эмоционально говорили политики и писали журналисты, строгая юридическая проверка в суде не подтвердила. Взять хотя бы ту же “изоляцию” Горбачева в Форосе. Да, некоторые ее элементы имели место. Была отключена связь – но не вся, телефоны работали в административном здании и в машинах. Были блокированы ворота дачи – но разблокировать их никто не пытался. Личные охранники заявили, что выполнили бы любую команду президента СССР, так как подчинялись только ему и только перед ним отвечали за свои действия. А на их стороне был неоспоримый численный и силовой перевес, они бы мгновенно управились с командированными дополнительно из Москвы пятью-шестью новыми сотрудниками КГБ, будь на то воля Горбачева.

Будем рассуждать: “заговорщики” создали опасность для государства и лично для президента и его близких. Как необходимо ему поступить в качестве главы государства и главы семьи? Высшее должностное лицо обязано пресечь угрозу своей стране. А если бы связь оборвалась в случае войны или какого стихийного бедствия – он что, тоже сидел бы и ждал? На суде мы выяснили, что Михаил Сергеевич не предпринял ни одного реального шага по адекватному реагированию на ситуацию, на даче все так же ходили купаться, загорали, смотрели телевизор…»9.

О путче. «Эпизод, инкриминируемый “заговорщикам”: совещание 20 августа, посвященное так называемому захвату Дома Советов. Участвовали в нем заместители руководителей силовых министерств и начальники некоторых управлений. Разговор на нем шел об опасности, исходившей от многих вооруженных людей в Белом доме, людей, не имевших права носить оружие и мало контролируемых. Но ни о каком “захвате здания”, о штурме и речи там не было, что подтвердили многие, в том числе и допрошенный в суде нынешний заместитель министра обороны [ныне – губернатор Московской области. – В.Б.] Б. Громов… Никто никогда группе «А» никаких задач на штурм Дома Советов в августе 1991 года не ставил. Это было выяснено и на следствии, и в суде. Это были лишь досужие домыслы тех, кто очень хотел, чтобы слухи о попытке штурма распространились как можно шире. Соответственно, не могло быть и отказа “альфовцев” от штурма… И пусть на меня кое-кто обидится, но, считаю, что термин “защитник Белого дома” к событиям августа 1991-го неприменим. Не от кого было защищаться, поскольку даже и следов угрозы нападения суд не нашел.

А вот нападения на солдат и бронетехнику были, хотя пресса о них помалкивала. Вот, например, механик-водитель Н. Булычев был облит бензином из ведра и подожжен. Имели место и другие подобные случаи. В такой ситуации личный состав воинских подразделений, защищаясь, мог бы в соответствии с Уставом и законом открыть огонь на поражение, но солдаты держались стойко, не отвечая на провокации толпы. Эпизод в подземном тоннеле, когда погибли В. Усов, Д. Комарь и И. Кричевский, был, скорее, результатом крайне нервозной обстановки среди собравшихся у Дома Советов, итогом усиленного нагнетания страстей. Иного не доказано, хотя о гибели ребят, конечно, можно только скорбеть. Но вменять эту гибель Д. Язову или В. Варенникову, с точки зрения чисто юридической, равносильно обвинению сегодня в гибели пешехода под колесами армейского грузовика нынешнего министра обороны П. Грачева. Для юриста это нонсенс» («Независимая газета», 19 августа 1994 года).

Один из непосредственных участников событий тех дней генерал КГБ В. Карпухин, возглавлявший в 1978-1991 годах «Альфу», в последнем в своей жизни интервью подтверждает все сказанное («Коммерсантъ Власть», 31 марта – 6 апреля 2003 года). Во-первых, не существовало никакого приказа об аресте Ельцина и других членов российского руководства утром 19 августа в Архангельском, где провел ночь перед «путчем» президент России. В соответствии с устным указанием председателя КГБ В. Крючкова, «в наши задачи, — по словам Карпухина, — входило не допустить там скопления людей и обеспечить переговоры, которые будут проводиться с президентом России Ельциным. Мы даже должны были ему предоставить машину, если он захочет уехать. И мне, я повторяю дословно, было сказано, чтобы даже волос не упал с его головы, а не то, чтобы его как-то хватать, брать. Об этом речи даже не было».

Во-вторых, никто не собирался в прямом смысле этого слова штурмовать Белый дом. Отвечая на вопрос, что же остановило военных от такого штурма 21 августа, Карпухин сказал: «Общеполитическая обстановка. Просто среди них не было человека, который мог бы принять решение. Ждали все от Горбачева, когда он все-таки начнет руководить страной и всеми теми, кто там собрался в этом ГКЧП». Что касается самого штурма, то «этот вопрос обсуждался. Разговор был о том, что там много вооруженных людей, много, извините, людей пьяных, с этим оружием не совсем умеют обращаться и что, может быть, придется интернировать этих людей и проверить вообще на предмет лояльности, и кто это такие, и что там происходит вообще». Никакого приказа о штурме, о котором столько болтали и до сих пор болтают праволиберальные СМИ, не существовало. «Если бы был такой приказ, я был бы обязан его выполнить. Иначе мне надо было бы застрелиться или никогда в этих органах не служить». Тем не менее, назначенный через несколько дней главой КГБ один из наиболее гнусных ельцинских сподвижников Бакатин уволил Карпухина, как и множество других ничем не запятнавших себя сотрудников госбезопасности. Он вообще внес огромную лепту в крайнее ослабление наших ненавистных неолибералам спецслужб, более или менее успешно сдерживавших до этого натиск криминалитета и западной агентуры, и совершил настоящую измену Родине, передав американцам секреты нашей разведки – видимо, в идиотской надежде, что наши «заклятые друзья» из-за океана пойдут на такие же уступки…

 

КАК УЖЕ говорилось, об августовских днях 1991-го родилось множество мифов, сопоставимых разве только с усердно насаждавшимися сталинской пропагандой легендами об Октябрьской революции – вроде залпа крейсера «Аврора», штурма Зимнего дворца a la Эйзенштейн, боев с германскими войсками под Псковом 23 февраля 1918-го и т.д. «Демократические» СМИ, действуя вполне в духе столь ненавистного им сталинского агитпропа, в 1991-м тоже изощрялись, как только могли. Распространялись небылицы насчет того, будто гэкачеписты приготовили для «демократов» 140 тысяч наручников, а в тюрьме Лефортово побелили стены камер, ожидающих «защитников Белого дома». Муссировались слухи, что отдан приказ об аресте Ельцина, что войска переходят «на сторону восставшего народа», а сам «народ» сжигает десятки БТРов. Прославившийся своей неадекватностью Г. Бурбулис по телефону сообщал радиостанции «Эхо Москвы», что танки прорывают линии обороны и штурмуют баррикады. (Лишь позднее стало известно, что это было наглой ложью: никакого штурма не было в помине, а танки вообще шли в другую сторону от Белого дома – из центра города в места своей постоянной дислокации). Некрофил А. Невзоров убеждал телезрителей, что «в Москве горят советские танки». А восторженный поклонник всего евразийского и эсхатологического, философ-мистик А. Дугин утверждал, что еще в начале 1991 года в Париже от французского эзотерика Жана Парвулеско получил секретный доклад конспирологического Центра «Атлантис» «Галактика. ГРУ, или тайная миссия Михаила Горбачева», где якобы говорилось, что СССР развалит тайный заговор “атлантистов”-западников против “евразийцев”» («Стрингер», 2003, №7).

Завершившийся в 1994 году суд над ГКЧП развеял множество мифов: никакого заговора не существовало, гэкачеписты были признаны невиновными в предъявленных им обвинениях. Да и Горбачев не оказался агентом ЦРУ и Моссада, каковым его до сих пор считают мифотворцы из числа наших профессиональных патриотов. На самом деле все было гораздо хуже и позорнее. Как писал обозреватель одной из российских газет Е. Красников, «завершившийся процесс по делу ГКЧП высветил самое страшное: не было в августе 1991 года ни благородных героев, ни сказочных злодеев. Страна погибла “без толку, зазря”. Абсурд тех дней оскорбителен для нормального человеческого восприятия, а потому обречен на невольное вытеснение из исторической памяти и забвение» («Независимая газета», 19 августа 1994 года).

Существуют самые различные оценки численности «защитников Белого дома». Со временем их стало так же анекдотично много, как в свое время число участников субботника в Кремле, которые якобы несли бревно вместе с Владимиром Ильичом. Их ядро составляли главным образом уже успевшие к тому времени расплодиться необуржуи, будущие «новые русские», которым уже было что терять, а также романтически настроенная молодежь, какой всегда появляется много в подобных экстремальных ситуациях. Их «защита» от начала до конца выглядела такой же опереттой, как и сам «путч». Символом этого скорее всего срежиссированного маскарада стал М. Ростропович, с автоматом в руках – некоторые считают, что игрушечным — мирно дремавший на плече одного из «защитников». Все остальное представляется мне чистой воды пиаром, результатом довольно профессионально сработанной пропаганды.

