Вход на сайт

CAPTCHA
Этот вопрос задается для проверки того, не является ли обратная сторона программой-роботом (для предотвращения попыток автоматической регистрации).

Языки

Содержание

Последние комментарии

Счётчики

Рейтинг@Mail.ru

Вы здесь

ЕЛЬЦИНЩИНА И ЕЕ ПОСЛЕДСТВИЯ

Русский
Друзья «Альтернатив»: 
Разделы: 

Валерий БУШУЕВ

ЕЛЬЦИНЩИНА И ЕЕ ПОСЛЕДСТВИЯ

Глава из книги «Свет и тени: от Ленина до Путина.

Заметки о развилках и персонах российской истории».

М., «Культурная революция», 2006.

 

В начале 1992 года наши радикал-реформаторы пребывали в эйфории. Советский Союз был развален, социализм, казалось, повержен. Лидеры новой, демократической России излучали оптимизм и днями напролет с телеэкранов и газетных страниц уверяли, что с мрачным прошлым покончено и впереди страну ждет невиданный взлет, включение в семью цивилизованных наций и уровень жизни никак не ниже, чем в Швеции.

Никто и не думал раскрывать правду о том, что на самом деле замышляли дотоле никому не известные реформаторы: о намеченном уходе государства из экономики, передаче недр и промышленных объектов в частные руки, искусственном, форсированном формировании из числа новой, приближенной к власти «элиты» класса крупных собственников. И уж тем более никто из представителей еще только складывавшегося ельцинского режима ни словом не обмолвился о том, какие «сюрпризы» для народа таил намеченный ими курс. О неминуемом массовом обнищании и отказе от прежних социальных гарантий. О постепенной ликвидации бесплатного образования и медицины, перечеркивании всего советского периода истории и глумлении над целыми поколениями живших тогда людей. О возвращении — после более чем полувекового исчезновения – старых болезней, огромной массы бездомных и беспризорных. О надвигающейся гигантской волне преступности, коррупции и всепроникающей аморальности, о замаячивших на горизонте кровавых этнических конфликтах и войнах. Ничего не говорилось о реальной угрозе утраты былых позиций страны на международной арене, неизбежном ослаблении обороноспособности, развале армии и флота.

Никто вслух даже не упоминал об уже одобренных новыми лидерами планах реставрации в стране капитализма в его самой неприглядной первоначальной форме. Пришедшие к власти силы, обслуживающие их интересы СМИ рассуждали в основном о чудодейственной силе «невидимой руки» рынка, о торжестве демократии и свободы, о тех заманчивых перспективах, которые – после «непродолжительных трудностей» переходного периода – ждут Россию и ее народ уже через несколько месяцев после начала реформ.

А сам народ, находившийся в состоянии апатии и вялости после бурных потрясений 1989-1991 годов, безучастно наблюдал за тем, что творят новые

правители страны. Глубинная суть и неизбежные последствия развала СССР еще не были осмыслены подавляющим большинством людей. Многие полагали, что изменилось лишь название прежнего государства, а все остальное останется по-прежнему. Для этого были все основания: ведь «беловежская троица» клятвенно обещала сохранение в СНГ единой армии, валюты, экономики, отсутствие границ… У людей сохранялась еще наивная вера в способность Б. Ельцина и его команды улучшить жизнь в стране. Устранение с политической арены безнадежно утратившего доверие М. Горбачева молчаливо одобрялось народом, и почти никому еще не приходило в голову, что вместе с ним в небытие уходит и великое государство, общая Родина почти трех сотен миллионов людей, а заодно и казавшиеся вечными и незыблемыми социальные завоевания прежнего строя.

В первые январские дни 1992-го принявший на себя бразды управления экономикой гигантской страны Е. Гайдар, никогда до этого никем и ничем всерьез не руководивший (если не считать отдела экономики из трех человек в журнале «Коммунист» и аналогичного отдела в «Правде»), утверждал: «К июлю мы будем иметь стабилизационный фонд для поддержания стабильного курса рубля». О судьбе этого фонда остается только догадываться, а рубль вскоре подешевел по сравнению с долларом в 4 раза. Был сверстан первый за многие годы профицитный госбюджет. Инфляция похоронила его через три месяца, хотя Гайдар всерьез обещал к декабрю снижение темпов до 10 процентов.

Тогда же, в январе 1992 года, вышло постановление о переходе на свободные рыночные цены. Но к нему дополнительно выпустили указ, ограничивающий рост цен: хлеб, молоко, мясо не должны были подорожать больше, чем в три раза, бензин – в четыре, транспорт – в два, а электричество продавать следовало не дороже 8-12 копеек за киловатт. На деле к концу года цены в среднем выросли в 26 раз, а хлеб подорожал в 43 раза. В целом за период 1992-1996 годов индекс потребительских цен вырос в 2177 раз!

Былая эйфория быстро улетучивалась, а столкнувшийся с новой и крайне жестокой рыночной реальностью народ стал все яснее осознавать, до какой степени был обманут глашатаями «демократической, рыночной революции». Ненависть к правительству Гайдара готова была выплеснуться на улицы1. Когда те, кому выпала доля пережить то время, вспоминают о нем, в их памяти всплывает картина безграничного, бескрайнего либерализма – всеобщие хаос и анархия, массы людей, бросившихся на улицы продавать все, что у них есть под рукой, чтобы хоть как-то прокормиться, трескучая демагогия власти о «невидимой руке» рынка, которая, мол, одна только способна спасти страну, и быстрое формирование класса крупных собственников. Ничего, кроме неслыханной нестабильности и почти физически ощущаемого страха за завтрашний день, на память и не приходит.

Но, как скоро выяснилось, то было лишь начало. За гайдаровским отпуском цен и лишением народа всех его сбережений последовали новые свершения реформаторов: растаптывание действовавшей Конституции, ставшей результатом подъема масс конца 1980-х — начала 1990-х годов, и замена ее новой, по сути своей монархической; расстрел парламента, мешавшего осуществлению грандиозных замыслов по разграблению госсобственности, разжигавшей аппетиты новых правителей и их окружения. А потом начались и сами реформы: захват горсткой лиц, оказавшихся поблизости от власти, национальных ресурсов, по праву принадлежавших всему народу, и созданных руками этого народа заводов, шахт, портов, нефтепромыслов. Ясно, что ни одна из таких «реформ» ни к чему бы не привела, если бы коррумпированный госаппарат сам не участвовал в этом «хапке» и сознательно не закрывал глаза на хорошо налаженные каналы перекачки капиталов за границу. Чисто российским «ноу-хау» стало присвоение общенародной собственности с помощью так называемых залоговых аукционов. Скрупулезное расследование, проведенное аудиторами Счетной палаты РФ, признало практически все эти аукционы «притворными сделками»: собственность «покупалась» не за счет средств их участников, а за счет денег, которые Минфин, то есть государство, само передавало специально отобранным банкам, — то есть бесплатно.

Показатель масштабов «большого хапка» и ущербности навязанной нам экономической модели – невероятно низкие доходы, полученные государством от приватизации «по-чубайсовски». В несопоставимой с нами по объемам экономики Польше доходы от приватизации за 1991-2002 годы составили около 18 миллиардов долларов. А в гигантской России приватизация, по признанию главы Счетной палаты С. Степашина, принесла казне всего 9,7 миллиарда долларов; 150 тысяч предприятий были отданы за бесценок («МК», 20 мая 2004 года). По оценке той же Счетной палаты, «социальная эффективность приватизации оказалась крайне низкой, а принципы равенства граждан и учет интересов и прав всех слоев населения не были соблюдены… Речь в докладе СП идет главным образом о залоговых аукционах. Авторы документа перечислили компании, правила перехода которых в частную собственность кажутся им сомнительными. Названы: ТНК, «Сибнефть», СИДАНКО, ЮКОС, «Славнефть» и некоторые другие. “В 12 аукционах, — утверждают эксперты, — сумма кредита существенно превысила начальную цену. В остальных случаях начальная цена была превышена чисто символически”» («Независимая газета», 1 декабря 2004 года). Осуществив «чубайсовский» вариант приватизации, страна потеряла фундаментальные базовые отрасли экономики. В результате две трети ее богатств стали достоянием 6 процентов населения. По оценкам некоторых экспертов, во время Великой Отечественной войны Россия потеряла 2 триллиона 700 миллионов золотых рублей. А в начале 90-х годов, когда шло разграбление нашей страны реформаторами, — 5 триллионов золотых рублей (см. «АиФ», 2005, №19).

На парламентских выборах 2003 года российский электорат фактически полностью отказал в поддержке радикал-реформаторам, дав тем самым и оценку итогам их деятельности2. Тем не менее группировка, которой наш ироничный народ дал коллективное прозвище «Зураб Грефович Кудрин», продолжает контролировать важнейшие направления экономической деятельности правительства и проводить в жизнь отвергаемый большинством населения курс. Начатые чуть полтора десятилетия назад реформы, отвечающие интересам кого угодно, но только не широких слоев российского народа, завершаются сегодня устранением последних остатков того, что почти чудом сохранилось от прежних социалистических порядков.

 

БЫЛО БЫ, конечно, ошибкой закрывать глаза на множество перемен, происшедших за минувшие годы в нашей жизни. Нет больше всевластья партийных бонз, навязывавших народу не только давным-давно обанкротившийся экономический курс, но и свои представления о том, что люди должны читать, слушать по радио и смотреть по телевидению, во что верить и что ненавидеть. Правда, в последнее время утраченную КПСС нишу все активнее занимают чиновники и приспособленцы, поспешившие присосаться к очередной «партии власти» — «Единой России», и никто доподлинно не представляет себе еще, как она поведет себя в дальнейшем, прибрав к рукам все властные рычаги3.

Нет больше прежнего контроля над личностью, над тем, как человек живет, с кем встречается, о чем говорит и думает. Но на смену ему пришло полнейшее равнодушие власти к человеку, к тому, какими путями он несметно разбогател или, наоборот, на какие жалкие гроши он выживает. Никого не волнуют не только анекдоты, за которые в не столь далекие времена можно было схлопотать срок, но и потоки публикуемых в прессе разоблачительных материалов о пороках современной жизни и темных делишках чиновников и олигархов. Впрочем, не могут не настораживать и явления последнего времени, свидетельствующие о возрождении элементов цензуры в подконтрольных властям СМИ: писатель-сатирик М. Задорнов, например, поведал недавно, что из его сатирических программ государственное телевидение вырезает целые куски, а «искусствоведы в штатском» настоятельно рекомендуют не произносить со сцены определенных, всем известных имен.

Ушли в прошлое пустые прилавки продуктовых и промтоварных магазинов. Диковатое для подрастающих поколений слово «дефицит» известно им только из старых кинокартин. Но за пределами Москвы подавляющее большинство наших соотечественников могут позволить себе купить в этих магазинах лишь самое необходимое. А простой показ по телевидению ассортимента и запредельных цен в столичных бутиках и сцен из «светской жизни» купающейся в роскоши «элиты» вызывает у миллионов людей возмущение, граничащее с угрозой социального взрыва.

Перестал быть проблемой выезд за границу, прежде сопряженный с унизительными собеседованиями со старыми маразматиками из выездных комиссий райкомов и горкомов и получением кучи всевозможных справок и характеристик о «политической грамотности и моральной устойчивости». Но и сейчас такие поездки остаются недосягаемой мечтой для огромного большинства наших соотечественников, едва сводящих концы с концами куцых семейных бюджетов (по подсчетам туристических агентств, возможность выезжать за границу есть не более чем у 10 процентов российских граждан). И в то же время ни для кого не секрет, какие необозримые возможности открыла свобода выезда для деятельности далеко не самых законопослушных граждан и перекачки за границу столь необходимых стране капиталов.

За всеми этими, как и многими другими переменами, стоят усилия радикал-реформаторов, столько лет определяющих социально-экономический курс страны. Итоги их усилий просто поражают воображение… После безумного намерения передать в частные руки российские леса и даже некоторые предприятия оборонного комплекса скоро, кажется, останется приватизировать только воздух, которым мы дышим, а на надежном обеспечении национальной безопасности придется поставить крест. Шаг за шагом осуществляются фактическая ликвидация бесплатного здравоохранения4 и образования; пенсионная реформа, не дающая никаких гарантий российским гражданам на обеспеченную старость; жилищная реформа, лишающая значительную часть народа надежд на получение жилья; монетизация льгот, которая таит серьезную угрозу самым незащищенным категориям населения5. 18 миллионов российских граждан все еще называют основным источником существования личное подсобное хозяйство. В буквальном смысле этого слова вымирает русское село. Тысячи и тысячи гектаров пахотной земли заросли бурьяном. Повсюду, особенно в областях Центральной России, можно видеть брошенную, проржавевшую сельхозтехнику, полуразвалившиеся фермы, больницы и школы. И на фоне всеобщего запустения и упадка – массы отчаявшихся, частично уже опустившихся, спившихся людей, полностью забытых как местными, так и федеральными властями. За менее чем полтора десятилетия с карты России исчезли 11 тысяч деревень. Еще 13 тысяч — почти каждая десятая — остались без жителей. Они только числятся. Статистика бесстрастно свидетельствует: в России каждый день вымирает по 2 деревни… Неудержимо растут тарифы на ЖКХ и электроэнергию, цены на газ и бензин (последние достигли уже американского и вскоре доберутся до еще более высокого европейского уровня — и это при наших-то средних доходах!), стройматериалы и товары народного потребления; дорожают железнодорожные перевозки; введена надувательская автогражданка. Вынашиваются планы увеличения пенсионного возраста (и это — при крайне низкой средней продолжительности жизни российского гражданина)…

 

ПРОТИВОСТОЯНИЕ различных политических сил, нараставшее в течение всего 1992 года и первых двух третей следующего, достигло точки кипения в сентябре-октябре 1993-го. Это была настоящая кульминация той исторической развилки, перед которой страна пребывала с августа 1991-го. События тех дней буквально по минутам разобраны и проанализированы множеством авторов. Поэтому хотел бы ограничиться оценкой этой явно искусственно созданной трагедии одним из тех людей, которые первоначально были близки к Ельцину, вместе с ними добивались устранения Горбачева и проведения в стране демократических реформ, а потом, разобравшись в природе ельцинского режима и сути личности самого первого российского президента, решительно порвали с ним. Вот что пишет о тех кровавых днях экс-президент РГГУ, академик РАЕН Ю. Афанасьев:

«У Ельцина хватило мужества сделать тот окончательный выбор в пользу силового варианта, на который так и не решился Горбачев. Отсюда – расстрел Белого дома. Можно отвлечься от предположения о том, а что случилось бы, победи Хасбулатов и Руцкой: скорее всего, было бы то же самое, если не хуже. Неминуемо произошел бы новый передел собственности, а с ним приблизилась бы возможность гражданской войны. Сегодня гораздо важнее отчетливо понять, какой вектор развития России задал октябрь 1993 года. Именно тогда отчетливо вырисовался тот вектор, который был направлен на силовой способ решения общенациональных проблем. Это было самым существенным в октябрьской трагедии.

Между тем, как в 1991-м, так и в 1993 году существовала историческая развилка. Разделение властей между президентом Ельциным и Верховным советом было чревато перманентным конфликтом. Причем этот конфликт выстраивался, фактически, в соответствии с устаревшей конституцией – конституцией союзной республики РСФСР, которая входила в состав государства, прекратившего свое существование. Без решения данной дилеммы невозможно было двигаться вперед. Ельцин избрал силовой вариант, но были возможности и другого, не силового решения. Первая: объявить и провести одновременно всеобщие выборы президента и Верховного совета России. Вторая: созвать Учредительное собрание, на котором урегулируются все вопросы, связанные с формированием новой государственности. Так, на основе общественного права и легитимности, можно было справиться с первопроблемой государственного устройства России.