Между тем в первые дни путча народ, страна в целом молчали. Даже в Москве, казалось бы, идеологически наиболее обработанной «демократическими» СМИ и потому благосклонно расположенной к «защитникам» Белого дома, рабочие отказались от участия в забастовке, к которой призвали новые российские власти (бастовала только биржа), и заняли, по меньшей мере, выжидательно-враждебную позицию по отношению к «демократам». Будущий московский градоначальник, а в те дни вице-мэр, Ю. Лужков в книге «72 часа агонии» (М., 1991) признает, что основные массы трудящихся столицы стояли, скорее, на позициях ГКЧП, нежели поддерживали Белый дом. Жизнь в Москве не прерывалась, нормально работали все службы, транспорт, были открыты магазины, люди, как обычно, ездили на работу и по своим делам, уже на второй день «путча» почти не обращая внимания обращая на введенную в город военную технику. За пределами Москвы вообще мало кто проявил солидарность с «защитниками» демократии. А руководители республик, краев и областей, встрепенувшиеся в первый день от опостылевшего всем горбачевского безвластия, вообще готовы были тут же присягнуть на верность новому режиму, если бы тот действительно был провозглашен членами ГКЧП. Фактически, кроме прибалтов, все союзные и автономные республики, уставшие от хаоса и неразберихи завершающей стадии перестройки, в той или иной форме поддержали ГКЧП. Струсил в первые часы и пошел на попятную даже полубезумный грузинский националист и русофоб З. Гамсахурдиа: 19 августа он позвонил Янаеву и заявил: «Что вы, никогда Грузия не выйдет из Союза». А перепуганный Л. Кравчук (между прочим, бывший главный «идеолог» ЦК Компартии Украины), демонстрируя свою лояльность, предложил прибывшему в Киев генералу В. Варенникову немедленно ввести чрезвычайное положение в Западной Украине, чтобы покончить с поднимавшими там голову сторонниками «незалежности». С тем же предложением обратился он по телефону и к Крючкову. Но в обоих случаях получил отказ.

Надо признать, что тогдашняя роль Крючкова ряду исследователей действительно представляется по меньшей мере двусмысленной. Фактический вдохновитель и организатор ГКЧП, он не предпринял в те августовские дни никаких решительных действий и всячески старался не обострять отношения с Ельциным… Один из ветеранов КГБ Е. Питовранов нарисовал портрет Крючкова, который позволяет точнее оценить его профессиональный уровень, представить психологический облик и вероятные причины бездействия в решающие дни августа 1991-го. «У него, — отмечает Питовранов, — был существеннейший недостаток: он был очень робким… Его действия постоянно запаздывали. И еще одно удивительное сочетание черт: при прекрасной организованной памяти он ограниченный человек» («Коммерсантъ Власть», 26 апреля 2004 года). Последнее обстоятельство убедительно доказывается содержанием недавно изданной книги В. Крючкова «Личность и власть» (М., 2004): даже трудно вообразить себе более слабое, пустое, лишенное всякой оригинальной мысли произведение. А ведь при том колоссальном объеме информации, которой он располагает, это мог бы быть действительно интересный труд…

 

Я ХОРОШО помню настроения людей, с которыми общался в те дни в Москве. В ходу было мнение, что Михаил Сергеевич, судя по всему, давно тронулся мозгами, и врачи наконец-то заметили это и изолировали его от общества. Значительная часть людей ожидала в первый день активных действий, как минимум, такой казавшейся тогда вполне естественной, нормальной акции, как задержание и интернирование Ельцина (подобно интернированию Л. Валенсы в Польше в 1981-м). Когда этого не произошло, все разом махнули рукой на ГКЧП и больше ничего от него уже него не ждали. Людей в Москве и по всей стране постепенно все больше охватывали тоска и ощущение безысходности.

Настроения людей, царившие в те дни, очень точно, на мой взгляд, описывает уже цитировавшийся выше Н. Леонов. «Подавляющее большинство населения страны не понимало, какая громадная ставка была на кону в эти августовские дни. Эти события были бескровными и прошли при пассивном, созерцательном отношении со стороны большинства, потому что люди относились к ним, как к вульгарной борьбе за власть. Ведь и та и другая стороны уже давно признали себя сторонниками многоукладности в экономике, многопартийности в политике, свободы слова. Обе стороны не отказывались от социализма как общественной системы, от Советского Союза как государственной формы. Ни в одном из документов, выпущенных в дни «путча» в Белом доме или в Кремле, не говорилось о классовом, социально-экономическом содержании политического конфликта. Он сознательно замазывался, поэтому люди не чувствовали угрозы своим личным интересам, своему социальному статусу. Внешне все крутилось вокруг вопроса о подписании Союзного договора и разделении властных полномочий между Кремлем и Белым домом. Эти заботы не в состоянии поднять на активную борьбу действительно широкие массы народа.

Активность же защитников Белого дома, их решимость идти до конца объясняется как раз тем, что они понимали личную угрозу своим интересам. Нарождавшаяся новая буржуазия проявила себя как агрессивная напористая сила. Именно она была, как в старину говорили, “движущей силой” августовских событий. В наивных романтиках, искренних правдолюбцах, честных людях на Руси никогда не было недостатка. Именно их фотографии на баррикадах около Белого дома массово тиражировались в листовках, в брошюрах и книгах. Но никому в голову потом не пришло поинтересоваться, что стало с этими прекраснодушными людьми, поискать их, привести в телестудию хотя бы в те дни, когда отмечаются годовщины августовских событий».

Меня поразило прозвучавшее много лет спустя после августа 1991-го высказывание одного из самых оголтелых в ту пору демократов-антикоммунистов – священника Глеба Якунина. Выступая 19 августа 2004 года в программе «Час прессы» Радио «Свобода», он сказал буквально следующее: знай я тогда, что произойдет впоследствии, сегодня я, может быть, был бы на стороне ГКЧП. Его режим, возможно, оказался бы более гуманным, чем нынешний. Весьма примечательное признание…

Августовская трагедия стала, как это сейчас уже общеизвестно, прелюдией к декабрьской катастрофе. И в том, и в другом случае рядовые граждане, те десятки миллионов людей, от имени которых берут на себя претензию выступать все наши руководители, даже не догадывались о сути и целях подлинных замыслов правителей. Даже более или менее информированным людям, следившим за сообщениями прессы, казалось тогда, что споры «элиты» в основном идут вокруг таких малозначимых для масс вопросов, как название будущего объединения советских республик – то ли Союза суверенных государств, то ли Союза суверенных социалистических республик, то ли Содружества независимых государств. При этом никем «наверху» вроде бы не ставилось под сомнение, что в основном все в стране останется по-прежнему: сохранятся и общая валюта, и общие вооруженные силы, и общая внешняя политика. Поэтому никого особенно не взволновало и сообщение о какой-то встрече в Беловежской Пуще: мало ли таких встреч и совещаний проходило в те дни по всей стране. Оказалось, однако, что сборище в глухой белорусской чащобе поставило крест на всей прошлой жизни великого государства и его громадного населения, подвело черту под целым этапом, если не эрой, исторического развития.

Неопровержимым фактом, который, надеюсь, когда-нибудь будет предъявлен в качестве обвинения тогдашним лидерам, является то, что Советский Союз – то есть, на самом деле, историческая Россия – погиб по вине прежде всего руководителей Российской Федерации. Если бы не маниакальное стремление Ельцина во что бы то ни стало избавиться от Горбачева и самому стать никем не контролируемым, практически самодержавным правителем страны, судьба исторической России и миллионов ее граждан могла бы сложиться совсем иначе. Во всяком случае, имелись все возможности и предпосылки сохранить единство, по меньшей мере, Российской Федерации, Белоруссии и Казахстана, да и среднеазиатские республики вовсе не горели желанием выйти из состава Союза10.

Приговор Союзу был вынесен за две недели до сговора в Беловежье, когда 25 ноября 1991 года на заседании Госсовета СССР Ельцин заявил: «Мы провели разведочный разговор в некоторых комитетах Верховного Совета. Большинство сходятся на том, что все-таки не Союз, то есть не конфедеративное демократическое государство, а конфедерация демократических государств». Невиданный факт в мировой истории: представитель будто бы завоеванной и колонизированной (по представлениям западных политиков и наших доморощенных неолибералов) территории – Казахстана высказался на этом заседании «за конфедеративное союзное государство, а не за какое-то облако в штанах». А глава вроде бы «имперской метрополии» настаивал: «Все-таки не Союз». Ради избавления от главы ненавистного ему союзного государства и установления собственной единоличной власти над территориально укороченной Российской Федерацией он подписал смертный приговор той стране, которая так долго называлось Россией, а последние семь десятилетий – Советской Россией.

До сих пор остается во многом открытым исключительно важный вопрос о роли вмешательства извне в развал Союза. Практически невозможно вообразить, чтобы, например, американские спецслужбы и их агентура внутри нашей страны не приложили руку к этому делу. Просто исключено, что они не воспользовались в тогдашней обстановке для реализации важнейшей стратегической задачи, много десятилетий стоявшей перед США, — ликвидации своего самого опасного соперника, «империи зла», как именовал СССР Р. Рейган. Возможно, когда-нибудь станут достоянием гласности сверхсекретные американские правительственные документы того времени или что-либо разболтают за хорошие деньги сотрудники одного из подразделений развдывательного сообщества США. Пока на этот счет есть только косвенные свидетельства.

В одном из своих интервью маршал Д. Язов сказал: «Никаких объективных причин для ликвидации СССР не было. Недавно по телевизору видел передачу, в которой бывший заместитель главного редактора журнала «Коммунист» и главный пропагандист марксизма-ленинизма Отто Лацис заявил, что Союз сам развалился. Таким “знатокам” советовал бы почитать выступление американского президента Клинтона 25 октября 1995 года на совещании Объединенного комитета начальников штабов. Там он прямо сказал, сколько США “вбухали” триллионов и миллиардов долларов в разрушение СССР. Но эти расходы оправдались, потому что Америка, разрушив Союз, сделала с Россией то, что Трумэн пытался сделать с СССР при помощи атомной бомбы – превратила ее в свой сырьевой придаток…

В разрушении Советского Союза и его Вооруженных сил самую предательскую роль сыграли Горбачев и Яковлев, о чем написаны целые тома… Оба говорили про социализм с человеческим лицом, а на самом деле разрушали страну и армию. Конечно, у людей было большое недовольство от очередей и дефицита, который создавался искусственно. Верхи пользовались всеми благами, а низы простаивали в очередях за самым необходимым. Вот народ и восстал против такого руководства, поверил демагогам и дружными рядами двинулся к “демократам”. А первыми, кто отхватил лакомые куски, были многие генералы, которым Ельцин почти за бесценок раздал 420 государственных дач, находившихся в распоряжении Министерства обороны. Многие из тех, кто сейчас кричит, что в “августе 1991-го вам надо было давить “демократов” силой”, тогда отсиделись в кустах. Сегодня они живут на этих дачах, а некоторые даже сдают их в аренду и живут припеваючи» («Родная газета», 2004, №7).

На страницах этих заметок уже неоднократно приводились давно, к сожалению, преданные забвению высказывания одного из самых честных и лучше других информированных свидетелей всего того, что происходило на страшной развилке 1991-го, — покойного академика В. Афанасьева. Меня привлекает в его размышлениях прежде всего объективность, помноженная на убежденность искреннего борца за социалистическое обновление нашей Родины. И завершить этот раздел я хотел бы еще одним обращением к его книге «Четвертая власть и четыре генсека».

«…Я не отношусь к тем людям, которые бросают камни в спину Горбачева, сваливают на него все беды и невзгоды, постигшие страну. Немало хулителей Горбачева пытаются “выпустить пар”, оправдать свою пассивность, бездеятельность, а зачастую и злопыхательство. Я не склонен к тому, чтобы его одного привлечь к ответственности. Отвечать нужно всем, кто вместе с ним и под его началом принимал, скажем, в Политбюро важнейшие решения о судьбах страны в течение шести лет так называемой перестройки. Огромная вина лежит на местных националистах, сепаратистах и экстремистах. Истории еще предстоит во всем этом тщательно разобраться».

В. Афанасьев не только не отрицает заслуг Горбачева, но и называет их несомненными. По его словам, он помог обрести независимость государствам Прибалтики, многое сделал для объединения германского народа. Не без его усилий было покончено с «холодной войной», с конфронтацией «Запад – Восток», при нем начался необратимый процесс разоружения, сокращения ядерного вооружения. Для нашей страны Горбачев открыл «зеленый свет» гласности, политическому и идейному плюрализму. «Однако он оказался неспособным преодолеть в стране хаос и развал. Результат трагичный – распад Союза ССР и ряд крайне отрицательных процессов, предшествующих распаду и последовавших за ним. Одна из двух сверхдержав перестала существовать, что вызвало глубокие геополитические изменения в мире. Изменения отнюдь не в пользу России и других государств, входивших в состав Советского Союза».

Постоянно, вплоть до освобождения его с поста главного редактора «Правды», участвовавший при Горбачеве в заседаниях Политбюро, в обсуждении важнейших политических и социально-экономических решений, В. Афанасьев подчеркивает, что, о чем бы ни шла речь на этих заседаниях и громадном множестве других встреч и собраний, «разговоров, выступлений и споров, критики, требований, просьб и надежд было больше чем достаточно. Но дальше слов дело не пошло».

Многое, очень многое в мыслях и делах экс-президента беспокоило и настораживало таких лишенных карьерных и иных соображений людей, как В. Афанасьев. Настораживал, к примеру, тот факт, что «в своих бесчисленных вояжах он, если не заискивал, то по крайней мере благоговел перед Западом, с блаженством принимал различного рода премии, звания и миллионные гонорары за свои отнюдь не гениальные книги – о той же перестройке, которая обернулась величайшей трагедией для народа. У меня создалось впечатление, что Горбачев больше заботился об улучшении отношений с американцами, французами, итальянцами, немцами, нежели о нормализации отношений между азербайджанцами и армянами, грузинами и осетинами и т.д. Не случайно в Германии он объявлен немцем №1 1991 года. Если бы он успел отдать Японии Курильские острова, то, несомненно, был бы признан и “японцем №1”».

Горбачев был далеко не безупречен как политик, полагает В. Афанасьев. Главным его недостатком он называет нерешительность, половинчатость, стремление «усидеть на двух стульях». В последние годы его правления в нем боролись два начала. Первое – генсек, второе – президент. Первый пост он добровольно оставил. А лишившись поддержки партии, которая и возвела его в ранг президента, лишился и президентского поста.

Завершает В. Афанасьев свои воспоминания о Горбачеве такими словами: «Михаил Сергеевич был излишне доверчив к людям, своему окружению, о чем говорит все та же августовская история. Опирался он прежде всего на старые, проверенные кадры, прежних друзей и соратников по комсомолу. Начинал он перестройку вместе с Яковлевым, Шеварднадзе, Медведевым, Бакатиным и вместе с ними завершил свою партийную и государственную карьеру. Горбачев не держал (за редким исключением) в своей команде молодых, энергичных, перспективных людей. Может быть, побаивался конкуренции? Молодые ведь часто имеют свое мнение, неуживчивы, возражают, а возражений Горбачев не терпел. Охотно слушал каждого, всем давал слово, казалось, прислушивается к советам, ан нет, делал все, как правило, по-своему. Президент, лишенный должного дара предвидения, не обладающий умением находить однозначное, четкое решение по важным вопросам, такой президент обречен».

 

ВОПРОС, который постоянно интересует всех: а что же в кризисной ситуации осени 1991 года предпринимал Михаил Сергеевич? О его бездействии сказано и написано уже очень много. Сам Горбачев не устает оправдываться, постоянно заявляя, что был тогда бессилен что-либо сделать. Мне, однако, близки и понятны те чувства, которые озвучил, в общем-то, далекий от политики человек – народный артист СССР В. Лановой. С нескрываемой горечью он высказал мысли, которые приходят на ум многим совестливым, здравомыслящим людям, все еще переживающим как личную трагедию сговор 8 декабря 1991 года. «Я считал, что Горбачев обязан был вмешаться в историю, когда эти три …. под елкой разрушили державу. Обязан был вмешаться! Он за это получал зарплату. Я считал, что нет ему оправдания. Он знал о том, что это все надвигается, он знал, что будет, он боялся. Он надеялся, что они одумаются… Но он обязан был вмешаться, и я в этом глубоко убежден. Как? Это уже от Бога. Но мы бы сейчас не были бы отброшены на пятьдесят лет назад по всем параметрам – наука, культура, образование, по всем параметрам! Да, мы могли говорить о Ельцине все, что думаем о нем… И что, это цена разрушения такой страны?!» («Кулиса НГ», №7, 20 апреля 2001 года).

Думается, глубоко прав Лановой: никакие свобода и демократия не стоили для абсолютного большинства нашего народа утраты единого великого государства с тысячелетней историей и тех завоеванных столь большими жертвами базовых социальных гарантий, которые худо-бедно обеспечивал каждому из советских граждан прежний общественный строй.

Ссылки Горбачева на свое бессилие, его бесконечные заверения в приверженности исключительно мирным и демократическим средствам, нежелании проливать кровь и проч., и проч. – все это вряд ли можно принять всерьез. В конце концов, именно в той ситуации, которая сложилась в СССР с августа по декабрь 1991-го, президент и обязан был проявить в полном объеме все свои качества политического руководителя, чтобы защитить и спасти не столько свою власть, сколько оказавшую ему доверие страну. А если бы Советский Союз и в самом деле, как уже говорилось ранее, подвергся в тот период вооруженному нападению извне, Горбачев что, тоже ссылался бы на свое бессилие и желание избежать кровопролития? Целенаправленный развал страны, захват всех высот власти силами праволиберальной, агрессивно прозападной реакции были, на мой взгляд, вполне сопоставимы с вооруженной интервенцией противника извне. Эти действия требовали от президента принятия экстраординарных мер, обращения к народу с чем-то вроде лозунга «Отечество в опасности», а не скрупулезного соблюдения бессмысленных в такой экстремальной ситуации демократических норм. На кону оказалась судьба государства, судьба социализма, а Горбачев продолжал безумную игру в демократию и бескровную, ненасильственную политику. Я не юрист, мне сложно найти соответствующую правовую аргументацию, но как обычному гражданину мне представляется совершенно очевидным: Горбачев проявил не только полнейшую политическую импотенцию, но и нарушил Конституцию страны, которой присягал на верность как президент и верховный главнокомандующий, обязанный защищать ее от любого посягательства – агрессии извне и подрывной деятельности изнутри. В критический для Отечества момент он не смог сделать ничего и, фактически, изменил Родине и народу. Вместо хоть каких-то действий, могли бы оправдать его перед историей, он ограничился выторговыванием у Ельцина привилегий себе и своему фонду.