В который раз в истории России (вспомним хотя бы разгон Учредительного собрания большевиками) была упущена возможность включить в государственное строительство созидательную силу общественного согласия. Зачем договариваться, если можно выхолостить, разогнать, уничтожить… В 1993 году за Россию сделали окончательный выбор в сторону силового решения общенациональных проблем. Историческое значение октября 1993-го в плане торжества идеи тоталитарного государства, к которому Россия сейчас идет на все парах, явно недооценено.

Но имела место еще и развилка иного рода. Выше речь шла о сущностном решении вопроса о государственном устройстве России: Учредительное собрание и/или одновременные выборы президента и парламента. Даже если отвлечься от этих возможностей, то нельзя не учитывать то фундаментальное обстоятельство, что и в этом случае оставался свободным путь выхода из кризиса без крови, без расстрела танками Белого дома…

На более чем десятилетнем отстоянии очевидно, что здесь имели место не ошибка или просчет властей; это была провокация. Провокация на силовой вариант. Предпринималось все, чтобы довести сидельцев Белого до «белой горячки»; радио и телевидение показывали их как людей, лишившихся рассудка, давали в эфир их мат, вопли Руцкого: «Идите на Кремль!» И когда наши СМИ вколотили в сознание россиян эти остервенелые лица, этот образ нелюдей, тогда была параллельно обеспечена психологическая составляющая силового варианта: «Вы, мол, сами видите, что к ним невозможно относиться по-человечески». Общество подготовили к тому, что в Белом доме собрались выродки и что по ним надо пальнуть из танков» («Свободная мысль-ХХI», 2005, №1).

Итак, расстрел парламента, кровопролитие — позади, обстановка в Москве нормализована, а в других городах вообще ничего серьезного в этот период не происходило. Принимается решение о завершении работы над проектом новой Конституции – «под Бориса Николаевича». Это тоже знаковое событие, составная часть той развилки, которая во многом до сих пор определяет всю жизнь российского общества. Огромный интерес представляет вопрос, кто же, в конечном счете, делал последнюю правку того текста Конституции, который в декабре был вынесен на референдум? На этот счет тоже высказано немало мнений. Здесь уместно привести свидетельство N, имевшего возможность следить за развитием событий непосредственно «у подножия власти».

«Правку текста Конституции вносили в Кремле. Вице-премьером тогда был Шахрай, и он принимал самое активное участие в этой работе. Естественно, правку показывали премьер-министру, но не думаю, что на заключительной стадии он принимал какое-то активное участие в этом деле. Правка — дело очень узкого круга лиц. Ее в основном вели несколько юристов под патронажем С. Филатова. Окончательная правка вносилась в последнюю ночь, чуть ли не в последнюю минуту. Так тогда говорили, хотя вполне вероятно, что это лишь легенда…

Незадолго до разгона парламента проходили переговоры с лидерами субъектов Федерации, на которых обсуждался вопрос о создании Союза республик. Лидерам субъектов Федерации, которые давно добивались этого, было обещано, что они получат такой Союз взамен политической поддержки действий президента. Премьер вел с ними переговоры, фактически покупая политическую элиту разного рода преференциями и льготами. В итоге лидеры субъектов быстренько отреклись от парламента и оказали поддержку Ельцину. Во время октябрьских событий Р. Аушев и К. Илюмжинов в качестве парламентеров даже ходили в Белый дом вести переговоры.

Но на следующее же утро после расстрела парламента вдохновлявшая руководителей субъектов Федерации идея создания Союза республик была отброшена. Премьер-министру буквально за 20 минут до открытия встречи с этими лидерами сообщили, что президент перечеркнул все свои обещания, и Черномырдину пришлось на ходу перестраивать свое выступление, что-то придумывать. Для региональных элит это было очень существенно: они рассчитывали на свое участие в формировании политического органа вроде Совета глав республик или нынешнего Госсовета, а может быть, даже сегодняшнего Президиума Госсовета для самых избранных. Но для Ельцина и его ближайшего окружения это было уже неприемлемо, поскольку пришлось бы перекраивать положения к тому времени уже почти готовой Конституции. Поэтому идею создания Союза республик использовали в качестве крючка, на который попались руководители регионов, а потом ее за ненадобностью отбросили. На мой взгляд, это очень показательная иллюстрация той логики действий, которой придерживалась власть в ходе осеннего кризиса 1993 года».

Имеется и другое свидетельство о выработке окончательного варианта Конституции, по которой мы живем и поныне. В «Журнале российского права» (2000, №9) было опубликовано последнее в его жизни интервью А. Собчака. В нем есть ряд очень интересных моментов, по-новому высвечивающих завершающий этап работы над текстом Основного Закона. В частности, он указал вот на что: «… Скажу больше. Ряд положений Конституции появился в результате происков особо приближенных к президенту Ельцину и не очень грамотных в конституционном строительстве лиц. Не буду сейчас называть эти фамилии. Они достаточно известны…». И дальше Собчак останавливался на том, с чем именно он не согласен в тексте Конституции,- с включением прокуратуры в судебную власть, положением о несменяемости судей, вопросами, связанными с федеральным устройством России. Он настаивал на обязательном вынесении на рассмотрение обеих палат Федерального Собрания решения об использовании армии при возникновении любых конфликтов и т.д. «Получается, — не скрывая возмущения, продолжал Собчак, — что президент может действовать вообще бесконтрольно, обходиться без выборных конституционных органов. А это приводит только к произволу». «Содержание ряда статей, — по словам Собчака, — менялось буквально в последний момент, причем произвольно. Вопреки тем формулировкам, которые вырабатывались Конституционным совещанием, я готов был отстаивать свою позицию, но, к сожалению, проект Конституции РФ был подписан и опубликован в первых числах ноября. За месяц до референдума ничего изменить было нельзя».

Создается впечатление, что фактически с Конституцией получилось то же, что в свое время и с Программой КПСС, принятой на ХХII съезде. Проект Программы был разработан большой группой ученых, причем разработан четко, умно, ответственно. Но потом по нему прошелся красным карандашом сам Никита Сергеевич и вписал разного рода благоглупости, вроде того, что «нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме», сдуру определив даже срок его наступления – 1980 год. У меня такое ощущение, что кто-то из очень близких и доверенных лиц Ельцина – я сомневаюсь, что это был он сам, — в последний момент основательно поправил тот текст Конституции, который разрабатывался действительно профессионально и глубоко.

Можно чем угодно мотивировать и оправдывать происходившее в стране (а если быть точными – в Москве) в сентябре-октябре 1993 года, но, видимо, не надо быть профессиональным юристом, чтобы охарактеризовать действия Ельцина как стопроцентный государственный переворот. Как бы ни превозносили Бориса Николаевича сервильные СМИ в годы его правления и как бы ни старались они обелить его впоследствии, он никогда, в том числе и после смерти, не смоет с себя позор фактического мятежника и узурпатора власти, растоптавшего совсем юную российскую демократию и залившего кровью московскую землю. Пройдут десятилетия и века, а Ельцин, думаю, останется в памяти потомков не как самозваный демократ и реформатор, а как человек, расстрелявший собственный парламент. И ничего тут не изменишь. То же, кстати говоря, касается и деятельности правительства. Можно придумывать сколько угодно оправданий его действий, вспоминать о его заслугах, но факт все равно остается фактом: правительство оказалось коллективным соучастником государственного преступления. Весьма неприглядной была и позиция Русской правослапвной церкви. Как верно замечает Ст. Говорухин, «все началось с 1993 года… Я не понимаю, почему в октябре 1993 года Патриарх не вышел с иконой перед Белым домом и не остановил кровопролитие! Эта история еще долго будет нам аукаться. Если можно расстрелять парламент, то тогда все дозволено» («НГ Религии», 1 июня 2005 года).

Тогдашний (и нынешний) глава Конституционного суда В. Зорькин был юридически абсолютно корректен, признав президентский указ №1400 и последующие действия Ельцина неконституционными. Это создало правовую базу для отстранения Ельцина и провозглашения вице-президента Руцкого законным президентом России. С точки зрения здравого смысла всем, кого я знал, это казалось совершенно справедливым и нормальным, хотя, повторяю, к самому Руцкому мало кто проявлял теплые чувства – прежде всего, из-за непомерных амбиций, солдафонской прямолинейности, идейной невнятицы и политических шараханий.

Очевидно, что в данном случае интересы большинства основных групп влияния в стране – и ельцинской администрации, и правительства, и неолибералов – совпали. Всем им жизненно необходимо было избавиться от старой Конституции и последних остатков прежнего общественного строя, воплощенного в Верховном Совете. Расправа с парламентом – причем любым доступным способом — должна была расчистить путь для укрепления новой, буржуазной власти и незамедлительного проведения радикальных реформ, в первую очередь – перераспределения государственной собственности, формирования на ее основе крупного частного капитала. Это был главный и единственный мотив, которым власть руководствовалась и при проведении апрельского референдума, и при октябрьском разгоне парламента, и при разработке и протаскивании в декабре новой Конституции. Более того, переворот, как известно, затевался еще весной, и его с трудом удалось тогда избежать.

Я с тяжелыми чувствами вспоминаю те осенние события. Мой сын, тогда еще студент МГУ, в качестве случайного зрителя оказался свидетелем того, что в действительности происходило у телецентра в Останкине, под пулями бежал оттуда в сторону ВДНХ и буквально чудом остался в живых. Его рассказ, как и опубликованные позднее воспоминания множества других очевидцев событий тех дней, давно заставили меня прийти к заключению, что все происходившее в конце сентября – первых числа октября 1993 года стало результатом хорошо продуманной и блестяще проведенной провокации, в которой, скорее всего, активное участие приняли и зарубежные спецслужбы.

Каждую годовщину трагедии 3-4 октября в печати появляются все новые подтверждения того, какие грязные, преступные методы использовала власть, готовясь к расправе над парламентом. Постепенно в полном объеме вырисовывается вся страшная картина тех дней. До сих пор никто не может толком объяснить, почему, скажем, объектом «нападения» людей из Белого дома стал именно телецентр, а, например, не совершенно открытые, почти никем по-настоящему не защищавшиеся в те часы Кремль и здание министерства обороны на улице Фрунзе (ныне – Знаменка). Ведь до них от Белого дома было рукой подать, да и стратегическое значение этих объектов несопоставимо с останкинским.

Думаю, не ошибусь, если скажу, что кто-то очень умело контролировал и направлял действия обеих сторон. Впрочем, обо всем этом очень подробно и убедительно написано «по горячим следам» в работе «Провокация» (М., 1993) социолога и публициста А. Тарасова и в обильно документированном исследовании «93. Октябрь. Москва. Хроника текущих событий» (М., 1993), подготовленном под редакцией Г. Павловского, в то время возглавлявшего журнал «Век ХХ и мир» и еще находившегося в оппозиции к власти.

Историк М. Гефтер, очень болезненно переживший трегедию 3-4 октября и в знак протеста вышедший в ноябре из Президентского совета, стараясь определить подоплеку тех страшных дней, тоже вполне допускал мысль, не была ли это «преднамеренная провокация – этот сообщающийся сосуд, заставляющий вспомнить о 9 января [1905 года], о Георгии Гапоне, а за ним – шеренгу лиц от обер-полицмейстера до персонажей куда более сиятельных?» («93. Октябрь. Москва. Хроника текущих событий»). А незадолго до своей кончины записал в дневник поистине вещие слова: [c событиями в Чечне] «пришла расплата за кровь 3-4 октября. Все, кто тогда перешагнул кровь, — соучастники всех нынешних и предстоящих преступлений» («Общая газета», 2000, №11).

С демократией в том ее виде, в каком она постепенно становилась реальностью нашей страны с конца 80-х годов, осенью 1993 года всем нам пришлось распрощаться. Новая Конституция создала, по сути дела, «управляемую демократию» во главе с выборным монархом-президентом, отныне обладавшим неограниченной властью, практически ни перед кем не ответственным, а в последние годы ставшим к тому же и неподсудным, как истинный самодержец. «Царистская модель», о которой говорилось выше, вернулась в нашу политическую жизнь почти в полном объеме. Особенно возмутительна и абсолютно несовместима с элементарными представлениями о демократии дарованная Ельцину – да еще и членам его семьи — неподсудность. Потому что уж кто-кто, а он в большей степени, чем все остальные, заслуживает того, чтобы оказаться на скамье подсудимых, предстать перед судом народа за всё совершенное им в 1991-1993 годах. Вся последующая политика ельцинского режима только усугубляет его вину за расчленение Союза, за бездарно проводившиеся, дотла разорившие страну и народ реформы и за трагический, кровавый 1993 год. У Ельцина нет и не будет возможности, подобно Фиделю Кастро, представшему перед судом за участие в 1953 году в штурме казармы Монкада, сказать: «La historia me absolvera» («История меня оправдает»). Борису Николаевичу надеяться не на что: его история не оправдает никогда.

Я разделяю позицию В. Баранца, который писал в книге «Генштаб без тайн» (М., 1999): «…Суд Совести еще впереди. Он обязательно будет. Он нужен всем нам – стрелявшим по взбунтовавшимся белодомовцам или с разинутым ртом наблюдавшим побоище со стороны… Такое озверение власти никогда не должно повториться. Ельцинский режим канет в Лету «родовыми пятнами» засохшей человеческой крови, как уродливое недоразумение отечественной истории».

Расстрел Белого дома не привел к ускорению того, ради чего и затевался кровавый государственный переворот, а именно — к ускорению неолиберальных реформ. Наоборот, они в тот период заглохли. А фактически расправа над парламентом и оппозицией легализовала насилие и беззаконие в стране, нанесла сокрушительный удар по демократическому процессу, осложнила утверждение цивилизованных правил игры в России. Результатом стала опора не на демократические процессы, причудливо развивавшиеся в стране на рубеже 80-90-х годов, а на персоналистский курс, на полновластие единого лидера, ни перед кем не ответственного и чуть ли не воспарившего над страной. И здесь пути России полностью разошлись со странами Восточной Европы, где процесс демократизации пошел совершенно иначе и принес гораздо более позитивные результаты. Линия размежевания пролегла именно в 1993 году.

Миновав определенный рубеж, страна уже лишила себя возможности пойти другим путем. Рубеж этот связан прежде всего с отказом Ельцина от идеи проведения одновременных выборов президента и парламента после референдума по новой Конституции, хотя на этот счет уже практически была достигнута договоренность различных общественных и политических сил. Но Ельцин, обещавший пойти на такие выборы, в очередной раз обманул всех и отказался от этой договоренности. В то время президентская власть перечеркнула многие прежние обещания. И это изменило общее настроение во властных структурах, привело к системному распаду.

«Я думаю, — говорит N, — что на каком-то этапе наш «гарант» сделал для себя выбор: договориться невозможно, поэтому надо ломать через колено, а там — будь что будет. Одна из основных особенностей Ельцина – абсолютная неспособность договариваться, приходить к политическому компромиссу. Неписаным правилом для него всегда было: либо все под меня, либо никому и ничего. Не знаю, кому принадлежит авторство этой формулировки: кто не с нами — тот против нас. Но Ельцин придерживался ее на всех этапах своей политической карьеры. То, что Ельцин готовится к захвату всей полноты власти, было ясно еще в марте 1993-го. Достаточно вспомнить эпизод с попыткой введения особого режима управления, указ о котором так никогда и не был опубликован».

Пристальный интерес исследователей всегда вызывали итоги референдума и выборов 1993 года. Известно, что за новую Конституцию тогда высказалось 57,1 процента, против – 41,6 процента. Фактически ее поддержали около 31 процента российского электората. Дело в том, что в 24 субъектах Федерации проект был отвергнут, в том числе в 8 из 20 республик. В 17 регионах (не считая Чечни) референдум вообще не состоялся из-за низкой явки избирателей. Согласно опубликованному заключению группы А. Собянина, реальное участие в выборах и голосовании по Конституции было менее 50 процентов. Все остальное, по мнению этой группы, досконально изучавшей данный вопрос, составили приписки. Так что, строго говоря, Конституция не была принята даже по президентскому положению (подробнее см.: Собянин А., Суховольский В. Демократия, ограниченная фальсификациями: Выборы и референдумы в России в 1991 – 1993 гг. М., 1995). Нельзя исключать, что когда-нибудь в будущем все это выйдет наружу, ибо, как известно, нет ничего тайного, что рано или поздно не стало бы явным.