В разговоре с В. Фалиным в те дни Горбачев заметил: «Может быть, все еще как-то образуется, если потерпеть». «А чего, собственно, он ждал? Деятельность КПСС на территории Российской Федерации Б. Ельцин росчерком пера запретил. Сходное постигло партию в других республиках Союза. Не терпеть, а поскорее сбросить ставшие веригами обязанности генерального секретаря, примоститься к тем, кто занялся поношением и ощипыванием вчера казавшейся всесильной партии, — вот чем сам Горбачев занялся. Надеялся сойти за сверхоборотня и жертву, чтобы продлился его политический век? Кто знает, кто знает. Если М. Горбачева не заземлили унижения и разочарования после свержения с трона и он выставил на поругание свою кандидатуру на президентских выборах 1996 года, то почему бы пятью годами раньше ему не возводить воздушные замки? Звездная болезнь – недуг, к которому почти невозможно подобрать верное снадобье» (Фалин В. Конфликты в Кремле. Сумерки богов по-русски. М. 1999).

Так драматически и бездарно завершилась роковая для всех нас развилка 1985-1991 годов, а вместе с ней и весь советский период отечественной истории…

Приведу в этой связи еще одно свидетельство N: «Это может показаться парадоксальным, но, какими бы трагическими последствиями ни обернулось Беловежье, Ельцин там в известном смысле оказался для самого себя гораздо честнее, чем Горбачев. Он честно сказал себе: “Союз я не удержу. Я могу сделать только то, что могу. Да, это будет больно, да, это будет тяжело, но Россию мы все-таки сохраним”. А Михаил Сергеевич до последнего момента пытался угодить и вашим, и нашим. Все, что бы он ни делал, оборачивалось созданием новой реальности, с которой он просто не в состоянии был справиться.

В чем, на мой взгляд, различие между двумя этими деятелями? Ельцин, признаваясь себе, что он с чем-то не может справиться, делал только то, что может, и отсекал то, чего не может. А Горбачев ничего не делал, все отсекалось само по себе. А когда отсекается само, это сопровождается еще большими негативными последствиями, гораздо большей болью. Либо ты лечишь болезнь, прибегаешь к оперативному вмешательству и имеешь возможность сохранить жизнеспособной часть организма, либо не лечишь – и организм просто гниет. Вот при Горбачеве, к сожалению, в силу многих особенностей его управленческого стиля политический организм страны просто гнил».

Михаил Сергеевич явно не рассчитал свои силенки, согласившись встать во главе гигантского государства и, очевидно, представляя руководство им чем-то наподобие управления несколько увеличенным в размерах Ставропольским краем. Горбачеву было не по силам заставить давно дававший сбои советский экономический и общественный механизмы заработать более эффективно. И уж тем более не по его возможностям и способностям было реформировать этот механизм так, чтобы одновременно, во-первых, не растерять преимуществ социалистического базиса народного хозяйства и не затронуть жизненные интересы масс. А, во-вторых, сохранить и расширить, вероятно, главное и действительно реальное достижение Советской власти – социальные права людей труда, гарантированную им уверенность в завтрашнем дне.

Вместо этого он встал на путь пустых и разрушительных по последствиям импровизаций в экономической и политической сферах, подорвал и без того хрупкое равновесие, еще сохранявшееся в обществе, растратил весь свой первоначальный авторитет и кратковременный подъем народной энергии на громогласные, но, по существу, бессодержательные новации, имевшие целью создать видимость преобразовательной деятельности. Не располагая продуманной программой реформ, не сформулировав ни конечных целей своих действий, ни идеологической концепции впопыхах затеянной им перестройки, Горбачев обрек страну на глубочайший в ее послевоенной истории социально-экономический и политический кризис, а первоначально поверившие ему широкие народные массы — на чудовищное обнищание, утрату всяких идейно-политических ориентиров. По его вине была безнадежно ослаблена обороноспособность государства, потеряны все его союзники, подорван былой авторитет на международной арене…

Жизненно важно для страны, на мой взгляд, было проявить в ходе перестройки политическую волю и решительно выступить в защиту основополагающих – хотя и сильно дискредитированных сталинской моделью мобилизационной экономики – ценностей социализма, четко провести грань между наследием Октября, ленинского периода революции, с одной стороны, и сталинскими деформациями общества – с другой. Требовалось, поощряя и углубляя разоблачения сталинизма и сталинщины, показать бойцовский характер, приструнить начинавших терять чувство меры горлопанов при первых же – поначалу еще очень робких, «пробных» – попытках бросить тень на Ленина, отождествить ленинское и сталинское в нашей истории. Это же уму непостижимо: генсек правящей партии, постоянно объявлявшей себя ленинской, сам вечно клявшийся в верности ленинизму, ни разу не выступил с осуждением начавшихся в результате его молчания и пассивности нападок на Ленина, а значит, и на все социалистическое, что оставалось святыней для миллионов.

Это и вызвало дезориентацию и растерянность среди рядовых членов партии и большей части народа. А поднятая после публикации 13 марта 1988 года в «Советской России» печально знаменитой статьи Н. Андреевой мощная волна критики неосталинистов как главной угрозы перестройке переместила центр тяжести идеологической и политической борьбы исключительно на лево-консервативный фланг партии, ассоциировавшийся с именем Е. Лигачева. Правый же, неолиберально-западнический фланг, возглавлявшийся А.Н. Яковлевым, не только оказался полностью вне зоны критики и контроля, но и стал в глазах партийных и внепартийных масс отождествляться с собственно горбачевской линией. Этот фланг набирал силы, концентрировал в своих руках ведущие СМИ и готовился к переходу в решающее наступление. Не исключаю, что все это — в том числе и публикация в «Советской России» провокационной и крайне неумной статьи Н.Андреевой – представляло собой хорошо продуманную и тщательно спланированную операцию тех кругов, которые изначально ставили перед собой целью компрометацию и подрыв социализма, уничтожение Советского Союза. А потерявшие в этот период всякие идейно-политические ориентиры массы, к тому же доводимые до белого каления материальными трудностями, нехваткой продуктов питания (судя по всему, тоже искусственно создававшейся правыми, прокапиталистическими и прозападными силами), проявляли готовность поддержать кого угодно, кто пообещает им покончить с властью бездарного кремлевского правителя и навести хоть какой-то порядок в стране и в мозгах людей. Семена популистской демагогии Ельцина легли поэтому на благодатную почву. А дискредитация горбачевским руководством социалистической теории и практики привела к тому, что в критический момент никто на деле не выступил в защиту существовавшего семь с лишним десятилетий строя. Народ сам позволил обмануть себя лозунгами демократических и рыночных реформ, совершенно не задумываясь над тем, что за красивыми декларациями и клятвами Ельцина, Бурбулиса, Гайдара и компании скрываются планы элементарной реставрации буржуазных порядков, насаждения в стране капитализма.

Объективно деятельность Горбачева создавала благоприятные условия для нарастающей криминализации общества, распада Советского Союза, реванша сил буржуазной контрреволюции и утраты народом всего того, что было создано трудом и немыслимыми жертвами целых поколений наших соотечественников. Субъективно, скорее всего, не желая этого, он, проложил путь к власти самым ретроградным силам, установившим в России капиталистические, криминально-бюрократические порядки. Своей конечной политической судьбой Горбачев очень напоминает мне одного недотепу из русского фольклора. Тот залез на дерево, чтобы убрать мешавший ему сук, сел на него, спилил и вместе с ним грохнулся с большой высоты на землю. А, очнувшись, стал костерить всех направо и налево, обвиняя их в своем падении.

Кумир поколения «шестидесятников» поэт Е. Евтушенко после «августовской катастрофы» высказал то, что накипело у него в душе по адресу Горбачева: «Генсек кипятился на журналистов, грубовато обрывал запинающегося академика на трибуне, установил квоту на сто безвыборных “депутатов” от партии, включая себя самого, проявил нерешительность при резне в Сумгаите, проглядев момент, когда надо было применить силу, и молчаливо допускал применение силы в тех случаях, когда этого нужно было избегать, испугался общенародных выборов в президенты, окружил себя теми, кто в конце концов предал его» («Литературная газета», 30 сентября 1992 года). Но, думаю, никто до сих пор так точно не охарактеризовал сущность и масштабы личности и интеллекта Михаила Сергеевича, как человек огромного мужества и глубокой порядочности11, покойный академик В. Коптюг: «Либо он сознательно делает не то, что декларирует, либо “не ведает, что творит” из-за отсутствия дара аналитического прогноза» («Правда», 11 августа 1992 года).

Социальная демагогия Горбачева (чаще всего выливавшаяся в пустопорожнюю болтовню) и его природное лицедейство (переросшее в циничное лицемерие) длительное время вводили людей в заблуждение. Многие, вопреки всему, долгое время продолжали доверять Горбачеву и принимать навязывавшийся нам образ за сущность самого генсека-президента. На Горбачеве лежат ответственность и непростительная вина за то, что Россия, пережившая на протяжении ХХ века несколько катастрофических потрясений, к концу столетия вновь была обречена на национальную трагедию и в своем развитии оказалась отброшена на много десятилетий назад. Он может сколько угодно упиваться сегодня своими иллюзорными лаврами реформатора и свободолюбца, славой нобелевского лауреата, гордиться симпатиями, питаемыми к нему на Западе. Но наш народ, несмотря на все его милосердие, отходчивость и слабую историческую память, вряд ли когда-нибудь простит Горбачеву то, что он сотворил с нашим Отечеством.

Я не очень верю в подлинность того текста выступления Горбачева в Американском университете Турции (1999 год), который был опубликован почему-то только в словацкой газете «Usvit» (1999, №24) и приведен в книге Ю. Дроздова и В. Фартышева «Юрий Андропов и Владимир Путин. На пути к возрождению» (М., 2001). Никаких доказательств подлинности этого текста нет, как, впрочем, нет – во всяком случае, я не слышал об этом, — и опровержений с горбачевской стороны. А сказал он тогда в Турции якобы вот что: «Целью всей моей жизни было уничтожение коммунизма… Именно для достижения этой цели я использовал свое положение в партии и стране. Когда я лично познакомился с Западом, я понял, что не могу отступать от поставленной цели. А для ее достижения я должен был заменить все руководство КПСС и СССР, а также руководство во всех социалистических странах. Моим идеалом в то время был путь социал-демократических стран. Плановая экономика не позволяла реализовать потенциал, которым обладали народы социалистического лагеря… Мне удалось найти сподвижников в реализации этих целей. Среди них особое место занимают А. Яковлев и Э. Шеварднадзе, заслуги которых в нашем общем деле просто неоценимы».

Полагаю, что даже если приведенный текст подлинен, Горбачев здесь вновь, как и в большинстве других случаев, лукавит. Говоря о наличии некоего хитроумного, давно вынашивавшегося им плана подрыва существующего общественного строя, он скорее всего пытается тем самым закамуфлировать собственную никчемность как лидера партии и государства, хоть чем-то «разумным» оправдать свою неспособность руководителя, не сумевшего справиться с насущными проблемами великой страны и ставшего марионеткой в руках правых, неолиберальных кругов. Это, конечно, не может не возвышать его в глазах Запада, безмерно благодарного ему за его «подвиг». Но если приведенные слова Горбачева соответствуют действительности, то наши соотечественники, не утратившие еще в условиях нынешнего «капиталистического рая» чести, порядочности и любви к Отчизне, с полным основанием могут считать его одним из виновников страшной трагедии, постигшей Россию.

 

ГДЕ-ТО с 1989 года, но особенно интенсивно с лета и в виде настоящего обвала — осенью-зимой 1991-го шел процесс отхода людей от КПСС. Одни уходили, разочаровавшись в колеблющейся и невразумительной политике Горбачева, другие – поддавшись массовому антикоммунистическому психозу, усердно раздувавшемуся «демократами», третьи – публично сжигая партбилеты, спешили показать набиравшей силу новой власти, что всегда вынуждены были лишь изображать из себя коммунистов, а на самом деле всей душой давно уже с либералами, с «демократами», с Ельциным. Сколько же случайных людей, проходимцев, карьеристов оказалось к тому времени в рядах непомерно раздутой 19-миллионной партии! И как же сумело руководство этой партии обидеть и обмануть граждан страны и рядовых членов, что практически нигде на громадной советской территории не было зафиксировано сколько-нибудь массовых выступлений протеста против запрета КПСС и ее печатных изданий, в защиту социалистических завоеваний. Во всем этом «заслуга» партийных лидеров – от Сталина, оскопившего саму идею социализма и террором отучившего народ от самостоятельных действий, до Горбачева, окончательно дискредитировавшего и отрекшегося от всего, что вообще можно было назвать социализмом. Все они оказались «липовыми вождями», имевшими возможность властвовать, лишь опираясь на силу, на вездесущие когда-то спецслужбы.

Никто из партийно-государственного руководства на рубеже 80-90-х годов не нашел общего языка со своим народом, не сумел толково объяснить людям, какой курс перемен предлагает партия, что ждет страну впереди. Никто не оказался в состоянии поднять и повести за собой массы в самый ответственный, самый решающий для судьбы страны час. Поэтому естественно, что все они проиграли ловким болтунам и демагогам из числа «демократов», сумевших с помощью нагромождений лжи и фантастических обещаний если не завоевать симпатии и поддержку народа, то, по крайней мере, нейтрализовать и усыпить его бдительностью.

Можно во многом не соглашаться с А. Солженицыным, но следует отдать ему должное: порой извне он весьма точно подмечает те явления, которые обычному наблюдателю изнутри кажутся обыденными и рутинными. Вот как описывает он в книге «Россия в обвале» (М., 1998) процесс массового политического приспособленчества и откровенного предательства, ускоренной трансформации вчерашних лжекоммунистов в сегодняшних рьяных поборников капитализма: «…Почти мгновенно родилось множество, почти толпы, «демократов». Это множество тем более поражало, что среди верхушки новоявленных — различалось лишь 5-6 человек, которые прежде боролись против коммунистического режима. А остальные – взмыли в безопасное теперь небо из столичных кухонных посиделок – и это еще не худший вариант. Иные орлы новой демократии перепорхнули прямо по верхам из «Правды», из журнала «Коммунист», из коммунистических академий, из обкомов, а то – из ЦК КПСС. Из вчерашних политруков мы получили даже не просто демократов, а самых радикальных. Да некоторые и объясняли: “Мы находились на вершинах коммунистической власти только ради того, чтобы вместо нас тех постов не заняли худшие”. (Замечу в скобках, что насчет «Коммуниста» все верно. Не буду говорить о всех «трансформировавшихся», упомяну лишь об одном, самом ярком – ныне покойном О. Лацисе. Бывший член ЦК КПСС и первый зам. главного редактора нашего журнала, он, в конечном итоге, «дослужился» до поста зам. главного редактора финансировавшейся Б. Березовским газеты «Новые Известия»; потом, как уже говорилось, занимал такую же должность в прекратившем выпуск весной 2005 года «Русском курьере», а позднее перешел в «Московские новости», которая издавалась тогда на деньги сбежавшего из-под следствия в Израиль Л. Невзлина).

В целом об атмосфере, царившей тогда в стране, преимущественно – в Москве, печать писала тогда так: «Сейчас стоит лишь назвать себя демократом, ну еще прокричать что-либо на митинге насчет суверенитета, ну еще обругать ряд известных фамилий, и ты автоматически получаешь аванс общественного доверия» («Комсомольская правда», 27 марта 1991 года). Именно таким путем в стране вдруг объявилось великое множество убежденных «борцов против тоталитаризма» и поборников «свободы и демократии, попранной безбожными большевиками».

Среди моих знакомых тоже оказалось немало людей, внезапно перешедших на позиции воинствующего антикоммунизма, который мне, учитывая мой юношеский опыт, давно представлялся всего лишь «детской болезнью» неокрепшего политического сознания. Те, кто еще недавно казались столпами несгибаемой марксистско-ленинской ортодоксии, вдруг стали поливать свои прежние убеждения и идеалы такими помоями, что переплюнули даже видавших виды западных советологов. Было заметно, что по крайней мере трое из них – американские эксперты по советской истории профессора Алекс Рабинович и Роберт Такер и французский историк Жан Элленстейн, у которых я брал интервью, опубликованные в «Коммунисте/Свободной мысли», — с недоверием и плохо скрываемой брезгливостью относились к этим перевертышам. На Западе среди серьезных людей, тем более ученых, все-таки принято отстаивать свои убеждения, даже если они в данный момент значительной частью людей и считаются неверными, а не менять их в зависимости от политической конъюнктуры. До наших «трансформировавшихся» это почему-то не доходит. Очевидно, предоставляемые им в последнее время Западом возможности поездок, чтения лекций и особенно получения грантов они принимают за действительное признание их заслуг в «разоблачении тоталитарного режима». Может быть, такое признание и имеет место, но, скорее, со стороны западных властных структур и спецслужб, но отнюдь не научного сообщества.

Мотивы и причины идейной трансформации у всех были разные. Я был свидетелем перехода на «новые позиции» двух людей, совершенно разных по масштабу личности и интеллектуальным способностям. С одним из них, бывшим ректором, а ныне президентом РГГУ Ю. Афанасьевым, меня связывают совместная работа в редакции «Коммуниста» и сохранившиеся до сих пор добрые отношения. Что бы ни обрушивали на его голову наши профессиональные патриоты и защитники незыблемости идеологических догм, он вовсе не относится к числу тех перевертышей — конъюнктурщиков, которыми изобиловала на своем излете горбачевская перестройка. Я познакомился и сблизился с ним в 1983 году, будучи его замом в историческом отделе «Коммуниста». И он уже тогда, работая в теоретическом и политическом журнале ЦК партии, не очень-то скрывал – по крайней мере, от меня – своих антикоммунистических, антисоветских, антиленинских взглядов и суждений. Если я верно понял его рассказы, они сформировались у него задолго до начала перестройки, если не ошибаюсь – еще в 70-е годы, когда он стажировался в Сорбонне под началом крупнейшего специалиста по российской истории академика Элен Каррер д`Анкосс. Вернулся он тогда из Парижа в Москву, судя по всему, убежденным сторонником идей западного либерализма и демократии. Помню, как он иронизировал над передовыми и редакционными статьями, посвященными Ленину и Октябрьской революции, которые я готовил в «Коммунисте». Иронизировал, но как редактор отдела истории, то есть мой непосредственный начальник, подписывал их в печать. Иного тогда и быть не могло.