Раскол демократов в немалой степени обеспечил неожиданный успех на парламентских выборах ЛДПР. Этот успех явно был проявлением недовольства общества как левым, так и право-либеральным флангами российской политики. Проявились и тоска по Советскому Союзу, запоздалое осознание людьми, какой трагедией стал распад СССР, обостренное ощущение национального исторического поражения 1991 года. Появившиеся в ельцинском лагере прагматики быстро сообразили, что в сложившихся условиях выгоднее всего переложить на неолибералов всю полноту ответственности за провалы 1992 — 1993 годов. И это тоже, естественно, отразилось на результатах выборов. Кроме того, для Жириновского и его партии властями были созданы максимальные возможности ведения предвыборной кампании. С его помощью были таким образом нейтрализованы радикально настроенные национал-патриоты и ослаблены левые силы. Но одновременно ельцинский режим сам себя дискредитировал, получив в лице лидера ЛДПР «замечательного союзника», который откровенно занимался и манипуляцией общественным сознанием, и теневыми интригами, и неприкрытым популизмом.

После выборов в стране сложилась новая расстановка политических сил. Началось резкое усиление роли главного охранника президента А. Коржакова. Сам Ельцин на глазах превращался в настоящего «кремлевского царя». Именно тогда во всем его облике и поведении стали утверждаться закрытость, показная величественность, помпезность. Когда Коржаков однажды сказал ему по какому-то поводу, что, мол, «не царское это дело, Борис Николаевич», такое высказывание лишь подтвердило: отныне президент возомнил себя стоящим над схваткой, абсолютно ни перед кем не ответственным. По сути он стал некоронованным конституционным монархом, можно сказать — избранным монархом, который считал себя вправе, среди прочего, игнорировать новый парламент, всю законодательную ветвь власти.

Очевидно, Ельцин пребывал в тот период в уверенности: дело сделано, полнота власти обеспечена, все противники напуганы, деморализованы и теперь перестанут мешать ему единолично править страной. На такой основе происходила консолидация режима, завершался процесс дифференциации прежнего и образования нового правящего класса за счет притока к нему только-только образовавшихся социальных слоев, новых элитных группировок. В то же время, как ни странно, происходило ослабление влияния и роли неолибералов, которые на протяжении 1992-1993 годов активно покровительствовали формированию торгового и финансового капитала. После прихода к власти премьера Черномырдина происходило укрепление и расширение влияния сырьевого комплекса экономики.

По сравнению с предыдущим периодом 1994 год казался спокойным. Тогда немало говорили о наконец-то достигнутой стабилизации экономической и политической жизни. Кто-то, правда, отпускал шуточки про «полный стабилизец». Тем не менее, впечатление было такое, что в обществе воцарилась какая-то пустота, апатия, возник политический вакуум: после расстрела парламента у правящего режима, по существу, не осталось серьезных врагов, оппозиция была ослаблена, на какое-то время отошла в тень.

Власть Ельцина незаметно подтачивал и нараставший процесс укрепления региональных кланов, которые, срастаясь с криминалом, во все большей степени становились полноправными хозяевами в своих вотчинах. Тогда даже появилось понятие «номенклатурный абсолютизм на местах». В целом за всем этим скрывалось постепенно усиливавшееся отчуждение между властью и народом. По сути дела, именно это и выдавалось за стабилизацию. На самом деле давала себя знать вполне естественная после многих лет потрясений усталость масс. В тот период каждый старался хоть как-то приноровиться к существованию в новых, крайне враждебных социальных условиях, чаще всего не думая ни о чем другом. Явственно ощущались страх перед новым кровопролитием и полное разочарование людей в политике и политиках.

 

ВО ВТОРНИК, 11 октября 1994 года рухнула одна из опор ельцинской псевдостабилизации – потерпела провал экономическая стабильность. Это привело к обвалу рубля, потерявшего четверть своей стоимости, и значительно усилило разочарование людей в режиме. «Черный вторник» был расплатой за курс тактических компромиссов правительства, который в конечном счете опирался на весьма существенную накачку денежной массы. Уже в декабре страна столкнулась с реальной угрозой подрыва и политической стабильности. Она стала рушиться с началом боевых действий в Чечне. О том, как все это происходило, с чего все начиналось, кто изначально поддерживал появление дудаевского режима, написано очень много. Напомню в общих чертах лишь об основной канве событий.

26 ноября 1994 года начался поход на Грозный поспешно сколоченного чеченского ополчения. Затея провалилась, и это явилось настоящим унижением российского президента. Именно так он и воспринял происшедшую неудачу. И вместо того, чтобы искать путей мирного решения тогда еще по существу и не разгоревшегося в полной мере конфликта, Ельцин пошел по пути предельного обострения ситуации. Был издан указ, потребовавший от дудаевцев сложить оружие до 15 декабря. Но, как выяснилось позднее, уже 29 ноября Советом безопасности было принято решение об использовании в Чечне армии. Фактически было предрешено, что начнется крупная военная операция. Со 2 декабря начались авианалеты на Грозный.

При вынесении окончательного решения использовался и такой аргумент: чем мы хуже американцев? Мы тоже можем совершить такую же операцию, такой же блицкриг, как только что проведенная тогда высадка американского десанта на Гаити. Этот десант за несколько часов сместил там военную хунту, передал власть законно избранному и лояльному США президенту. Подразумевалось, что мы вполне в состоянии повторить этот опыт, с помощью чуть ли не одного танкового полка навести в Чечне «конституционный порядок», показав силу новой демократической власти и тем самым резко подняв престиж Ельцина.

Г. Попов считает, что расчет делался на то, чтобы «подставить» армию, показать ее слабость, провести чистку вооруженных сил, а под этим покровом установить в стране режим личной власти, ограничить демократию, отменить выборы и так далее. Между тем — и это самое главное — дудаевский режим переживал в тот момент острейший кризис. Он уже успел до предела отравить жизнь чеченскому населению и держался тогда буквально «на волоске». Если бы Ельцину хватило ума действовать другими методами или просто немного выждать, то этот режим неизбежно рухнул бы сам по себе, потому что население республики было измучено тотальной коррупцией и бандитизмом. Вторжение российских войск означало спасение Дудаева и установленного им режима: оно содействовало бурному росту антирусских настроений и сплочению чеченского населения против общего врага. Тем самым непродуманные, авантюристические действия Ельцина и его непрофессионального окружения дало возможность сепаратистским силам не просто выжить, но и существенно укрепиться, на какое-то время обеспечить себе поддержку большинства местного населения.

Как считает О. Попцов, «в Чечне случилась первая битва, которую криминальный мир России давал федеральной демократической власти. А мы всё истолковали как федеральные, национальные проблемы. И криминал эту битву выиграл. Он понял: армию можно купить. И не только армию. Дудаев был достаточно тщеславный человек. Если бы его сделали заместителем министра МВД России, добавили бы 1-2 звезды на погоны, что предлагал М.Полторанин после встречи с Дудаевым, то ничего бы не было» («ЛГ», 2002, №5).

Мне представляются очень интересными воспоминания N о малоизвестных сторонах экономической и политической подоплеки первой чеченской кампании. Поэтому хочу подробнее познакомить с ними читателя.

«Если Борис Николаевич признаёт начало боевых действий ошибкой, то есть все основания полагать, что у него и его ближайшего окружения имелся какой-то замысел. С помощью военной кампании решалась некая политическая задача. Но имелась еще и экономическая составляющая. Хотел бы выделить в этой связи два момента. Во-первых, знаменитые “чеченские авизовки” вовсе не были придуманы в ходе войны некими злобно-гениальными чеченскими финансистами. Это изобретение 1991 года, к тому же — сугубо российское. Криминальной России еще предстоит когда-нибудь дать ответ, кто и каким образом запустил их и стал активно использовать. Впервые эти авизо были зафиксированы в рамках платежей в Свердловской области, потом они оказались в Молдавии и лишь позднее — в Чечне. Проводиться они стали преимущественно через чеченские фирмы — либо через отделение Госбанка в Грозном, либо еще каким-то путем. А для “отмазки” им намеренно было поставлено клеймо “чеченский авизон”. На деле это было не что иное, как инструмент крупномасштабных хищений денежных средств по подложным документам. Похищались они из той системы, где циркулируют денежные потоки, связанные с обслуживанием государственного бюджета. Система эта сложилась давно, и рядовые уголовники придумать ее никак не могли бы. Изобретен этот инструмент был выходцами из государственных структур и самими государственными банкирами. Кем конкретно – сказать трудно. Но ясно, что к 1990 — 1991 годам «изобретатели» оказались тесно связаны и с криминальными группировками, и с едва нарождавшимся тогда бизнесом. С помощью определенных технических инструментов, получивших название “чеченский авизон”, и происходило присвоение значительных ресурсов из государственного кармана.

  1. По сути дела, с 1991 по 1994 год Чеченская республика была свободной, не знавшей никакой таможенной системы территорией. Все это время она оставалась огромным офшором на территории России. Другими словами, это были открытые ворота для крупномасштабной контрабанды. Все, что нужно было доставить в страну без таможенного оформления, завозилось в Грозненский аэропорт и оттуда растекалось по всей России. Чечня представляла собой огромный контрабандный «пылесос». А чеченцы выполняли роль технического персонала, обслуживающего этот хорошо отлаженный механизм. Естественно, что при этом между различными группировками возникали противоречия. Кто-то из них стал претендовать на большие куски, выталкивал конкурентов, сводил с ними счеты. Многие проблемы, связанные с ростом напряженности в чеченском обществе в довоенные годы, связаны с тем, что в создавшейся ситуации кто-то сумел присосаться к крупным денежным потокам, а кто-то — нет. С одной стороны, Дудаев должен был контролировать эти потоки, а с другой стороны, — установить такой контроль он оказался не в состоянии.

Уверен: если бы даже Чечни как независимой по существу республики в течение 1991 — 1994 годов не возникло, то такую территорию надо было бы выдумать. Потому, что с точки зрения потребностей бурного развития теневой экономики России в те годы это был совершенно адекватный времени, жизнеспособный и необходимый инструмент. Не появись тогда дудаевской Чечни, нечто подобное ей возникло бы где-нибудь в Калининградской области или в Приморье. Впрочем, хотя и не в столь крупном масштабе, такой инструмент там и в самом деле существовал.

Итак, Чечня до вторжения — это некий встроенный в российскую экономику, абсолютно теневой, контрабандный анклав, на операциях в котором сколачивали огромные состояния отнюдь не сами чеченцы. Во всяком случае, “навар” шел в первую очередь не им. На мой взгляд, именно в мощном экономическом пласте следует искать корни начавшегося в 1994 году вооруженного вторжения. К этому надо добавить никем в те годы не контролировавшиеся, по сути дела, контрабандные потоки нефти. Сложилась целая, хорошо выстроенная система поставок “черного золота” в Россию. И я очень сомневаюсь, что на этих поставках тоже обогащались одни чеченцы. Во всяком случае огромные прибыли имели не только они.

Напомню: Грозненский нефтеперерабатывающий завод в советские времена был одним из самых передовых, технологически продвинутых предприятий, с очень высокой степенью переработки нефти. В те времена чеченской нефти не хватало для того, чтобы загрузить его мощности. Месторождения в республике постепенно вырабатываются. Дело в том, что средний срок экономической рентабельности нефтяного месторождения составляет около 30 лет. К началу 90-х годов промышленная добыча нефти в Чечне была уже на исходе. Но грозненский завод к этому времени все больше переключался на переработку нефти из близлежащих регионов. Вплоть до 1994 года он нормально функционировал, его никто не разрушал, исправно действовали и нефтепроводы. Разумеется, нелегальная торговля нефтью с территории Чечни могла процветать только в силу особых отношений Дудаева с “большой Россией”. И в этом мне тоже видится один из факторов, который мог подвигнуть российскую правящую верхушку на вторжение. Не исключено, что каким-то влиятельным силам очень хотелось переделить нефтяные и финансовые потоки. Я говорю сейчас только о чисто теневой составляющей – стремлении к переделу влияния. Но эта составляющая весьма высока.

На каком-то этапе высшее государственное руководство стало осознавать, что из его рук уходит валютообразующий поток. Как ни цинично это звучит, но в течение нескольких лет это руководство в своем отношении к Чечне исходило из того, что ради разрядки социальной напряженности в стране и насыщения рынка товарами в условиях острого дефицита в различных регионах можно закрывать глаза на ввоз значительного объема всевозможных товаров без таможенного обложения. В конце концов, рассуждали тогда “наверху”, эти товары остаются в России. Но когда стал резко возрастать вывоз через Чечню товаров и материальных ресурсов из России, это уже означало прямые потери. Данный фактор также нельзя сбрасывать со счетов, когда возникает необходимость найти логическое объяснение всей чеченской операции.

А дальше начинается самое интересное. Несмотря на боевые действия, практически весь 1995 год нефтеперерабатывающую промышленность в Чечне никто особенно не трогал. И первые попытки урегулирования конфликта были предприняты именно теми, кто стоял за грозненской нефтью. Они очень хотели урегулировать вопрос мирным путем. Рассуждения при этом были приблизительно такие: Москве не нравится Дудаев? Не будет его. Не нравится чеченская самостоятельность? Ну и не надо ее. Все можно урегулировать и найти пути примирения. Главное – чтобы не было больше военных операций. Иначе дальше будет только хуже. Фактически, федералам предлагали поделиться прибылями, соглашались воровать под их контролем, аккуратно. Но федералы не пошли на это. До сих пор остается открытым вопрос: то ли они придерживались высоких принципов, то ли им мало пообещали?

  1. Таковы экономические составляющие войны. Что касается внутриполитических моментов, то надо сказать, что сама федеральная власть была далеко не однородной, и царившие в ней настроения были вовсе не однозначными. Влиятельные силы в ельцинской администрации искали новых способов расширения своей власти и ослабления правительства. Верх одерживали сторонники идеи “победоносной войны”. Необходимость ее объясняли тем, что иначе, мол, очень трудно будет выиграть предстоявшие в 1995 году парламентские выборы. Логика ближайшего окружения президента была проста: мы должны оттеснить от власти всех, кто не с нами, и полностью обеспечить себе политический диктат в стране. Ельцина подталкивали к тому, чтобы провести молниеносную боевую операцию и одновременно расправиться с коммунистами и разными элементами демократических сил. Тогда, убеждали его, вся полнота власти будет в его руках.

  2. Благодаря победoносной войсковой операции, казалось, можно было быстро добиться консолидации общества, поддержки электората, победы на выборах. Но эти аргументы убеждали только часть правящей верхушки. В то же время значительная часть правительственного аппарата видела, что кремлевская власть начинает расползаться, что обманчивой стабильности 1994 года угрожают новые узлы конфликтов между различными группами интересов. Росло осознание того, что если так пойдет и дальше, то к середине 1995 года не на кого будет опираться. Надо было срочно что-то придумывать для консолидации элиты, хотя бы по чисто формальному признаку. Такой мотив к самому концу 1994 года стал доминирующим в умах многих разработчиков политического курса.

Просчет был допущен грубейший. На мой взгляд, первая чеченская война, с точки зрения оперативно-тактической подготовки вообще никак не была просчитана. Имелось лишь некое политическое обоснование. Bойсковая операция совершенно не была подготовлена. Военных убедили, что все в городе уже находится под контролем. А в том, что ранее ничего не получилось у отрядов Б. Гантамирова, виновными объявили эфэсбэшников. Теперь же, мол, все находится в руках Службы безопасности президента. Она всё знает, у неё все «схвачено». Главное — войти в Грозный и навести там порядок.