Для меня были и остаются неприемлемыми очень многие из тех позиций, которые он неизменно занимает и защищает. Но я с уважением отношусь к ним, поскольку знаю, что они вполне искренни и неконъюнктурны. Юрий Николаевич тоже, естественно, знает о моих взглядах. Такое различие не мешает, однако, нормальным отношениям и сотрудничеству. Мне довелось выступить редактором-составителем сборника «Другая война» (М., 1995), вышедшего в издательстве РГГУ под его общей редакцией. И, хотя в ходе работы мы вели ожесточенные споры по целому ряду острых вопросов истории Второй мировой войны, нам все же удалось достичь компромисса и представить в этой книге различные, порой прямо противоположные точки зрения и оценки. Несколько лет спустя он доверил мне редактирование своей монографии «Опасная Россия. Традиции самовластья сегодня» (М., 2001). Здесь он был автором, и я имел право, естественно, ограничиться лишь литературной правкой и предложениями о кое-каком сокращении текста, не разделяя многих оценок и выводов и не пытаясь их оспаривать.

Мировоззренческие расхождения не мешают мне придерживаться убеждения: Ю. Афанасьев – это действительно честный и порядочный человек, который в силу своего характера, склада ума и темперамента при любом режиме всегда будет диссидентом, искренне и бескомпромиссно борющимся в защиту своих идеалов, отвергающим грязные игры политиканов и противоречащие его взглядам сделки с властью. (Правда, передача – на вынужденно короткий срок — Афанасьевым ректорского кресла представителю нефтяного олигархического клана Л. Невзлину и породивший множество нелестных для него слухов уход на почетный пост главы Попечительского совета – а затем президента — РГГУ летом 2003 года несколько поколебали мою уверенность в верности всех своих прежних суждений об этом человеке). Как бы то ни было, он достаточно четко проявил лучшие свои качества в годы правления Ельцина, просто отойдя в сторону от тех, кто тогда вершил всеми делами в стране. А ведь будущие поколения, думаю, будут судить о порядочности и совестливости любого нашего современника именно по тому, как он вел себя в ельцинское лихолетье.

Совсем иное дело – такие люди, как занимавший в 80-е годы пост зам. начальника Главного политического управления Вооруженных Сил СССР, генерал-полковник Д. Волкогонов. Вскоре после моего прихода в «Коммунист» мне впервые поручили вести – то есть редактировать и готовить к печати — его статью. Ему, видимо, понравилось, как я работаю с его текстами, и в 1983-1986 годах через мои руки прошло несколько его материалов. Речь в них неизменно шла о необходимости непримиримой борьбы с происками американского империализма, разоблачались приемы психологической войны США и НАТО против СССР, возносилась хвала мужеству и доблести советских воинов, в том числе в Афганистане и других точках земного шара. В общем, совершенно типичные для военного политработника темы. Личного знакомства у нас долгое время не было, общались мы только по телефону, а материалы – кстати, из соседнего тогда с редакцией здания, расположенного на улице маршала Шапошникова, — приносил его помощник, ставший впоследствии моим хорошим другом.

Надо отдать должное генералу: он всегда великолепно чувствовал конъюнктуру, меняющиеся требования времени. Вот достаточно показательный пример. В 1983 году, после долгих проволочек, ГлавПУР разрешил публикацию нашумевшего впоследствии романа Ю. Полякова «Сто дней до приказа». «Но, — вспоминал много лет спустя автор, — тут встал один из замов начальника ГлавПУРа, который сказал, что он как коммунист и политработник категорически против, что эта вещь не имеет права на существование, и если вы будете настаивать, он пойдет в ЦК и т.д. Фамилия этого генерала была Волкогонов» («Книжное обозрение Ex libris НГ», 16 декабря 1999 года).

В сентябре 1986 года Волкогонов неожиданно пригласил меня к себе. В кабинете, который он занимал, когда-то, по его словам, сидел С. Буденный. Мне, человеку очень далекому от армии, впервые довелось тогда пожать руку столь высокопоставленному военному. Не знаю, почему он вдруг проникся ко мне доверием, но разговор почему-то начал с того, что обрушился с весьма нелицеприятной критикой в адрес высшего руководства страны (явно имелся в виду Горбачев), которое, ничего не смысля в военных вопросах, идет на неоправданные стратегические уступки Соединенным Штатам. Заключаемые с ними сделки, говорил Волкогонов, наносят непоправимый ущерб обороноспособности страны. «Все это закончится очень печально», — провидчески сказал он тогда.

Силы реакции, по его словам, могут в определенный момент вывести на улицы огромные массы дезориентированных людей. Резерв этих сил – совершенно бесконтрольно выпускаемые на волю психически больные люди. Их очень много в стране. Он назвал мне несколько имен, из которых запомнилась только ставшая впоследствии известной одна «супердемократическая» дама. Легко внушаемых людей с неустойчивой психикой немало и в армии, сказал Волкогонов. От них уже избавляются. В качестве примера назвал некоего Уражцева и какого-то офицера из Военно-политической академии им. Ленина. Вред они еще могут нанести огромный, добавил он. Уражцев, не раз потом приходивший в редакцию с жалобами на руководство Министерства обороны, которое комиссовало его и уволило из армии, действительно производил впечатление не вполне адекватного человека. Про других трудно сказать что-то определенное не могу, я не психиатр, а какие порядки нередко царили в психбольницах в доперестроечные времена, хорошо известно. Но последовавшие в 1990-1991 годах события заставляют думать, что генерал в своих прогнозах был недалек от истины.

После такого вступления Волкогонов перешел к вопросу, ради которого и позвал меня. Смысл его высказываний состоял в том, что в последнее время раздается очень много обвинений в адрес Сталина. На него сваливают все смертные грехи, а ведь в его деятельности были не только недостатки, но и достижения. «Пока не поздно, надо защитить Сталина», — эти его слова я навсегда зафиксировал в своей памяти12. Волкогонов сказал, что уже много лет собирает материалы для политической биографии Сталина, что он получил доступ, прежде всего, к военным архивам, и вскоре ему обещали открыть доступ к личному фонду Сталина в Центральном партийном архиве. У него уже готова значительная часть будущей книги о генералиссимусе, и он хотел бы предложить публикацию некоторых ее глав в «Коммунисте». Дело, по его словам, идет быстро, поскольку он обладает огромной работоспособностью: вечером, выпив стакан крепкого чая, за несколько часов может «выдать» печатный лист готового текста.

Я, естественно, поблагодарил его за это предложение и обещал дать быстрый ответ. Как полагается, в тот же день доложил о встрече своему главному редактору. И. Фролов к тому времени, видимо, уже был в какой-то мере осведомлен о далеко идущих идейно-политических задумках Горбачева, идущих вразрез с его официальными заявлениями. Поэтому он попросил еще раз вежливо поблагодарить «этого философа от генералов и генерала от философов», но сказать, что журнал воздержится от подобной публикации.

В течение последующих месяцев Волкогонов, видимо, почувствовав, какие новые ветры задули в обществе, радикально переделал книгу, полностью отказавшись от первоначального замысла. Через некоторое время в одном из «толстых» литературных журналов он начал публиковать первые главы этой книги под заглавием «Триумф и трагедия. Политический портрет И.В. Сталина». В 1989 году она вышла отдельным изданием, состоявшим из четырех частей. Это издание, кстати, отличается от второго, вышедшего несколько позднее в новой серии «Вожди» и отмеченного уже не антисталинизмом, а совершенно остервенелым антикоммунизмом. Эволюция взглядов Волкогонова оказалась невероятно стремительной: от «защиты Сталина» он очень быстро дошел до поистине омерзительной травли Ленина в своей одноименной книге из той же серии «Вожди» (М., 1994).

Последний раз мне довелось встретиться с Волкогоновым, ставшим уже к тому времени ельцинским вельможей, на презентации его книги «Троцкий» в пресс-центре МИДа на Зубовском бульваре (апрель 1992-го.) Он подарил мне свое сочинение с дарственной надписью, и мы расстались навсегда. Думаю, Волкогонов был очень обижен на появившуюся некоторое время спустя в нашем журнале пространную рецензию молодого историка Н. Дедкова («Свободная мысль», 1995, №1). В ней содержался детальный, очень обстоятельный и аргументированный анализ книги «Ленин», раскрыты допущенные автором многочисленные грубые фальсификации и подтасовки исторических фактов.

«Книга Волкогонова, — писал Дедков, — по сути дела, представляет собой длинный счет, выписанный Ленину историком, не особенно разборчивым в своей безнаказанности… Все то негативное, отталкивающее в советской истории, что только можно найти, собрано, подсчитано и вменено в вину Ленину… Крайний субъективизм и антиисторизм в отборе фактов и их интерпретации – все это лишает книгу какого-либо научного значения». Но именно такого рода книги, завершал статью автор, «весьма выгодны правящей верхушке».

В то время ни один другой орган печати не решался уже сказать что-либо подобное в адрес генерала, ставшего любимцем Ельцина. После смерти Волкогонова мы в журнале из этических соображений больше не возвращались к критическому разбору его произведений, хотя они, как типичное явление темного ельцинского времени, и заслуживали этого.

«Все ж Ты есть, Создатель, на небе. Долго терпишь, да больно бьешь». Эти слова бригадира Андрея Прокофьича Тюрина из солженицынского «Одного дня Ивана Денисовича», прочитанного мною сразу же после выхода в свет знаменитого ноябрьского номера «Нового мира» за 1962 год, на всю жизнь врезались в память. Не хотелось бы, конечно, говорить недоброе о покойном, но все же возьму грех на душу. Меня не покидает мысль, что сам Господь жестоко покарал отрекшегося от своего прошлого и прежних святынь генерал-полковника за то хотя бы, как тот обошелся с оклеветанным им Лениным. Поместив на обложке второго тома книги «Ленин» фотографию безнадежно больного, изможденного страданиями Владимира Ильича, Волкогонов, разумеется, никак не предполагал, какие страшные предсмертные муки ждут его самого. Его дочь в предисловии к посмертно изданной книге Волкогонова «Этюды о времени» (М., 1998) пишет, что «человек не в состоянии кривить душой перед своим смертным часом». Что ж, вполне вероятно, что, умирая в 1995-м, он задумался и пожалел о содеянном. Кто знает, может быть, ему даже приходила мысль о том, что на обложке его последней книги могла бы быть помещена и его собственная, искаженная раковыми страданиями фотография. Воплощающая в себе идею справедливости Высшая Сила не прощает гнусностей. Иуды во все эпохи неизменно плохо заканчивали свой жизненный путь.

 

ЗАВЕРШАЯ этот раздел, хотел бы привести развернутое суждение о перестройке и ее итогах одного из самых вдумчивых и глубоких политических аналитиков в современной России – бывшего главного редактора «Независимой газеты» (в период наивысшего ее и, увы, давно утраченного подъема), а ныне – ведущего телепрограммы «Что делать?» на канале «Культура» и шефа нового журнала «Политический класс» В. Третьякова. В дни юбилея перестройки он выступил с обширной и, как всегда, хорошо аргументированной статьей под заголовком «Где вы были 11 марта 1985 года? Тезисы о перестройке, или Вопросы, на которые мы так и не ответили» («Российская газета», 11 марта 2005 года).

Основные выводы, к которым приходит Третьяков и которые в целом разделяет автор этих строк, сводятся к следующему.

Пусть в неоптимальной и незаконченной форме, перестройка принесла обществу: демократизацию как таковую, во всех аспектах; возвращение института частной собственности; свободу слова; гласность, постепенно перешедшую в свободу печати; легальную оппозицию и фактическое завершение уголовного преследования как инакомыслящих, так и инакодействующих; отказ от догматики; свободу отправления религиозных культов; свободу политического выбора; свободу любого выбора, в том числе и свободу выступления против власти либо поддержки ее; альтернативные выборы; свободный парламент (настолько свободный, что фактически он сразу же стал отбирать власть у самого Горбачева); свободу самоопределения народов и целых стран; снятие угрозы глобальной ядерной войны и прямого военного конфликта между СССР и Западом.

Фундаментальный же порок перестройки как политики видится Третьякову в том, что «ее инициаторы и лидеры не имели ни ясно продуманного, ни четко формулированного, ни судя по всему, вообще никакого стратегического плана реформ. Более того, они не умели правильно спрогнозировать реакцию общества на свои действия, а, столкнувшись с этой реакцией, не смогли адекватно ее оценить и соответственно этой оценке скорректировать ход реформ. В результате перестроечные процессы вскоре приобрели прямо хаотичный характер, что в конечном итоге и привело к распаду СССР и смене формального лидера реформ».

Горбачев, пишет далее Третьяков, видимо, совершенно не предполагал, что Запад будет целенаправленно работать на развал СССР, а с определенного момента сделает ставку не на самого генсека, а на его главного оппонента, каковым весьма скоро стал Ельцин. Отсутствие же стратегии перестройки безусловно проявило себя и на международной арене. Политика Горбачева фундаментальным образом повлияла на дела в мире, изменила, причем в положительную сторону, судьбы десятков стран и народов, но привела к распаду СССР и крушению всей системы его союзнических отношений с другими странами, что, конечно же, не входило в планы генсека. Более того, Горбачев фактически свернул боевые действия Москвы в «холодной войне» с Западом, явно рассчитывая на адекватные шаги последнего, а этого не случилось. И в результате Запад выиграл эту войну по всем стратегическим направлениям.

«Инициировал перестройку (то есть, проще говоря, политическую демократизацию) лидер СССР, многие народы которого в конечном итоге от реформ более всего пострадали, русский политик, чьи действия вольно или невольно спровоцировали распад Большой России, лидер коммунистической партии, в результате перестройки потерявшей власть, престиж, собственную идеологию, лидер одной из двух супердержав, перестройкой убитой. То есть формально все признаки не только поражения, но катастрофического поражения, краха, глобальной (пусть полуглобальной) трагедии налицо.

[Выиграл] Запад, откровенно смаковавший провалы политики Горбачева, радовавшийся отступлению и ослаблению России, обманывавший в своих интересах СССР и Горбачева при каждом удобном случае, провоцировавший антироссийские, а порой и антирусские настроения, алчущий победы над ослабшим гигантом и методично добивавшийся победы в «холодной войне», которую Михаил Горбачев уже перестал вести».

В целом, автор статьи убежден, что, дав начало многим, а фактически всем позитивным тенденциям, действие которых мы наблюдаем до сих пор, перестройка как политика Горбачева и его команды в период с 1985 по 1991 год потерпела поражение. Бесспорен, по его словам, успех перестройки как политического начала перехода от идейного и государственного авторитаризма (не тоталитаризма, конечно). Но столь же бесспорно и ее тактическое и политическое поражение (перехват власти Ельциным одно из многих тому доказательств), а также поражение стратегическое.

И далее Третьяков по пунктам обосновывает этот свой основополагающий вывод.

«Во-первых, если иметь в виду то, что Горбачев (по сумме его выступлений и выступлений его ближайших соратников) видел целью перестройки формирование «социализма с человеческим лицом» (или гуманного демократического социализма), то эта цель не была достигнута.

Во-вторых, некоторые последствия (не буду употреблять слово «результаты») перестройки прямо противоположны целям, заявленным ее инициатором и лидером. Прежде всего здесь надо назвать распад СССР. Но не только.

В-третьих, Россия все-таки потерпела поражение в «холодной войне», а этого не мог планировать инициатор перестройки (между прочим, для «перестройки для страны и для всего мира»). Кроме того, Запад обманул Горбачева, а это тоже поражение.

В-четвертых, в результате перестройки мощь, вес и авторитет России в мире упали, а не возросли. Она стала более зависимой от внешних факторов, менее самодержавной (не в монархическом смысле этого слова).

В-пятых, Горбачев не только потерял власть, причем фактически с согласия народа, но и был свергнут. Его место занял не выбранный им преемник, а его прямой оппонент и конкурент, во многом усугубивший как раз негативные тенденции реформирования, хотя и не пресекший абстрактного курса на неконкретную и хаотическую демократию.

В-шестых, перестройка развивалась слишком хаотично, эклектично, последовательно непоследовательно, чтобы можно было говорить о какой-то стратегии как таковой. А раз не было стратегии, то и не могло быть ее успеха.

Наконец, в-седьмых, меру успеха или неуспеха стратегии перестройки (даже при всех превратностях проведения ее в жизнь) можно было бы оценить, если бы когда-либо и где-либо был изложен, пусть засекреченный, стратегический план перестройки, который сегодня можно было бы предъявить миру. Но такого плана нет».

Мнение одного из наиболее авторитетных политологов страны, каковым, несомненно, является В. Третьяков, можно считать приговором политическому курсу Горбачева, который, несмотря на все, и сегодня продолжает утверждать, что перестройка добилась успеха.

Весьма показательно отношение наших граждан к перестройке 20 лет спустя после ее начала. По оценкам ВЦИОМ, 61 процент россиян в марте 2005 года скорее отрицательно относились к преобразованиям, начатым Горбачевым. То есть страна до сих пор разделена на два лагеря. Почти 60 процентов опрошенных считали, что главный урок перестройки заключается в том, что страна должна идти своим путем и при этом 39 процентов полагают, что реформы надо было начинать с экономики, а не политики. 47 процентов отказали Горбачеву в доверии. Аналогичные опросы, проведенные в то же самое время Институтом комплексных социальных исследований РАН, показали, что 52 процента респондентов считают перестройку «экспериментом, обреченным на неудачу», а 44 процента – «незавершенным прорывом в будущее страны». Наконец, по данным опроса Института социологии РАН, 63 процента опрошенных оценили перестройку со знаком «минус». Из сопоставления этих данных можно легко сделать вывод о том, насколько российские граждане низко оценивают результаты правления Горбачева.

Но, кажется, и сам Михаил Сергеевич на склоне лет подошел наконец к долгожданному переосмыслению проводившегося им курса. Иначе трудно объяснить загадочную фразу, брошенную им в конце интервью, которое он дал программе «Время» (1-й телеканал) 13 марта 2005 года: «Окажись я в таком возрасте, как сейчас, черта с два я бы начал». Слава Богу, вроде бы помудрел. Вот только слишком поздно…

 

«ЯДРО Советского Союза можно было сохранить», — считает известный политолог В. Кувалдин. Совершенно с ним согласен. Но для этого нужно было вовремя идти на уступки прибалтам, проявить политическую волю в отношении событий в Киргизии, Карабахе, Сумгаите, Баку, опередить, предотвратить распространение сепаратистских настроений в союзных республиках, реализовать идею нового федерализма, на худой конец (и опять же вовремя) – соглашаться на конфедерацию. Невозможно было добиться всего этого чисто демократическими средствами, беззубыми призывами к компромиссам и консенсусам, нужно было применять и власть. Вероятно, кому-то на Западе это и не понравилось бы, а количество улыбок в адрес «дорогого Горби» сократилось, но народ, история оценили бы решительные меры как совершенно необходимые для защиты Союза и основ социализма, что, на мой взгляд, все же самое главное.