В чем-то это было честное заблуждение, а в чем-то — преступная халатность. Вполне вероятно, что имела место и провокация со стороны определенных чеченских кругов, которые тоже пытались ловить рыбку во всей этой мутной воде. Во всяком случае, чеченцы были подозрительно хорошо осведомлены о ходе операции. Слишком хорошо! Причем, с самых первых шагов. Можно сказать, что развязанная в Чечне война была настоящей авантюрой, причем абсолютно неподготовленной, лишенной четкого представления о политических задачах, которые предстояло решать в ходе развязанной боевых действий. Если бы Ельцин в самом деле был мудрым, дальновидным руководителем и тем более выдающимся политиком, то он не должен был вставать на путь крупномасштабной войны с бандитами только потому, что они бандиты. Для этого существует МВД, разрабатываются спецоперации, имеется множество других известных любому профессионалу способов противостояния бандитам. А если президент устраивает подобное кровавое шоу, значит, ему требуется решать какую-то политическую задачу. Но в таком случае нужно четко сформулировать поставленные цели, чтобы они были понятны всем и каждому. Ничего этого не было и в помине».

Показанный в конце августа – начале сентября 2005 года по НТВ и получивший широчайший отклик многосерийный документальный фильм А. Поборцева «По ту сторону войны» наконец-то высветил некоторую часть правды о первой чеченской кампании. Главное, что он убедительно продемонстрировал: никому в тогдашней правящей верхушке на самом деле не было дела до защиты интересов страны, до судеб брошенных в котел войны тысяч наших ребят и оказавшихся в эпицентре событий мирных жителей. В ходе самой войны, во время показного предвыборного перемирия с Яндарбиевым, позорной сдачи 5 августа Грозного, а затем подписания 31 августа Хасавюртовского соглашения и ухода федеральных войск из Чечни каждый в этой верхушке заботился только о собственных интересах. Одни (Ельцин и его окружение) – о сохранении власти, другие (генерал Лебедь и стоявшие за ним силы) – о ее захвате, перераспределении в свою пользу финансовых потоков, которые были связаны с продолжением или прекращением войны. Постижение в полном объеме правды об этой войне нам еще только предстоит когда-нибудь в будущем. Ее крайне заинтересованы скрывать те, кто несет ответственность за бессмысленную гибель громадного числа наших соотечественников и чудовищные материальные потери, которые понесла тогда (и продолжает нести поныне) Россия.

Если подводить общие итоги развития страны после 1993 года, то, как отмечают исследователи того периода, прежде всего автор великолепной работы «Режим Бориса Ельцина» (М., 1999) известный политолог Л. Шевцова6, важнейшие его особенности можно свести к следующему. Это — фаворитизм Ельцина; все более очевидная ставка на всецело преданных ему людей типа Коржакова, а впоследствии — Чубайса. Это — восприятие президентом поражения на выборах Кравчука и Шушкевича на Украине и в Белоруссии как сигнал опасности для него самого; укрепление региональных и олигархических кланов в России; ослабление федеральных структур; превращение Ельцина в никем не контролируемого самодержца; его явное нежелание вникать в суть раздирающих Россию проблем; усиление у него ничем отныне не сдерживаемых раздражительности и упрямства — особенно в ходе ведения чеченской войны. Это — пренебрежение к общественному мнению, к советам даже ближайших союзников и соратников; общий физический упадок Ельцина, усугубляемый непрерывным пьянством, особенно шокировавшим Запад, где начинали всерьез опасаться последствий дальнейшего пребывания у власти непредсказуемого и временами совершенно неадекватного российского президента; рост недовольства в провинции способами наведения порядка по всей стране.

В канун президентских выборов 1996 года произошло укрепление позиций группировки Коржакова, Барсукова и Сосковца. Отныне именно они стали определять погоду у президентского «трона». Сосковец был назначен руководителем штаба по выборам Ельцина. Начался сбор подписей за выдвижение его кандидатуры. Сам Борис Николаевич после декларированной стабилизации в 1995 году торжественно обещал избирателям мощный экономический подъем в 1996-м. Зная о реальном положении дел в стране и явном усилении влияния левых сил, олигархи – прежде всего, Березовский и Гусинский, — укрепившие к этому времени свои позиции и обладавшие уже огромными возможностями в сфере манипуляции общественными настроениями в стране, пошли на преодоление своих разногласий ради сплочения антикоммунистических сил и спасительного для них сохранения у власти Ельцина. Во время очередной встречи на экономическом форуме в Давосе был заключен «пакт олигархов».

Все происходившее тогда подтверждало возраставшую неспособность Бориса Николаевича править страной. Для олигархов становилось очевидным, что единственным способом защиты завоеванных ими позиций может быть использование дочери президента Т. Дьяченко как канала влияния на Ельцина. В последующие годы к этому способу получения уступок от президента прибегали все более интенсивно.

В экономическом плане именно в этот период была особенно активно задействована схема залоговых аукционов, которые стали проводиться по методу В. Потанина образца 1995 года. В соответствии с ней, олигархи одалживали деньги правительству, получая взамен акции крупнейших предприятий страны, а через год забирали их в собственность, если не получали одолженные деньги обратно. Так произошло с ЮКОСом, «Норильским никелем», Липецким металлургическим комбинатом, «Седанко» и т.д. Как замечал в те дни известный итальянский журналист Дж. Кьеза, олигархи выдали на поддержку Ельцина несколько миллионов долларов, а взамен получили от него гигантские уступки.

Вот как вспоминает о складывавшейся в те дни обстановке N: «Знаковым событием стал Давос. Там произошла публичная презентация Зюганова. Перед этим состоялись контакты социнтерновских лидеров с руководителями компартии, с тем же Зюгановым, отстраивались финансовые схемы сотрудничества. Социнтерн готов был в 1996 году оказывать финансовую помощь КПРФ. В принципе, речь шла о нормальном и, я бы даже сказал, удачном дебюте Зюганова. Но он смертельно перепугал российских олигархов. И это вызвало целый ряд их многоступенчатых консультаций в Давосе, в результате чего в скором времени в Москве, а затем и в целом в России оформилась их общая консенсусная позиция. Это была естественная реакция страха, вызванного позитивным восприятием Зюганова западным истеблишментом. Олигархи ясно увидели, что, вопреки их расчетам, лидер КПРФ не напугал наших западных партнеров в Давосе.

Стали поступать сведения о том, как рассуждали при этом западные политики и бизнесмены. Что ж, говорили они между собой, конечно, успех Зюганова будет неприятен. Но, в конце концов, у нас достаточно рычагов и средств, чтобы обломать рога любому коммунистическому лидеру. Тем более, что в России уже достаточно много посеяно, существует свой бизнес, есть вооруженные силы, есть дипломатия. Есть уже четырехлетняя история нового государства. Ну, выберут его — так выберут. Будем и с Зюгановым иметь дело. Ничего, приспособимся, выверим отношения. Всё не так уж страшно. В конце концов, может быть, даже и к лучшему: будет меньше неразберихи, больше определенности и порядка. Если российский народ в условиях демократии сделает такой выбор и власть будет мирно передана от демократического президента Ельцина коммунистическому президенту Зюганову, то так тому и быть. Это по правилам. Если Россия сделает такой выбор, значит, она займет то подобающее ей место, которое она и должна занимать.

В правительственном аппарате довольно хорошо представляли себе инстинкт власти Бориса Николаевича, знали о том, как устроена российская власть и о тех возможностях, которыми она обладает. Поэтому там отдавали себе отчет, что эта власть сделает все, но ни при каких условиях не допустит своего поражения на выборах 1996 года. Интерес представляло только то, каким именно образом она этого добьется. Речь шла в основном о выборе технологии. То, что будет пущено в ход все что угодно, было совершенно ясно.

Олигархи же были так сильно встревожены западной реакцией потому, что, если вдруг, не дай Бог, что-нибудь не сработало бы и Зюганов оказался у власти, то им пришел бы конец. И если бы они вовремя не подсуетились и не оказали поддержки Борису Николаевичу, то их вольготная жизнь закончилась бы. Вне зависимости от того, кто оказался бы во главе страны, кроме Ельцина, для олигархов это было одинаково плохо, в лучшем случае произошла бы лишь временная отсрочка расправы с ними.

В такой ситуации на первый план вышел Чубайс. До тех пор олигархам он был известен лишь по работе в правительстве. В Давосе он первым предпринял попытку дать отпор Зюганову. После этого ему предложили возглавить контрнаступление против коммунистов. Он согласился, поскольку в то время оказался в довольно тяжелой ситуации, находился без серьезной работы, числясь в каком-то фонде. Следует заметить, что ставка на Чубайса была сделана не олигархическими кругами. Это была реакция российской бизнес-элиты. Собственно, олигархами представители этой элиты по-настоящему стали только в результате развития событий 1996 года. До этого они возглавляли более-менее крупные банки, имевшие отношения с исполнительной властью, поскольку в них в свое время размещались бюджетные ресурсы. На том они и выросли и окрепли, став операторами по управлению рядом финансовых потоков».

19 июня разразился грандиозный скандал. В проходной Белого дома были задержаны два ближайших сотрудника Чубайса (в том числе А. Евстафьев), которые выносили в коробке из-под ксерокса полмиллиона долларов. Чубайс тут же обвинил Коржакова и Барсукова в попытках сорвать второй тур выборов, но ни словом не упомянул об этих деньгах. Последовала отставка этих двух генералов вместе с Сосковцом. Казалось, олигархи одержали победу в конфликте с силовиками. Но эта победа выглядела как-то очень уж подозрительно. Через какое-то время генеральный прокурор Скуратов закрыл дело, исходя из политической целесообразности, и все это кануло в никуда. А ведь речь шла о совершенно возмутительных, наглых интригах и коррупционных аферах в момент выборов главы государства, о замене одних фаворитов президента другими. Дело о «коробке из-под ксерокса» обнажило конфликт клановых интересов, наглядно продемонстрировав, как под покровом демагогических рассуждений о свободе, демократии и реформах идет растаскивание денежных ресурсов и дележ власти людьми, принадлежащими к разным группировкам правящей элиты.

Компартия в период между первым и вторым турами стала сдавать свои позиции, сократив масштабы активной борьбы. Это совпало с внезапно распространившимися слухами о тяжелой болезни Ельцина. Хотя поначалу факты о его заболевании попросту замалчивались, а потом утверждалось, что у него всего лишь легкая простуда, на самом деле президент перенес тяжелейший инфаркт, что, естественно, вызвало настоящую панику в Кремле. Ельцинская камарилья буквально заметалась, не зная, что предпринять и всерьез опасаясь полного краха. Видимо, в этой ситуации и было принято решение пойти на любые, даже самые грязные махинации и запугивание своих противников, чтобы любой ценой не допустить поражения еле живого в тот момент Ельцина.

Во втором туре, как это само по себе ни парадоксально в условиях предельно накаленной политической обстановки в стране, была отмечена минимальная явка. Сразу бросилось в глаза, по меньшей мере, странное и ничем не объяснимое сокращение числа голосов, отданных за Зюганова во многих из тех регионов, где в первом туре он получил максимальную поддержку. Впрочем, все очень скоро прояснилось. Кремль откровенно давил на регионы, угрожал перекрыть им субсидии, отключить электроэнергию и т.д., если местные власти не обеспечат перевес голосов в пользу Ельцина. Можно только догадываться – думаю, когда-нибудь мы узнаем всю правду об этом, — какому давлению и запугиванию подверглось тогда руководство компартии. В итоге почти 54 процента голосов оказалось у Ельцина, 40 с небольшим процентов — у Зюганова.

Как и у многих других, у меня мало сомнений, что на самом деле победу на президентских выборах 1996 года одержал кандидат от компартии7. Но я меньше всего хотел бы, как это делают некоторые публицисты, задним числом осуждать его за то, что он не решился (или не смог) воспользоваться плодами этой победы. Последующая трагическая судьба генерала Л. Рохлина наглядно показала, что могло ждать самого Зюганова и его партию в случае, если бы он решился объявить о подтасовке результатов выборов и своей победе, обратившись за поддержкой к народу. Ельцинская камарилья и те могущественные олигархические кланы, которые стояли за ней и фактически уже контролировали страну, ни при каких условиях не отдали бы власть законно избранному кандидату от оппозиции. В этом вся суть ельцинской псевдодемократии, по которой в начале нового, ХХI века так затосковали наши неолибералы. Ради сохранения своего всевластья они, разумеется, могли пойти бы на любые злодеяния, на самое масштабное кровопролитие. Так что мы, можно сказать, еще относительно благополучно проскочили эту несостоявшуюся развилку.

Показателем того, во что стране обошелся этот избирательный фарс, являются официальные сведения о расходах российской казны: за время избирательной кампании внешний долг России вырос более чем на 4 миллиарда долларов, а внутренний — на 16 миллиардов. Совершенно ясно, однако, что на самом деле и это была лишь верхушка айсберга.

Характеризуя механизм выживания российского политического режима, Л. Шевцова замечает: «Ельцину удалось совершить нечто из разряда высшего политического пилотажа – создать режим, совершенно неэффективный с точки зрения реализации общественных потребностей, но идеально приспособленный для осуществления интересов власти и кормящихся вокруг нее групп. Явно неустойчивый, создающий впечатление расползающегося по швам, этот режим… продемонстрировал достаточную выносливость и способность приспосабливаться. Наличие в нем противоположных тенденций – авторитарных, демократических, “олигархических” – позволяло ему эволюционировать в нужном направлении».

 

«…ПОСЛЕ ТОГО, как прошли выборы-1996, атмосфера в стране как бы пошла вразнос – отмечал О.Попцов. – Олигархи, обеспечившие победу Ельцина на выборах, предъявили свои права на власть вне национальной идеи, вне морали. Определив мораль как романтический пережиток. Был провозглашен культ прагматизма» («Общая газета», 2001, №31).

После инаугурации еле стоявшего на ногах Ельцина стала очевидной его явная неспособность по состоянию здоровья управлять страной. Режим быстро превращался в типичный царский двор, где правили фавориты и родственники типа Чубайса и Дьяченко, а новым инструментом президентской воли становился Юмашев, или, как его называли, «вечный юноша, скромник, с плохой стрижкой». Ни для кого не было секретом отсутствие у него всяких талантов к руководству и управлению, но он пользовался тем, что был старым другом «семьи», и как реальный автор ельцинских мемуаров имел «доступ к уху». Фактически, полнота власти все больше переходила в руки Чубайса. Он активно вмешивался в решение всех важнейших вопросов, выстраивал свою собственную вертикаль, повсюду расставляя преданные ему кадры. И тем самым быстро восстановил против себя другие представленные в правительстве силы, невольно содействовав их консолидации в борьбе против новоявленного «серого кардинала».

«Политическая дискретность — это характерная трагическая черта всего ельцинского десятилетия, — считает N. — Никому из ведущих политиков того времени ни разу не удалось до конца провести свою линию. Она обязательно обрывалась в силу тех или иных обстоятельств. И главными среди этих обстоятельств неизменно были сам президент, его окружение, президентская администрация. Борис Николаевич не дал довести до конца ничего и никому: ни Гайдару, ни Чубайсу, ни Черномырдину, ни Кириенко, ни Примакову, ни Степашину. С точки зрения действий, реализации решения, политика была у нас все это время сплошным полуфабрикатом».

В марте 1997 года младореформаторы Чубайс и Немцов назначаются первыми вице-премьерами.

«Ключевые властные рычаги перешли в руки сплоченной либеральной команды прагматичных западников во главе с Анатолием Чубайсом, — писал в те дни на страницах «Независимой газеты» политолог В. Никонов. – Невооруженным взглядом видно, что по своему влиянию на положение дел в стране Чубайс уже значительно превосходит Черномырдина, а сподвижники первого вице-премьера оттеснили и продолжают энергично оттеснять отраслевых прагматиков черномырдинского призыва. Определение общего курса экономической политики правительства находится в руках сдвоенного либерального центра Чубайс – Немцов. Финансовые рычаги также у Чубайса, подкрепившего свое положение первого вице-премьера занятием кресла министра финансов. В Минфин, где замы играют порой не меньшую роль, чем министры, первым заместителем назначен близкий Чубайсу Алексей Кудрин».

Для политических аналитиков было тогда совершенно очевидно, что предшествовавший назначению в правительство доклад Немцова на февральском всемирном экономическом форуме в Давосе отнюдь не представлял собой выступление рядового российского губернатора из Нижнего Новгорода. Немцов выступил перед заправилами транснациональных корпораций с той самой, кстати, жесткой неолиберальной программой, которая в полном объеме начала претворяться в жизнь только в президентство В. Путина. Он призывал к отмене в России системы льгот, проведению беспощадной коммунальной реформы, реструктуризации естественных монополий, ужесточению системы наказаний за неуплату налогов, в первую очередь — подоходного налога с граждан. Всех тогда удивило высказывание Немцова о том, что у правительства «не хватает политической воли и не хватает смелости и мужества, чтобы сделать все, о чем я сейчас сказал. Но я думаю, что если правительство не будет этого делать, то все это будет делать другое правительство». Через месяц ему и было поручено осуществить то, о чем он говорил в Давосе.

Страна, безусловно, нуждалась в глубоких переменах. Все громче звучали требования ограничить воздействие на правительственную политику лоббистских групп олигархов, усилить государственное вмешательство. Младореформаторы, вопреки своим либеральным воззрениям, поневоле сами начинают играть роль государственников, скрепя сердце говорить о необходимости усилить государственное регулирование, укреплять само государство. Ответной реакцией становится сопротивление олигархов, переход их в контрнаступление против младореформаторов во имя защиты собственных групповых интересов. В то же время демократическая оппозиция обвиняет младореформаторов в половинчатости, нежелании отодвинуть от кормушки придворные банки и так далее.

Уже в 1997 году Ельцин, судя по всему, вновь начинает задумываться о главном для себя вопросе, составлявше[и]м сам смысл его жизни – возможности легитимного продления власти, третьем президентском сроке. Одновременно ему, очевидно, приходит в голову мысль, что можно вновь перехитрить всех: уйти по завершении второго срока так, чтобы фактически остаться при власти, или – что в принципе то же самое — остаться, формально уйдя на покой к 2000 году. Для этого ему нужно было подобрать себе на смену человека, готового и, главное, способного гарантировать неприкосновенность его самого и всей «семьи». По стране стали распространяться один друг за другим противоречивые слухи о возможных преемниках: одни говорили, что на эту роль выдвигается Немцов; другие – что скорее всего это будет Черномырдин; третьи – что рассматривается кандидатура Лужкова. Фактически же, как выразился тогда социолог И. Клямкин, в стране в чистом виде сложилась выборная монархия. И это абсолютно верно: в условиях действительной, а не мнимой демократии, разумеется, и речи быть не может ни о каких «преемниках».

13 ноября, в передаче радиостанции «Эхо Москвы» журналист А. Минкин впервые озвучил скандальные факты о книгоиздательской деятельности тех, кого он именовал «новым союзом писателей» — группы высших государственных чиновников, непосредственно занимавшихся вопросами приватизации или так или иначе причастных к ним. В «списке Минкина», наряду с Чубайсом, фигурировали такие близкие к нему люди, как М. Бойко, П. Мостовой, А. Кох и А. Казаков. Все они получили по 90 тысяч долларов гонорара — то есть по 1,5 тысячи «зеленых» за страницу – еще даже не написанной книги. Более того, стало известно, что этот гонорар был оплачен фирмой, близкой к «ОНЭКСИМ-банку». И хотя эти суммы были сущей мелочью по сравнению с прибылями руководителей естественных монополий или зарплатами первых лиц Центрального банка, скандал разразился нешуточный. Былая репутация младореформаторов как неподкупных, честных либералов была безнадежно подорвана.

Как тогда говорили, Ельцин пришел в настоящее бешенство и немедленно отправил в отставку всех замешанных в этом деле за исключением одного Чубайса. В итоге «главный приватизатор» в одночасье потерял и свою команду, и контроль над министерством финансов. У Черномырдина появилась возможность взять под контроль основные экономические ведомства. Что он и поспешил сделать. Таким образом, произошел крах очередного ельцинского фаворита. Раньше такая же судьба постигла предыдущих любимчиков президента — Бурбулиса, Гайдара и множества других временщиков.

Реформаторы, таким образом, в конце 1997 года не только не преуспели в проведении реформ, но и утратили влияние на Ельцина. Налоговый кодекс был отложен. Такая же судьба постигла и жилищно-коммунальную реформу. Собираемость налогов не возросла. Не произошло и перестройки в управлении естественными монополиями. Продолжались невыплаты заработной платы. Реформаторы восстановили против себя всех: от Ельцина и «семьи» до Черномырдина, «Яблока», коммунистов и даже большинства финансовых кланов. А главное, стало ясно, что спецслужбы к этому времени набрали достаточно компромата на Чубайса, в силу чего, собственно, и появились материалы Минкина. Всячески способствовал травле младореформаторов и Березовский. Подводя итоги года, Ельцин признал работу кабинета неудовлетворительной и практически парализовал тем самым деятельность правительства. Одна часть истеблишмента застыла в ожидании перемен и разбора полетов. А другая пыталась кое-как имитировать активность. Главное — царила полная неясность в отношении дальнейшего курса ельцинского режима.

В экономической области жесткая финансовая политика последних месяцев принесла определенный результаты: замедлился рост цен; частично была выплачена задолженность, в том числе, военным; втрое возросли зарубежные инвестиции. Но признаков уверенного экономического роста не наблюдалось. Налоги по-прежнему собирались плохо. Процветала коррупция, о которой изо дня в день сообщала пресса. МВФ отказал в очередном транше кредитов. Большинство предприятий находилось в плачевном состоянии. Вся экономика держалась исключительно на интенсивном экспорте нефти и газа. Фактически, быстрыми темпами проедалось национальное богатство, включая оборонные фонды и запасы. Потребление на душу населения оказалось на уровне Конго, Камеруна и Боливии. А российский валовой внутренний продукт с 1991 по 1996 год сократился на 49 процентов. В октябре 1997 года разразился мировой финансовый кризис, особенно тяжело поразивший Юго-Восточную Азию. Естественно, ударил он и по России. Центральный Банк потратил тогда 7 миллиардов долларов на поддержку Государственных казначейских облигаций (ГКО), чтобы предотвратить падение курса рубля. В возможность подъема в стране к этому времени уже почти никто всерьез не верил.

Сам Ельцин стал в конце года вновь проявлять поразительную активность. Он совершил поездки в Европу, в Китай. Но в декабре опять начал допускать ляпы. Во время визита в Стокгольм спутал Швецию с Финляндией, ни с того, ни с сего публично объявил вдруг о сокращении на треть числа российских ядерных боеголовок и окончательно поразил всех, присвоив Японии и Германии ядерный статус. Становилась все более очевидной его неадекватность. Но при этом он проявлял удивительное самодовольство, чуть ли не всерьез играя роль некоронованного монарха. Как замечала политолог Л. Шевцова в книге «Режим Бориса Ельцина», «возникало ощущение, что Ельцин жил и действовал какими-то фазами: то он проявлял живость, остроту ума и великолепную память, то путал элементарные вещи и вел себя подобно компьютеру, у которого произошел сбой в программе: начинал “выдавать” чепуху или информацию, подготовленную совсем для другого случая».

Фактически, все нерешенные проблемы переходили в следующий, 1998 год. А слабость Ельцина и общая стагнация в стране вели лишь к обострению этих проблем. Модель прежнего реформаторства явно исчерпала себя. Ощущалась потребность в новых идеях и подходах. Кризис самой системы ельцинской власти перестал быть секретом для большинства мыслящих людей.

И предшествующие, и последующие годы правления Ельцина (как, впрочем, в значительной мере и его преемника) продемонстрировали одну закономерность. В конечном счете, решающую роль в определении политического и социально-экономического курса страны на всем протяжении постперестроечных, постсоциалистических лет играли, быть может, даже не столько личностные особенности Ельцина. Определяющую роль играли и продолжают играть системные факторы, связанные с монархической по глубинной сути Конституцией, относительным бесправием парламента, какими-то промежуточными и очень неоднозначными функциями правительства. Безграничная власть президента, вопреки декларациям о его ответственности за все и вся в стране, на деле оборачивалась и оборачивается полной безответственностью, когда в любой ситуации, при любом провале в экономической, политической и социальной сфере, при любой неудаче на международной арене всегда можно возложить ответственность и вину на кого-то другого. Президент поистине приравнен в современных российских условиях к положению земного Бога: он непогрешим и никому не должен давать ответа за любые свои действия или, наоборот, за бездействие. Именно об этом говорит в книге «Сны царской свиты» и О. Попцов: «Драма первого российского президента не столько в нем самом, сколько в необъятных полномочиях, дарованных ему Конституцией, и в невостребованности этих полномочий в силу физической, профессиональной и этической исчерпанности».

Возникновение такого позорного для цивилизованной страны феномена, как «семья», тоже связано не только с особенностями личности и характера Ельцина. «Семья» появилась, росла и крепла параллельно со становлением той модели власти, которая была оформлена после государственного переворота 1993 года. Поэтому никто не может дать гарантий, что в сегодняшней и в завтрашней России вокруг главы государства, даже если он в интеллектуальном и нравственном отношении намного выше Ельцина, не сложится такая же – но, естественно, иная по форме и составу – «семья» («группа», «клан», «корпорация»). Ее появление зависит не столько от личности высшего руководителя государства, сколько от самой структуры власти, системы выработки и принятия решений, которые сложились в России в постсоветские годы. Крайне печально, более того – поистине трагично для судеб страны, если будущее России и впредь будет определяться не судьбоносными идеями, не политическими баталиями между различными партиями и движениями, не какими-то социальными разломами, а всего лишь острой и циничной конкурентной борьбой за национальную «кормушку» между различными группировками элиты, которым в принципе чужды интересы и проблемы широких масс российского населения.

 

НАСТУПИЛ во всех отношениях переломный, крайне тяжелый для всей страны 1998 год. 26 февраля прошло заседание правительства. Его открыл очень мрачно настроенный Ельцин, который сразу задал тон, обвинив кабинет в неудовлетворительном решении экономических проблем. И тут же пригрозил наказать нескольких министров. 23 марта, буквально накануне 60-летия Черномырдина, как гром среди ясного неба последовал абсолютно неожиданный для страны президентский указ об отставке председателя правительства. Другим указом в отставку были отправлены два антагониста (если не сказать — заклятых врага) — Чубайс и Куликов. Всем оставалось только гадать о причинах этого решения. Мнения на этот счет высказывались самые разнообразные. Кто-то считал, что виной всему появившаяся у ЧВС слишком большая самоуверенность, что он слишком рано и слишком открыто стал играть роль преемника Ельцина, взял слишком резвый старт и т.д.

Люди, более привычные к анализу складывающейся ситуации, осознали, однако, что дело не столько в поводах или причинах к отставке. В конце концов, их всегда можно найти или сфабриковать. Главное заключалось в другом. Отставка означала, что Ельцин начинает собственную игру и готовит свое политическое будущее. Какое именно – еще никто не мог и представить. Но соперники в такой ответственный момент ему были совершенно не нужны. Многое свидетельствовало о том, что решение устранить Черномырдина было сиюминутным, эмоциональным. Не был даже продуман вопрос о новом премьере. В первые дни оставалось неясным, кто им станет. Более того, о степени непродуманности и неподготовленности этого решения свидетельствовало то, что, обнародовав указ об отставке, Ельцин публично сам себя посадил в лужу, предложив Черномырдину высокий пост в Государственной Думе. Он, видимо, совершенно забыл о том, что тот даже не является депутатом. А объявив о намерении сам себя сделать премьером, явно запамятовал о Конституции, запрещавшей занимать этот пост президенту. Поистине издевательски прозвучала формулировка в указе об отставке «… сконцентрироваться на подготовке к президентским выборам 2000 года…». Несколько растерянный и обозленный Черномырдин (это было видно на экранах телевизоров) сказал: «… да, буду концентрироваться, но буду вести свою собственную кампанию…». По меньшей мере, странно прозвучало заявление Ельцина, что новое правительство продолжит прежний курс. Это, естественно, вызвало удивление: а зачем тогда менять правительство и смещать премьера?

Унизительная расправа со всегда сохранявшим лояльность президенту, верным и надежным Черномырдиным вызвала негативную реакцию в стране. Еще раз подтвердилось, что в кремлевской верхушке по-прежнему царит атмосфера «византийского двора», что самодурство и непредсказуемость Ельцина, его неспособность просчитывать последствия собственных шагов чреваты самыми тяжелыми последствиями для России.

Интересно мнение, которое высказал по поводу отставки главы правительства N: «Черномырдин представлял для “семьи” смертельную опасность. Может быть, это не было четко артикулировано, но интуиция членов этой группы, чутье, звериный инстинкт власти подсказывали им, что с этим человеком им не жить. Даже Примаков был им не так страшен, как ЧВС. Примаков не казался им активным. Он был скорее знаменем. За него все равно должны были делать другие. А ЧВС все может делать сам. У него другая порода. И именно это представляло для “семьи” опасность.

Надо учитывать еще, что Ельцин был “государь в потемках”. То ясен и эффективен, то вообще никакой. Причем, большей частью — никакой. Об одном типичном случае рассказывал С. Степашин. Случилось это во время визита президента в Норвегию. Идет представление сопровождающих лиц. Ельцин представляет Степашина. Называет фамилию «Степашин» — и пауза. Ему стали что-то подсказывать. Степашин стоит весь красный. А ведь его как раз накануне назначили министром внутренних дел, и он отвечал за подготовку документов по борьбе с организованной преступностью в странах Балтийского моря. Надо было заключать конвенцию, готовить документы по совместной борьбе с наркотрафиком, с терроризмом. И что же? Ельцин поворачивается к Степашину и спрашивает: “Кстати, Сергей Вадимович, а где Вы сейчас работаете?” Вот таким был президент и в таком состоянии проводил государственные визиты. Вот почему, когда мне говорят, что Ельцин по своей инициативе снял Черномырдина, я лично в это мало верю. Конечно, указ подписал он. Вопрос в том, какая рука им водила?»

«Семья» лоббировала нескольких человек на место Черномырдина. В их числе называли Лужкова, Строева, Явлинского, но особенно активно — Рыбкина. Это понятно, если учесть, что лоббированием занимался большой друг «семьи» Березовский, несомненно, приложивший руку и к устранению Черномырдина. Как ни парадоксально, но, видимо, только строптивость и упрямство Ельцина спасли тогда страну от назначения на пост главы правительства такого безропотного порученца Бориса Абрамовича, как Рыбкин. Впрочем, личный выбор президента пал на не менее бесцветную личность – С. Кириенко. Скорее всего, на этом выборе сказалось влияние Чубайса. Хотя трудно сказать, какова была в тот момент степень его влияния. Возможно, он действовал через других людей. Как бы то ни было, Ельцина явно привлекало в Кириенко то, что тот молод, не имеет корней в Москве, не связан с олигархами, очень уверен в себе и — что было особенно важно для Ельцина — находится в полнейшей зависимости от президента. Его можно было бы назвать мальчиком при престарелом императоре…

Вот что вспоминает об этом важном для будущего периоде развития России находившийся тогда в эпицентре событий N: «Кабинет Кириенко стал представлять собой Политбюро по делам олигархов. Это был кабинет, назначенный олигархами, в нем не было никого, кто не имел теснейших связей с ними. Исключение составляли лишь такие люди, как Шойгу и силовики, имевшие конкретные функции. Кабинет Кириенко — это пример того, как крупный бизнес создал собственное правительство. Попал на пост премьера Кириенко еще и потому, что к тому времени Б. Немцов был уже гораздо более тесно связан с олигархическими группировками и тоже активно лоббировал кандидатуру своего протеже, уверяя, что тот будет не только послушен и управляем, но и облегчит правительству правых либеральных экономистов победу на следующих выборах в Думу и т.д. В Кириенко играли очень многие по политическим мотивам. Сам механизм назначений, вплоть до заместителей министров, был уже совершенно иной, нежели при Черномырдине — это было распределение по клиентеллам, между группами: вот это «наше», а это – “ваше”; это министерство “ваше”, а это – “наше”.