Крайне обостренно воспринимавший все происходившее вокруг него в конце 80-х годов писатель Вен. Ерофеев в одном из последних своих интервью выразил то, что смутно, на уровне инстинкта ощущали в то время многие наши соотечественники. «…Ничего хорошего в конце концов в России не произойдет. Все кругом находятся в ожидании чего-то скверного, постыдного, бессовестного. Почему — не знают… Что зачем – не поймут. Просто живут в ожидании очередного дьявольского паскудства» («Человек и природа», 1989, №10). Как в воду глядел знаток «русской души». Дьявольское паскудство воплотилось в «демократической революции» 1991 года – со всеми ее «скверными и постыдными» последствиями…

Вечером 25 декабря 1991 года Советский Союз прекратил свое существование. И – символический факт: рабочие В. Кузьмин и В. Архипкин, спускавшие в последний раз красный стяг нашей загубленной великой Отчизны, подняли тогда над Кремлем опозоренный за полвека до этого фашистским прихвостнем Власовым триколор, перевернув его вверх ногами… С тех пор все в России пошло наперекосяк.

Распад СССР привел к масштабной утрате территории, буквально в одну ночь статус Москвы как сверхдержавы в двухполярном мире оказался урезан до статуса борющейся за выживание региональной державы в однополярном мире. Около 25 миллионов этнических русских вдруг обнаружили, что проживают вне пределов своей родины. Прошло много лет, прежде чем лидер страны, президент России В. Путин, обращаясь 26 апреля 2005 года с Посланием к Федеральному Собранию РФ, впервые назвал вещи своими именами, признав, что «распад Советского Союза стал крупнейшей геополитической катастрофой столетия». И за это запоздалое признание очевидного факта был немедленно подвергнут грубым нападкам со стороны западных средств массовой информации и местных прозападных неолибералов. Еще бы! Ведь для Запада, как откровенно писал директор Московского центра Карнеги Э. Качинс, «крах СССР и конец холодной войны означал величайший геополитический триумф ХХ века» («Профиль», 9 мая 2005 года). А, как известно, что хорошо и «триумфально» для Запада, то прекрасно и для наших неолибералов, даже если речь идет о невиданном унижении и развале их собственной страны…

 

1 Должен заметить, что данная работа первоначально вообще задумывалась и несколько лет готовилась как книга наших диалогов с N. И хотя материалов было накоплено предостаточно, завершить ее пока не удалось. Остается надеяться, что в будущем все же удастся довести дело до конца и читатель получит возможность сравнить и оценить взгляды двух близких друг к другу людей, но все же придерживающихся разных – порой даже диаметрально противоположных - позиций.

2 В народной памяти, в общественном сознании самых широких масс он неизменно ассоциируется прежде всего с борьбой против пьянства. Те, кого у нас принято называть «простыми людьми», до сих пор именуют его «минеральным секретарем».

3 Очень примечательно замечание известного политолога О. Гаман-Голутвиной. Сравнивая отношение в народе к Ельцину и Горбачеву, она писала: «Одно из возможных объяснений устойчивости рейтинга Ельцина заключается в том, что на уровне массового сознания настоящий лидер — это тот, кто в критической ситуации не прочь «употребить силу». В координатах подобного типа сознания даже пристрастие к алкоголю — меньшее зло, чем роль «подкаблучника», каким воспринимался (согласно политпсихологическим исследованиям) М. Горбачев» («Свободная мысль-ХХI», 2005, №4).

4 Как выяснилось, я был не одинок. Наивных простаков, на первых порах поверивших Горбачеву, было, оказывается, немало. Как признавался в одном интервью известный кинорежиссер С. Соловьев, «на Горбачева я купился было всерьез. Когда он пришел, я подумал: “А может, сейчас и вправду удастся все по-человечески перекроить?” Я выступал где-то, писал какие-то статьи. Сейчас, конечно, даже смешно мне все это дело становится – ну как я мог уже почти седой и довольно много повидавший в жизни болван на такую ерунду купиться?» («АиФ», 2004, № 34).

5 Шеварднадзе, вспоминает В. Фалин, «не знал истории вопроса, что из чего следует. И не хотел знать. Вообще, он не был профессионалом в дипломатии. Вспомните декабриста Лунина, который говорил: “Политика – это такая же профессия, как врач”. И особенно внешняя политика» («Коммерсантъ Власть», 11 апреля 2005 года).

6 По словам Г. Корниенко, он еще в конце 1985 года, после встречи Горбачева с Рейганом в Женеве, пришел к выводу, что «это человек, который думает только о своей власти и будет все грести под себя. Горбачев, скажем, несколько лет публично отрицал, что он стремится стать президентом. А в действительности он нацелился на единоличную власть уже с самого начала» («Коммерсантъ Власть», 14 марта 2005 года).

7 В своих книгах и статьях А. Черняев находит множество аргументов, чтобы оправдать политический курс Горбачева, и это понятно: он долго был одним из ближайших – и, добавим, лучших — его советников и до сих пор трудится в «Горбачев-Фонде». В задачу автора не входит вступать в спор с уважаемым мною Анатолием Сергеевичем, но один из его тезисов все же хотелось бы подвергнуть сомнению. Не могу согласиться с утверждением Черняева, согласно которому Горбачев «нанес непоправимый удар “царистскому” комплексу в народном сознании, трансформировавшемуся после Революции в “вождизм”» («Свободная мысль-ХХI», 2005, №4). Увы, это не так. Новые иллюзии значительных масс народа в отношении личности и возможностей президента В. Путина показывают, что «царистский» комплекс продолжает существовать, что он фантастически живуч в нашей стране и не зависит от смены социального строя.

8 А.Н. Яковлев, критикуя задним числом вечные колебания и нерешительность Горбачева, признавал в одном интервью: для сохранения и укрепления власти ему нужно было принимать меры тогда, «когда Пуго, Крючков, Павлов и Язов выступили на Верховном Совете… Вот когда ему надо было всех четверых снять с работы. И никакого путча бы не было. И себя бы укрепил. А то ведь в это время его начали упрекать, что безвластие, “нет руки”. Рука-то тогда требовалась» («Коммерсантъ Власть», 28 февраля 2005 года). Увы, ни «руки», ни твердой воли не оказалось ни в тот момент, ни позже. И все это по сию пору объясняется Горбачевым своей приверженностью демократическим принципам, нежеланием применять силу, проливать кровь и т.п. На самом же деле, как мне кажется, он всегда старался делать все, чтобы предстать «чистеньким», «незапятнанным» перед лицом столь почитаемого им Запада.

9 Практически о том же говорит и А.Н. Яковлев. По его словам, когда делегация путчистов прилетела в Форос уговаривать Горбачева, ему надо было сесть в самолет и улететь в Москву. «Я спрашивал охранника, который предал тогда Горбачева: “Он мог бы улететь в Москву?” Тот ответил: “Кто мог ему помешать?” Все же понимали, что стрелять по самолету президента – это мировой скандал. Никакое правительство потом не оправдается. Горбачев остался. Почему – я тоже не знаю» («Коммерсантъ Власть», 28 февраля 2005 года).

10 Один из беловежских «подписантов», первый президент Украины Л. Кравчук, летом 2005 года вдруг опомнился и публично заявил: «Если бы я знал, что будет так, как сейчас, я бы не подписал Беловежского договора, я бы скорее себе руку отрезал» («МК», 6 июня 2005 года).

11 Кажется, только он — да еще А. Солженицын — отказались принять государственную награду из рук «разрушителя России» – Б. Ельцина.

12 Не исключено, что генерал, как на протяжении всей своей жизни, просто держал нос по ветру. Ведь незадолго до описываемой встречи (летом 1986 года) Горбачев поразил всех, заявив в интервью французской газете «L`Humanite»: «Сталинизм – понятие, придуманное противниками коммунизма, и широко используется для того, чтобы очернить Советский Союз и социализм в целом». С учетом всего последовавшего совершенно непонятно, что он хотел сказать и чего добиться этим заявлением…

Комментарии

Аватар пользователя chiara54

Да как-будто с Валерием Бушуевым в оценке роли Горбачева в перестроечный и постперестроечный периоды можно было бы и согласиться. Но нет ничего страшнее, как говорил Гете, деятельного невежества. Пожалуй это единственно правильный эпитет, который можно применить к Горбачеву.

Владимир Королёв

Аватар пользователя Сергей Корягин

Ничего не понял Валерий Бушуев из того, что произошло у нас в конце прошлого века. Произошла Великая освободительная революция.  Россия пошла в противоположную сторону - от рабства к свободе, от вражды с продвинутыми государствами к партнерству с ними. Горбачев начал "процесс", Ельцин продолжил. Оба - великие политики России. Свобода рождается трудно. И природа рождает болезненно.

Данный ресурс понравился. Как и во всём строительстве здесь нужна также http://arendakrana.tk аренда автокрана! С этим я вам смогу помочь. Цена практичная, качество выполнения работы на высоте. Автокран намного облегчит для вас работу. Не тратьте лишнее время на поиски.

Кравчука «вёл» Яковлев, Яковлев же и организовал его карьеру с самых низов, напрвалял, приезжал на «стояние памяти жертв голодомора», всякие покаяния, вводил в круги европейских элит. Есть хорошее телеинтервью Кравчука по этому поводу. Противостояние 3 и 5 управлений КГБ, это больше, чем Цинёва с Андроповым. Говорят, что это противостояние уходит корнями к расколу христианства и ещё глубже.