Кириенко оказался заложником той роли, которую ему поручили играть. Другим Кириенко быть не мог. Он мало что умел, мало что знал, не представлял себе людей, подспудных политических течений, правил игры, хотя безусловно был довольно умен и обучаем; были у него и какие-то свои принципы. Решение о его назначении было абсолютно неадекватно той развилке, на которой страна оказалась после отставки Черномырдина. Был сделан самый худший выбор из всех возможных. И дело даже не в самом Кириенко, а в принципе формирования кабинета власти, в резком выбросе на поверхность интересов крупного бизнеса, который влез в большую политику и, тасуя карты и игроков, начал определять ее курс.

Кабинет Кириенко перечеркнул прежние принципы формирования власти, вернул крупному олигархическому бизнесу иллюзию, что нашей страной можно рулить по собственному усмотрению, что это пластилиновое пространство, из которого можно лепить все что захочешь. Он ослабил контроль за деятельностью исполнительной власти со стороны парламента и нарождающихся элементов гражданского общества. Одним словом, он воплотил в жизнь любимую поговорку Березовского: “Пипл схавает!” — идею, что в России можно делать все, что захочешь.

Первые полгода страна потратила зазря: сначала протаскивая Кириенко в парламенте, а потом проталкивая там его программу. А пока все это делалось, рубль выпал из рук. К тому же еще занимались зряшной игрой с кредитами МВФ, который, оказав помощь России, фактически помог лишь своим нерезидентам, сидевшим на ГКО. Посредством проведенных интервенций они смогли минимизировать свои потери от дефолта. Ошибки, совершенные тогда власть предержащими, отвечающими за финансы страны — в том числе Кириенко и Чубайсом, — не забываются. То, что они совершили, нельзя было делать. В целом первая половина 1998 года — это сплошная череда трагических ошибок, откровенных глупостей, защиты своекорыстных интересов. Сцепление всех этих факторов развернуло страну в сторону другого вектора, обрубив один из вариантов развития российской экономики, российского общества».

Вступив в должность и познакомившись с реальным положением дел в стране, Кириенко как-то сразу приуныл. Это было видно невооруженным взглядом. От буквально сочившегося из него ювенильного оптимизма, с которым он пришел к власти, не осталось и следа. Оказалось, что объем капиталовложений значительно снизился с начала года. Необходимо было потратить 30 процентов государственных расходов на обслуживание внешнего и внутреннего долга. Ряд ученых прогнозировали, что к 2000 году на эти цели будет уходить 70 процентов всех ресурсов страны. В то время как сбор налогов составлял менее 10 миллиардов рублей, расходы достигали 25-30 миллиардов. Долги бюджетникам только за февраль выросли на 25 процентов.

Надо отдать Кириенко должное: он при этом проявил поразительную выдержку и ни разу не сорвался. Нельзя отрицать и того, что в труднейших условиях он продемонстрировал огромную работоспособность, попытки хоть что-то сделать, спасти положение. Увы, подобно Горбачеву, он слишком много и правильно говорил, а это все меньше и меньше было способно убедить людей. Исправить же положение в сложившихся тогда условиях не мог бы и гораздо более опытный руководитель. Глубоко правы те, кто считает, что Ельцин в 1998 году своей неуемной страстью к разного рода встряскам просто сломал экономику своими совершенно непродуманными политическими акциями. И короткое правление Кириенко стало настоящей трагедией для наших реформаторов. Большей дискредитации самой идеи неолиберальных реформ, чем это сделали Ельцин и его новый молодой фаворит, не мог, пожалуй, добиться никто.

Уже в мае в экономике произошел первый обвал. Цены акций на российском рынке упали на 10 процентов, акции «Лукойла» и РАО «ЕЭС России» подешевели наполовину по сравнению с октябрем 1997 года. Из страны сразу же хлынули иностранные капиталы. Да и российские тоже стали активно перетекать на Запад. ЦБ резко поднял ставки рефинансирования. На финансовый рынок оказывалось колоссальное давление. По существу, он разваливался буквально на глазах. «Черным днем» стало 28 мая. Ставки рефинансирования повысились в этот день с 30 до 150 процентов. Создавалось ощущение, что другого способа избежать девальвации рубля уже не было. Правительство обратилось с просьбой о срочной помощи к МВФ. Начались «челночные» рейсы Чубайса в США, где он выпрашивал необходимые для спасения экономики займы. Президент Клинтон надавил тогда на МВФ. Его шеф Ст. Фишер впоследствии рассказывал, что Чубайс фактически шантажировал Фонд возможностью социального взрыва в России и возвращения к власти левых сил.

В июле угроза падения рубля стала еще более осязаемой. Резервы ЦБ сократились до 12 миллиардов долларов, то есть вдвое. Запаниковавшие западные инвесторы в срочном порядке исчезали из страны. Ельцин умолял индустриальные страны о неотложном предоставлении займа в размере не менее 20 миллиардов долларов. Ситуация грозила стать такой же, какая накануне, во время финансового кризиса в Азии, сложилась в Индонезии, где в итоге рухнул проамериканский диктаторский режим Сухарто.

Под давлением Клинтона МВФ, Всемирный Банк и Япония пообещали предоставить России стабилизационный кредит в 22 миллиарда долларов. На деле международные финансовые институты решили всего лишь спасти инвестиции западных инвесторов в России, поскольку те являлись держателями ГКО на сумму в 16 миллиардов долларов.

В книге «Моя жизнь» (М., 2005) Б. Клинтон сообщает, что еще в июле МВФ принял решение предоставить России многомиллиардный кредит, треть из которого составляла американская помощь. «К несчастью, — пишет Клинтон, — первый транш этого кредита размером в 5 миллиардов долларов бесследно исчез буквально за одну ночь, рубль был девальвирован, а сами русские стали вывозить из своей страны крупные суммы в валюте». Понятно, что после этого предоставление оставшейся части кредита было приостановлено. «Если бы, — с полным основанием полагает Клинтон, — мы предоставили ее немедленно, она исчезла бы так же быстро, как и первый транш». Таковы были нравы, царившие в правящей российской верхушке. До сих пор никто так и не дал вразумительного ответа, куда подевались эти громадные деньги, хотя всем понятно, кого они в тот момент обогатили, одновременно обрекая народ на все последствия дефолта… «Большой друг России», один из главных консультантов наших неолибералов в период проведения приватизации Дж. Сакс отмечал в те дни в печати, что в последние 3 года кредиты МВФ лишь поддерживают коррумпированные и неэффективные правительства, и давать денег России вообще больше не надо. 10 августа российские акции снова упали на 20-25 процентов. Процентные ставки на государственные облигации были подняты на 130-140 процентов. ЦБ все еще пытался удержать рубль. В стране складывалась совершенно отчаянная ситуация. Срочно требовались 130 миллиардов рублей для выплаты процентов по ГКО и ОФЗ. К тому же накопились и задолженности по зарплате бюджетникам.

17 августа правительство, наконец, дрогнуло. Оно объявило о новом подходе к финансовой политике, отменило валютный коридор, объявило 90-дневный мораторий на обслуживание внешнего долга и отмену выплат по ГКО и ОФЗ. Фактически, в стране были одновременно объявлены дефолт и девальвация. К подготовке этого решения, как потом выяснилось, наряду с Кириенко, были причастны Алексашенко, Потемкин, Задорнов, Чубайс, Гайдар, Федоров.

Накануне объявления о дефолте, 16 августа, Кириенко и Чубайс направились к Ельцину, который в то время отдыхал на Валдае, и сообщили ему о складывающейся обстановке. Но тот либо не мог в полной мере оценить, либо в силу очередной «неадекватности» просто не понял всей серьезности того, что ему докладывают, и легко согласился с предложенными мерами. Кириенко впоследствии признавался, что уже в марте, ознакомившись с государственными делами, понял, что грозит стране, но не решился на жесткие меры, поскольку опасался краха банковской системы.

Итог менее чем полугодового пребывания у власти кабинета Кириенко четко сформулировала в своей книге Л. Шевцова: «Молодые реформаторы, среди которых были и те, кто начинал российские реформы, завершили целый период в жизни России. Фактически они перечеркнули все, что пытались сделать в течение предыдущих лет». И пускай бы они, добавил бы я от себя, перечеркнули только что-то свое личное. Но перечеркнули-то они – и не в первый раз за годы своих «реформ» — достояние народа, обрекли массы своих соотечественников, которые понятия не имели ни о каких ГКО и дефолтах, на новые мучения, на дальнейшее обнищание. Страна была в очередной раз ограблена и отброшена в своем развитии еще на несколько лет назад…

 

24 АВГУСТА Кириенко был отправлен в отставку. Как многие и ожидали, и.о. премьера становится Черномырдин. Практически известив о конце эпохи неолибералов, Ельцин в выступлении по телевидению заявил, что ситуация нуждается в возвращении тяжеловесов. Произнес несколько лестных слов о Черномырдине и преемственности власти. Тот дал согласие вернуться, но лишь при предоставлении гарантий на проведение независимой политики. Согласно распространившимся тогда слухам, Ельцин даже обещал ЧВС поддержать его кандидатуру на президентских выборах.

Но Черномырдину суждено было продержаться исполняющим обязанности премьера всего 18 дней. Поражение Черномырдина во время двух туров голосования в Думе – 31 августа и 7 сентября – положило конец его пребыванию в роли временного премьера. Фактически на этом и завершилась политическая карьера Виктора Степановича. Его с полным основанием называли лидером номенклатурных прагматиков, усвоивших азы рыночной технологии. По мере своих сил преодолевая авантюрные замашки Ельцина, ему удавалось в течение пяти с с лишним лет кое-как удерживать ситуацию, применяя для этого методы тушения систематически возникавших «пожаров». Несомненно, ему были присущи здравый смысл, гибкость, способность к компромиссу. Как считают многие политические аналитики, он строил не столько современную рыночную экономику, сколько номенклатурный капитализм, адаптированный к интересам группы сырьевиков, ТЭКа. При этом Черномырдин неизменно проявлял талант хитроумного аппаратного игрока. И практически всегда, даже в самых сложных ситуациях выходил победителем: и в 1994 году — в день «черного вторника», и в 1995-м, когда поневоле стал публичным политиком, и в 1996-м, когда чуть не вляпался в президентскую кампанию.

«Без той старой элиты, которая сохранила некие командные высоты и которая пыталась приспособиться к новым временам, страна рухнула бы очень быстро, — считает N. — Мы бы не пережили ни 1993-й, ни 1996 годы. Пока Черномырдин был премьер-министром, он выполнял роль своеобразного утяжелителя – этакой свинчатки, залитой в российскую «ваньку-встаньку». Старая элита, представителем которой был Черномырдин, в процессе своей трансформации оказалась социальным якорем для страны. Россию спасли в те годы не Ельцин, не демократы, не господа чубайсы, а так называемые крепкие хозяйственники, которые выращивали хлеб и худо-бедно его собирали; добывали газ и нефть и успешно их продавали; делали еще какие-то реальные дела. А ко всякого рода аппаратным играм, дрязгам такие, как Черномырдин, относились с внутренним презрением, недоверием и неприятием. Не случайно олигархические структуры разобрали старых партийно-хозяйственных аппаратчиков, приватизировав их со всем их опытом. Эти старые аппаратчики, пройдя огромную бумажно-волокитную школу, очень хорошо устроились в постсоветской жизни. Их интеграция в государственно-аппаратную Россию — один из исторических корней сегодняшней российской коррупции. Черномырдин никогда не имел с ними ничего общего. Не надо забывать еще о том, что в правительстве он мог перечеркнуть любые решения любых реформаторов. Очень часто не соглашался и с Ельциным. То, с чем он был согласен, то и делалось. Он либо убеждался в необходимости этого, либо позволял себя убедить, либо соглашался с политической целесообразностью этого, очень часто – с учетом необходимости собственного выживания как политика. Но главное – дело-то шло.

Да, речь его была корявая, простонародная. Над ней хихикала и ее не понимала демократическая элита. Но вот элита хозяйственная понимала Черномырдина прекрасно. После разговоров с ним хозяйственники выходили вдохновленные, успокоенные, с ощущением, что их уважают и ценят и что когда-нибудь у страны все получится. Люди уходили с ощущением, что в лице Черномырдина имеют надежного, крепкого мужика, которому мешают разные “контрреволюционеры” типа Чубайса и вечно чудящий “царь-Борис”. А он на протяжении всех шести лет вынужден был в одиночку вести круговую оборону против всех: и против молодых реформаторов, которые считали, что смогут “сломать” этого старого медведя и он станет плясать под их дудку; и против Администрации президента, которая очень часто занималась не делом, а элементарным политическим интриганством. И, тем не менее, этот человек находил в себе силы держаться и работать».

Нельзя исключить, что, не случись в марте приступа ревнивой ельцинской дури, Черномырдин мог бы и спасти страну в 1998 году, не допустить разрушительного дефолта. В любом случае, его возвращение к руководству правительством в августе открывало перспективу развилки в развитии страны. Этого не произошло. Возможность развилки оказалась связана с деятельностью совсем других людей…

Пошли разговоры о том, что на пост премьер-министра может быть выдвинут либо Строев, либо Лужков, либо даже Лебедь. И в это время Явлинский неожиданно предложил кандидатуру министра иностранных дел Примакова. Многим тогда показалось, что это может стать разумным компромиссом. Примаков представлялся политическим нейтралом. Лишь на третий день тяжких раздумий президент осознал, что в случае назначения Примакова он ничего не теряет. Громадным плюсом в глазах Ельцина оказалось то, что Примаков был лишен как собственной политической базы, так и президентских амбиций.

11 сентября Дума поддержала кандидатуру Примакова. Назначение, как тогда писали в газетах, спасло парламент от роспуска, а президента — от процедуры надвигавшегося импичмента. Неолибералы сразу обрушились на Примакова с язвительными обвинениями в «совковости». По опросам, проводившимся Центром Левады, 62 процента опрошенных одобрили назначение Примакова, а его первые акции – 47 процентов. Больше того, 57 процентов, то есть большинство респондентов, считали главным виновником кризиса в стране президента. Бизнес правительству не доверял, к тому же олигархов крайне встревожили угрозы Примакова в рамках борьбы с коррупцией создать лагеря для экономических преступников. Но подлости в отношении Примакова и его кабинета было допущено немеренно. И честь ему и хвала, что он смог выдержать потоки клеветы и оскорблений в свой адрес и по-мужски не поддавался на все выпады и провокации.

Финансовый обвал 17 августа и смена кабинета практически разрушили прежнее соотношение сил в стране в правящей верхушке. Сменились не только отдельные фигуры. Оказался исчерпанным сам неолиберальный курс. «…Модель прежнего реформаторства, которую претворяли в жизнь как Гайдар, так и Чубайс, была исчерпана, — пишет Л. Шевцова в книге о ельцинском режиме. – Эта модель ставила целью приватизацию любой ценой, мало учитывая социальные последствия. Реформаторы справились с задачей демонтажа старой экономики. Но создание социально безопасной системы требовало деятелей другой генерации, умеющих решать социальные задачи, добиваться общественного одобрения, получать поддержку прагматиков или, по крайней мере, обеспечивать их нейтралитет».

Начался поворот к усилению государственного регулирования и росту влияния бюрократии и государственного аппарата. Заряд устойчивости системы иссякал. Возросла стагнация общества. Усилились неконтролируемые социальные процессы. Именно в тот период вновь возобновились рельсовые войны. Правительство Кириенко было последней попыткой сохранить режим в прежнем виде. Старания вернуть обратно к власти Черномырдина представляли собой со стороны Борис Николаевича жест отчаяния. ЧВС наверняка ускорил бы завершение процесса правления Ельцина. Примаков в этой ситуации оказался первым относительно независимым премьером, поддержанным парламентом. Впервые за постсоветское время правительство стало фактором стабильности в России.

В стране складывалась новая политическая реальность: ослабленный президент с ограниченной сферой активности и активный премьер-министр с новой программой. И при этом отсутствовал прежний механизм властвования, сдержек и противовесов, исчезли прежние опоры режима, группы, которые поддерживали этот режим, а бесклановой системе становился не нужен в прежней роли и сам президент как лидер, арбитр. Правительству Примакова не нужны были посредники между различными крыльями правящего класса, между центром и регионами. Многие исследователи считают, что это подвело черту под эпохой безграничного господства олигархов, что наступила эпоха бюрократов.

Процесс перетекания власти из президентских структур в правительственные вел к тому, что Белый дом становился основным правящим центром. Примаков уже стал казаться гарантом спокойствия даже для значительной части окружения самого Ельцина. Но все происходившее совершенно не устраивало самого Бориса Николаевича, более того – вызывало у него нарастающее раздражение. Недовольство слишком высоким рейтингом популярности Примакова (60 процентов) обострялось у него ощущением своей собственной физической слабости. Во время визита в Узбекистан на глазах у миллионов телезрителей он едва не упал в ташкентском аэропорту… Жалкое зрелище продемонстрировал Ельцин и тогда, когда в очередной раз попал в ЦКБ в самый канун визита Председателя КНР Цзян Цзэминя и вынужден был встречаться с ним в больничных апартаментах. Можно сказать, что в этот период уже мало кто воспринимал Ельцина всерьез. Очень многие стали списывать его из числа активных деятелей.

С начала 1999 года ельцинское окружение перешло в наступление. Оно стало обвинять примаковское правительство в неудовлетворительном решении экономических вопросов, затягивании переговоров с МВФ, нежелании проводить структурные реформы. Но подлинная причина недовольства Кремля, конечно же, была другая — недостаточно активная защита Примаковым президента от инициированного в то время в Госдуме импичмента. Сценарий смещения премьера уже был запущен, хотя кое-кто в ельцинском окружении опасался, что Примаков может взбунтоваться. На этот случай были приняты соответствующие меры: Примакову перекрыли доступ к силовым структурам. Главу правительства ограничили даже в родной для него внешнеполитической области: так, вместо него специальным представителем по проблемам Косова был назначен никогда ранее не проявлявший себя на поприще дипломатии Черномырдин.

«Семья» твердо решила убрать Примакова до начала процедуры импичмента, намеченной на 14 мая. И 12 мая он был снят со своего поста. 81 процент опрошенных тогда социологическими службами не одобрили эту отставку. Примаков вышел на первое место и по рейтингу потенциальных кандидатов в президенты. Как потом подсчитали экономисты, уход Примакова обошелся стране приблизительно в 6 миллиардов долларов. Худшие последствия были лишь после 17 августа 1998 года. Банкиры прекратили оптовую продажу валюты. Цены на еврооблигации упали на 10-15 процентов.

Подводя итоги недолговременного пребывания у власти Примакова, Л. Шевцова пишет: «Примаков сумел наладить сотрудничество не только с Думой, но и с Советом Федерации. Он стал центром притяжения для центристских сил и для определенных группировок распавшейся “партии власти”, которые уже дистанцировались от Черномырдина, но не спешили примкнуть к Лужкову и которых устраивал взвешенный и осторожный Примаков. Сам же премьер, вовремя появившись, стал воплощением умеренного государственничества, которое оказалось именно той идеей, которая могла сплотить немалую часть общества… Примаков сумел накопить, причем без особых усилий, серьезный политический капитал. За ним закрепился образ “безальтернативного премьера”, который так и не удалось сформировать Черномырдину в его лучшие годы. Правительство, которое либералы открыто прозвали коммунистическим, продолжало удерживать национальную валюту, сумело избежать гиперинфляции, начало уделять внимание производству… Хотя сам факт, что это правительство избежало краха и смогло удержать ситуацию под контролем, не мог не расширить лагерь его противников».

Несомненно, ускорило падение Примакова именно его стремление начать наступление на коррупцию, а вовсе не опасность импичмента президенту, во многом оказавшаяся мифической. Под угрозой оказались тогда финансовые интересы «семьи» и даже ее безопасность. Все остальное было лишь идеологическим прикрытием. К лету Примаков вполне мог консолидировать вокруг себя политический класс, а Ельцин к тому времени уже был бы не в состоянии сместить его и рисковал превратиться в символического президент, который царствует, но не управляет.

Через два дня после того как убрали Примакова началась процедура импичмента в Госдуме. Вопреки ожиданиям, отставка Примакова не сплотила Думу, а наоборот, вызвала среди ее депутатов откровенный испуг. Необходимых трехсот голосов ни по одному из 5 пунктов обвинения против Ельцина не набралось. Среди депутатов явно сквозили опасения роспуска Госдумы. Свою роль сыграли и ошибки организаторов импичмента.

19 мая, после первого тура голосования в Думе, предложенный Ельциным на пост премьера С. Степашин получил 301 голос. На результатах сказались и провал импичмента, и нежелание ссориться с президентом. Но, ко всему прочему, многими ощущалось, что речь идет о голосовании за явно временное, промежуточное правительство. Тем не менее, такая большая, по сравнению со всеми предшествующими кандидатами поддержка Госдумы сразу подорвала доверие к Степашину в глазах Ельцина, буквально с каждым днем становившегося все более ревнивым и подозрительным ко всем, кто его окружал.

Степашину практически с первого дня его утверждения Думой была уготована роль придворного, своего рода карманного премьера. Перед ним было поставлено несколько задач: контроль за предстоящими парламентскими выборами; за переходом к послеельцинскому этапу или, напротив, отдаление этого этапа. При Степашине кабинет становился всего лишь подразделением Администрации президента. Сам Степашин поневоле должен был выполнять роль координатора различных клановых интересов. А в качестве противовеса рядом постоянно находился Аксененко, вроде бы его «правая рука» в правительстве, но одновременно — соперник и проводник политики «семьи». Безропотное выполнение подобных функций, естественно, ставило крест на политическом будущем самого Степашина. А малейшее сопротивление неизбежно вело бы к повторению участи Примакова.

«Семья» открыто тасовала колоду министров. Сразу было замечено, что почти все новые назначенцы были замешаны в разного рода махинациях, что изначально делало их ручными. Было ощущение, что, наученная горьким опытом, «семья» впредь не намерена уже ни с кем не делить власть. Диктат одной, совершенно определенной финансово-политической группировки был очевиден. Степашин действительно оказался в унизительном положении приказчика, но внешне на всех общественных мероприятиях проявлял показную решительность. Впрочем, все политические силы сразу дистанцировались от него, ожидая в скором времени отставки.

На фоне ослабления его позиций происходило все более быстрое укрепление роли нового фаворита президента – Р. Абрамовича. Ельцин в это время уже опирался исключительно на узкий круг близких к нему лиц, причем, что бросалось в глаза – прежде всего на тех, кто в прошлом был запачкан теми или иными грязными махинациями. Опорой стали главным образом те, кто, как он прекрасно знал, извлекал личную выгоду из политики правительства. Власть все больше концентрировалась в руках «семейной корпорации».

 

ЕЩЕ ЛЕТОМ 1998 года, в условиях тяжелого политического и социального кризиса, директором ФСБ становится В. Путин, сменивший на этом посту Н. Ковалева. До этого, с конца 1996-го, Путин работал у главного кремлевского «хозяйственника» П. Бородина. Потом он помог вывезти своего прежнего патрона — бывшего питерского мэра А. Собчака в Финляндию, спасая его от преследования генпрокуратуры. Этим он заслужил большое уважение Ельцина, который знал, как тот рискует, идя на такой шаг. Оценил президент и преданность Путина Собчаку, из чего сделал, очевидно, далеко идущие выводы относительно перспектив обеспечения в случае чего собственного будущего.

С мая 1999 года Путин стал по совместительству и секретарем Совета безопасности. Он оказал безоговорочную поддержку Ельцину в конфликте с Генеральным прокурором Скуратовым, обнаружившим в Швейцарии следы финансовых махинаций ельцинской «семьи». 2 апреля 1999 года на специальной пресс-конференции Путин уверенно заявил о порочащих честь и достоинство Генерального прокурора поступках. Главный редактор журнала «Итоги» С. Пархоменко опубликовал тогда статью, где было сказано, что Ельцин, увидев по телевидению выступление Путина, сказал «О-о-о…» — и судьба Путина была решена. Конечно, это, скорее, похоже на исторический анекдот, но, учитывая особенности личности Ельцина, вполне могло быть и реальным фактом.

Тем не менее, отправив 12 мая в отставку Примакова, премьером Ельцин назначил все-таки не Путина, а Степашина. В то же время в своих мемуарах президент свидетельствует, что еще в конце апреля — начале мая он принял для себя решение о передаче в ближайшем будущем власти именно Путину. Следует заметить при этом, что, хотя отношения Путина с Примаковым и были непростые, новый ельцинский фаворит не одобрял смещения того с поста премьера. Доказательством этого является то, что сразу после отставки он посетил Примакова и вместе с группой сотрудников ФСБ вручил ему именное оружие.

5 августа Ельцин встречается с Путиным и говорит ему о решении назначить его премьер-министром. Многие исследователи считают, что за этим стояло, во-первых, опасение возраставшего влияния движения «Отечество — вся Россия», созданного Лужковым, а во-вторых, намерение строить новую партию, которая поддержала бы Ельцина на предстоявших парламентских выборах. Судя по всему, Путин не горел желанием всем этим заниматься, поскольку, как он сам не раз признавался, не любил публичной политики и всех перипетий предвыборной борьбы. Интересно другое: Чубайс всячески убеждал Путина отказаться от предложения президента, пытался воздействовать и на него, и на Ельцина через Юмашева, Дьяченко и Волошина.

Эти попытки не возымели действия. 9 августа вышел указ Ельцина о назначении Путина премьером. В телеобращении Ельцин открыто заявил, что видит в Путине, которого тогда вообще мало кто знал в стране, своего преемника. Президент добавил, что новый премьер сможет сплотить вокруг себя тех, кто в XXI веке будет обновлять Россию. Это вызвало поистине взрывную реакцию во всем мире и, конечно же, внутри самой страны.

В сентябре — октябре своими быстрыми и эффективными решениями и действиями на Северном Кавказе Путин привлек всеобщее внимание и вызвал симпатию в обществе. «Отечество — вся Россия» сразу утратило былой ореол чуть ли не основного защитника национальных интересов и было отодвинуто на задний план. Заявления и конкретные дела Путина оказались в тот момент созвучными настроениям широких масс населения – они давали людям надежду на мир, спокойствие, защиту от террористов, то есть все то, чего не мог дать Ельцин и никто из предшествующих премьеров. Своими смелыми действиями в Дагестане и Чечне Путин подтвердил имидж патриота и государственника. Фактически одержал победу даже не сам Путин, а операция «Перехват», которая была организована целой группой влиятельных при дворе «царя Бориса» лиц (среди них называли прежде всего вездесущего Березовского).

Но те, кто создавал для поддержки Путина движение «Единство» и организовал всю операцию «Перехват», вскоре столкнулись с новой проблемой: а что делать дальше с идеями служения государству и с самим Путиным, который искренне верил в эти идеи и в свое предназначение воплощать их в жизнь? Дело в том, что, судя по всем признакам, в схеме «Перехват» и самому Ельцину, и Путину «закулисными кукловодами» типа Березовского изначально отводилась роль марионеток, а реальные общественные настроения и политико-экономические процессы в России вообще при этом не принимались во внимание. Как отмечал в одном из интервью О. Попцов, «выдвинувшие Путина думали, что он два года будет входить в суть дела. А пока мы создадим липкую сеть окружения. Насколько новый президент спутал их карты – это покажет время. В чем-то спутал, в чем-то они оказались правы. Путин волевой человек, но достаточно осторожный» («ЛГ», 2002, №5).

Интересна в этом отношении оценка итальянского журналиста Дж. Кьезы, полагавшего, что и война в Чечне, и нападение Хаттаба и Басаева на Дагестан – все это было лишь провокацией Кремля, направленной на то, чтобы создать обстановку военной истерии и облегчить замену Ельцина более молодым, надежным и управляемым человеком из того же клана. Конечно, во многом это упрощенная схема интриги. Скорее всего, выбор был все же сделан самим Ельциным и отнюдь не к восторгу таких людей, как Березовский, Гусинский или Чубайс. Как писал в мае 2000 года хорошо осведомленный о кремлевских интригах Г. Павловский, «три года разрабатывался проект под названием “Уходящий Ельцин”, который заключался в том, как обеспечить плановый и конституционный уход Ельцина в конце срока с сохранением основ созданной системы. Возникла эта система в начале 90-х. Путин был участником разработки этого проекта, но его КГБэшное прошлое было недостатком, родимым пятном, из-за которого его мало кто принимал в расчет. Сам Ельцин, как он сам говорил, ждал появления генерала — настоящего, мужественного, высокопрофессионального человека, которому мог бы передать власть. Долго такого генерала не было. И вдруг этот генерал появился. Им оказался полковник Путин. Но не Ельцин его вырастил, сформировал, передал свой опыт и идеологию. Как говорил в свое время М. Полторанин, “Ельцину все время просто везло. Что-то его все время выносило”». Поразительно, что вообще такой человек, как Путин, мог появиться в окружении Ельцина, где в основном-то были люди совершенно другого склада.

14 декабря 1999 года (по утверждению Березовского, это произошло 22 декабря) Ельцин впервые сказал Путину о своей предстоящей досрочной отставке. 29 декабря он сообщил А. Волошину о намеченной дате ухода и поручил ему готовить необходимые для этого документы. Утром 31-го числа он переписал свое обращение к согражданам, встретился с Патриархом и силовиками, и вскоре обращение было передано по телевидению. Прося прощения у россиян за просчеты и иллюзии, Ельцин признался, что думал, будто можно быстро избавиться от пороков прошлого и одним рывком перескочить из тоталитарного общества в общество с нормальной цивилизацией. Это не удалось. Теперь ему остается только пожелать успеха своему преемнику. Уходя из Кремля, он бросил свою знаменитую фразу «Берегите Россию». Первым же указом и.о. президента Путин объявил о пожизненной неприкосновенности Ельцина. И после ряда других указов и перемещений в администрации неожиданно улетел праздновать Новый год в Чечню.

Пенсионеру Ельцину было предоставлено пожизненное право получать ежемесячное пособие в размере 75 процентов месячной заработной платы президента России. Ему была выделена государственная охрана в местах его постоянного или временного пребывания. Государственная охрана предусмотрена и для членов его семьи. Ельцин получил в пожизненное пользование одну из государственных дач и право за счет федерального бюджета содержать аппарат помощников.

В первом указе Путина специально оговаривалось также, что Ельцин «не может быть привлечен к уголовной или административной ответственности, задержан, арестован, подвержен обыску, допросу либо личному досмотру. На занимаемые им жилые и служебные помещения, используемые им транспортные средства, средства связи, принадлежащие документы и багаж, а также на его переписку распространяется неприкосновенность».

Этот указ вызвал много серьезных вопросов и сомнений у юристов. Дело в том, что сам по себе такой документ не имеет аналогов в мировой практике, а с точки зрения права вообще незаконен, поскольку наделять кого-либо юридическим иммунитетом ни Конституцией, ни другими российскими законами не было предусмотрено. Примечательно высказывание, которое сделал по поводу указа известный польский правозащитник Адам Михник: «Этот декрет как бы обосновывает все обвинения, которые в адрес Ельцина формулировали его враги, особенно коммунисты. Если издается декрет, согласно которому президента, пусть и бывшего, нельзя подвергнуть следствию, то это означает, что могут быть поводы, по которым как раз и необходимо начать следствие».

Весьма эмоциональной была реакция на указ о неприкосновенности со стороны демократов «первой волны», благодаря которым Ельцин в свое время получил власть в стране. Поэт Е. Евтушенко возмущался в те дни: «Уходя, он и его окружение выторговали себе неприкосновенность. Почему же он не позаботился о неприкосновенности стольких людей, убитых пулями киллеров, нанятых заказчиками и до сих пор не найденных? Почему он не позаботился о неприкосновенности вкладов обкраденных его чиновниками миллионов трудящихся?» Вопросы, как говорится, риторические и, по меньшей мере, наивные. Ельцину и его окружению всегда были абсолютно безразличны судьбы и жизни других людей, всего российского народа. Таких, как он, всегда интересовала лишь личная выгода, своя собственная судьба. А все остальное – гори оно огнем…

Поистине издевательски звучат сегодня 15-летней давности клятвы Ельцина покончить с привилегиями правившей партийно-государственной верхушки – клятвы, с помощью которых он надувал свой политический авторитет, вводил в заблуждение наших наивных сограждан и прорывался к власти. А ведь как красиво звучали его тогдашние обещания. «…Никуда наша номенклатура не денется, придется ей и отдавать свои дачи, и отвечать перед людьми за то, что цеплялась руками, ногами и зубами за свои блага» (Ельцин Б. Исповедь на заданную тему. Л., 1990). Те колоссальные привилегии и материальные блага, которые новая номенклатурная верхушка получила при Ельцине и его преемнике, невозможно даже сопоставить с поистине жалкими по масштабам льготами прежних партийных начальников – всякого рода спецпайками или спецдачами и спецмашинами, ко всему прочему никогда им лично и не принадлежавшими. Пропасть между народом и правящей верхушкой за эти годы только углубилась и стала поистине непреодолимой…

Истолкований причины передачи власти Путину – великое множество. Ими переполнена вся литература по современной истории России. Мне кажется, что одно из наиболее убедительных объяснений неожиданного для подавляющего большинства нашего народа решения Ельцина дал Ю. Афанасьев. По его словам, «Ельцин так или иначе чувствовал свою причастность к развалу СССР, и совесть у него была неспокойна. Тревожили ее и «приватизация по Чубайсу», и расстрел Белого дома, и чеченская война. Он понимал, что все это – поводы привлечь его к ответственности; и, понимая, не мог не размышлять, как противостоять перспективе уголовного преследования. Ельцин мучительно искал способы такого противодействия и нашел их, по-видимому, сразу после недолгого премьерства Кириенко.

Первый российский президент пришел к выводу, что на пост премьер-министра надо поставить кого-то из «силовиков». Во-первых, как гаранта собственной личной неприкосновенности. Во-вторых, он знал, что именно по его вине «силовики» остались обделенными и обиженными. Во времена Ельцина армия всегда недофинансировалась, и у военных были основания для недовольства: нет денег для вооруженных сил, армия разваливается на глазах у тех, кто ее создавал и строил…

Развал армии, хаотические реформы «спецслужб», отстранение военных и представителей «спецслужб» от передела собственности (разумеется, относительное, например, в сравнении с тем, что получили от передела «олигархи») – все это вело к постепенному образованию под боком у Ельцина «критической массы», чего он не мог не сознавать. Угроза исходила не от «Демократической России» или Новодворской, а именно отсюда. И тогда кончилось краткое счастье «киндер-сюрпризов», к рулю исполнительной власти призвали Примакова.

Он, однако, недолго утаивал от общественности свои истинные намерения и вскоре заговорил о проскрипционных списках, о том, кого надо и кого не надо в них включать. Примакова «семья» напугалась еще больше, чем Кириенко, и сразу же стала искать на его место другого. Во-первых, его искали лишь в одном ведомстве; во-вторых, если власть думала о самосохранении, то только там его и следовало искать. (Не стоило перебирать кандидатуры губернаторов, парламентариев, «российских Гавелов» – все это было пустое.) Призвали Степашина. Но он переживал смущение и смятение, как только речь заходила о принятии “крутых мер”. И тогда линия поисков привела к Владимиру Путину.

Однако требовалось обеспечить еще и гарантированное вхождение Путина во власть. Вот почему была избрана такая небывалая форма: досрочное отречение от власти Ельцина и передача ее Путину, в сущности, по наследству» («Свободная мысль-ХХI», 2005, №1).

«Правление Ельцина, — пишут в книге «Одинокий царь в Кремле (М., 1999) В. Андриянов и А. Черняк, — лишь обострило противоречия между властью и народом. От него отвернулись все слои и группы населения: шахтеры и военные, учителя и врачи, рабочие, инженеры, ученые. От него бегут соратники… Одинокий царь в Кремле – вот к чему пришел Борис Ельцин».

Особо следует остановиться на внешнеполитическом курсе России в период ельцинского правления. Конечно, этот вопрос требует детального анализа, отдельного исследования, и оно, несомненно, еще будет проведено. Сказать, что Россия при Ельцине фактически перестала проводить самостоятельную политику на международной арене, – это еще ничего не сказать. Время пребывания на посту российского министра иностранных дел «дорогого Андрея», как называли американцы во всем послушного им и безропотного Козырева, — вероятно, самая унизительнная и постыдная страница в истории внешней политики нашей страны. И вина за это лежит не столько на бесцветном, совершенно случайно вынырнувшем на поверхности мелкочиновничьих вод российского (до 1991 года ничего не значившего республиканского, а не союзного) МИДа Козыреве, сколько на президенте, который неизменно старался подчеркнуть, что лично сам руководит политикой России на международной арене.

О том, как он руководил ею, откровенно поведал сразу после отставки Ельцина старший дипломат посольства США в Москве с 1991 по 1997 год Томас Грэхем: «Ельцин делал такие уступки США, которые не соответствовали мнению большинства россиян. У нас была уверенность, что мы можем им манипулировать, как того захотим» («Век», 2000, №14). Безусловно, я не юрист, но, как мне – и далеко не только мне одному – кажется, уже одного этого признания достаточно, чтобы поднять вопрос о предъявлении Ельцину обвинения в измене Родине.

В 2002 году вышли в свет мемуары курировавшего в госдепартаменте США отношения с Россией Строуба Тэлботта «Русская рука». Говорят, перед тем, как отдать рукопись в издательство, автор, как это обязан делать любой высший американский госслужащий, представил мемуары на цензурирование по месту прежней работы, и цензоры безжалостно вымарали из нее все самые пикантные моменты. Но и то, что осталось, заставляет российского читателя поневоле испытать стыд за манеры поведения и высказывания нашего «всенародно избранного». Впрочем, это стыд не столько за Ельцина, сколько за страну, которую он по стечению обстоятельств столько лет возглавлял и представлял на международной арене. «Ельцин, — пишет Тэлботт, — всегда воспринимал дипломатию как спектакль. А когда он был пьян, его спектакли напоминали бурлеск». Причем, как следует из содержания книги, пьян Ельцин был практически всегда, в том числе и на всех важнейших переговорах, затрагивавших судьбы нашей страны и положения в мире в целом.

Как следует из мемуаров, Клинтон всегда манипулировал Ельциным с помощью одной и той же уловки. Принципиально со всем соглашался, произносил много красивых слов. Уверял в самой нежной дружбе, шутил, смеялся, похлопывал по плечу. Но при этом жестко настаивал на своей позиции – и всегда добивался своего. Вот лишь один пример, но касается он одного из наиболее важных для России вопросов. Рассказывая о встрече двух президентов один на один в Вашингтоне в сентябре 1994 года, Тэлботт приводит тогдашнюю официальную российскую позицию: она сводилась к тому, что расширение НАТО на восток – вещь совершенно немыслимая. Но Клинтон кладет руку на ельцинское плечо и произносит длинную речь, набитую банальностями о «великой дружбе». И Борис Николаевич тут же ломается. В ответ на предупреждение о грядущем расширении Североатлантического альянса в сторону российских границ наш президент растроганно говорит: «Я понял. Благодарю за то, что ты сказал».

В тех же случаях, когда Ельцин вдруг начинал проявлять строптивость, из кабинета, где шли переговоры, под благовидным предлогом удаляли помощника российского президента по внешнеполитическим вопросам Д. Рюрикова, который в меру своих сил пытался сдерживать патрона от необдуманных шагов. И за несколько минут «друг Билл», беря «друга Бориса» за руку, умудрялся уговорить того согласиться абсолютно на все. Вот произносившиеся при этом слова Клинтона, которые приводит Тэлботт: «Борис, посмотри на меня! Не важно, что говорит твой парень. Это касается только нас двоих… Мы должны сделать это быстро. Договорились?» Рюриков, который к этому времени уже возвращался в кабинет, предпринимал попытку что-то возразить, но его быстро обрывали: ваш президент уже согласился на очередное американское предложение.

Так велись при Ельцине внешнеполитические дела. Не приходится поэтому удивляться, что Россия утратила в 90-е годы свой международный авторитет, растеряла практически всех союзников, лишилась влияния даже на постсоветском пространстве, которое привыкла считать сферой своих приоритетных национальных интересов. А в марте 1997 года, сразу после очередной встречи президентов США и России в Хельсинки, Запад открыто приступил к созданию по периметру наших границ нового санитарного кордона. И вскоре под аккомпанемент заявлений о дружбе и сотрудничестве натовские базы и радиолокационные центры стали размещаться в непосредственной близости от крупнейших российских городов.

Надо заметить, что в «центре Вселенной» для Ельцина и Козырева всегда находились исключительно Соединенные Штаты. Даже Европе долгое время не уделялось должного внимания. А ближнее зарубежье, страны СНГ, вообще игнорировались, и никто ими в МИДе серьезно не занимался, что и обрекло в скором времени Россию на прогрессирующую потерю там своего влияния. «Принцип» отношения к бывшим республикам Союза что у Козырева, что у Ельцина был один и тот же: «Куда они денутся? Сами приползут…» Нет, не «приползли», а «отползли», точнее – «побежали» от переставшей быть для них центром притяжения России. Разгребать все эти ельцинские завалы пришлось его преемнику…

Существует версия, согласно которой в середине 1999 года пьяные выходки и непредсказуемые заявления и поступки Ельцина привели к тому, что терпение Вашингтона стало иссякать. Согласно этой версии, озвученной В. Андрияновым и А. Черняком в книге «Одинокий царь уходит» (М., 2000), Ельцина якобы насильственно выдворили из президентского кабинета именно американцы. Их раздражение вызвала позиция Кремля, которая спутала все карты Клинтону во время войны в Югославии (здесь, правда, решающую роль сыграл не сам Ельцин, а твердая позиция, занятая Примаковым и рядом генералов из Генштаба). А последней каплей, переполнившей чашу терпения в Вашингтоне, стали совершенно для всех неожиданные заявления, сделанные Ельциным во время визита в Китай. Там его вдруг, что называется, в очередной раз «понесло»: в довольно грубой форме он разразился в адрес США предупреждением: дескать, пусть Клинтон не забывает, что Россия обладает ядерным оружием. В Белом доме, очевидно, сочли, что Ельцин становится совсем «неадекватным», а потому небезопасным для национальных интересов и безопасности Соединенных Штатов. (О возможности такого развития событий, кстати, мне лично довелось впервые услышать где-то за месяц до ухода Ельцина от одного хорошо осведомленного человека в Горбачев-Фонде). «Вскоре после этого, — пишут авторы цитируемой книги, — Белый дом через своих людей, как писали СМИ, начал давить на “семью”, чтобы она уговорила папу добровольно покинуть Кремль… Ему и домочадцам гарантировалась полная безопасность в Германии или любой другой стране. К тому же и преемник был подобран».

Годы пребывания у власти Ельцина кажутся мне сплошной чередой постоянно назревавших, но так и не состоявшихся развилок. Это вело к загниванию и разложению российского общества, деградации экономической и политической системы и, самое страшное – вырождению самого нашего народа. Подгнили устои государства, оказалось совершенно развращенным чиновничество – становой хребет любого государственного организма. Те, кто не имеет права на равнодушие к людям и в силу своего положения обязан служить благу страны и народа, пользуясь вседозволенностью, стали заботиться исключительно о собственных корыстных интересах. Все это сказалось и на последующем этапе развития России. Сейчас уже стало нормой, что чиновники принимают решения и разрабатывают законопроекты в тиши кабинетов Старой площади и Белого дома, мало считаясь с реальной обстановкой в стране и потребностями рядовых граждан. Эти решения и проекты законов спускаются затем в Госдуму, где их послушно штампуют другие чиновники, наводнившие «Единую Россию». Принимаемые ими законы меньше всего призваны улучшать жизнь народа. Их цель – облегчать жизнь и «трудовые будни» всех остальных слоев многоликого российского чиновничества, вооружать его все новыми инструментами выкачивания денежных средств из народных масс. Возвышение самодовольного и самодостаточного чиновничества – один из основных итогов ельцинского правления.

Касаясь деятельности Ельцина, Гайдара, Кириенко и прочих «политиканов, возомнивших себя Колумбами новой истории», известный поэт и общественный деятель А. Дементьев писал: «Удивительно, что всё им прощено. И всё забыто. Только кем? Отнюдь не народом, который переживает сейчас не лучшие свои времена. А времена эти наступили, когда была отменена шестая статья Конституции и началась приватизация – иными словами, скупка за бесценок государственных богатств. Тот поток денег, что шел от добычи нефти, продажи водки, от газа и драгметаллов в казну страны, с еще большим напором поплыл в широкие карманы олигархов, дельцов, бизнесменов и криминала, которых народ иронически окрестил “новыми русскими”… Рынок стал диктовать свои условия, и товаром уже становится сам российский народ… В свое время Ельцин уверовал в безумную возможность покорить гордый народ Чечни, видимо, забыв, что он тоже кровная часть великой России. И мне вспомнились стихи про Ельцина: “Он еще просить прощенья должен у солдатских вдов и матерей…” Простят ли?» («ЛГ», 2004, №17).

 

УЖЕ БЕЗ малого полтора десятилетия наша страна живет под знаком неолиберальных реформ. Поначалу никто в широких слоях общества понятия не имел, что это такое, в чем они будут заключаться и куда приведут. Само слово «либерализм» казалось довольно привлекательным, оно умело противопоставлялось «авторитаризму», «тоталитаризму» прочим «измам», которые благодаря неустанной пропагандистской работе СМИ стали ассоциироваться в головах людей с чем-то очень нехорошим, несли в себе негативный смысл. Теперь, по прошествии многих лет, когда всем, кто пострадал от этих «реформ» — а таких подавляющее большинство, — стало очевидным содержание и цели социально-экономического курса неолибералов, сами эти термины — «либерализм», «демократия», «реформы» — прочно закрепились в сознании миллионов россиян как синонимы чего-то лживого, нечистоплотного и воровского. По степени негативности они давно превзошли всякие «авторитаризмы» и «тоталитаризмы». Кажется, этого не поняли еще только наши неолиберальные политики и их идеологическая обслуга.

Не бывает и не может быть реформ, ухудшающих жизнь людей. Тогда нужно использовать иные термины, а не говорить о реформах. Общественные перемены, ухудшающие жизнь людей, — по самой сути своей безнравственны. Наши радикал-реформаторы, помешанные на идее экономической целесообразности, совершенно упускают из виду, что когда своими действиями они ломают судьбы миллионов, экономика неизбежно становится этической категорией. Беда в том, что наше общество полностью охладело в минувшие годы к таким категориям. Погоня за прибылью, стремление к обогащению любой ценой, как и элементарная борьба за физическое выживание, — все это убило у людей способность давать нравственные оценки происходящему вокруг нас. В итоге наше общество становится бесчеловечным, аморальным, а потому — самоедским, нежизнеспособным. И если нынешнее состояние окончательно утвердится, в душах и умонастроениях наших соотечественников не произойдет радикальных перемен, Россия может погибнуть…

У N, наблюдавшего весь процесс «либерализации» нашей экономики «изнутри» складывавшейся в начальный период ельцинского периода системы, свой взгляд на причины того, что наши «реформаторы» вызвали такую ненависть народа и были отвергнуты им. «Почему, — ставит он вопрос, — произошел размен гигантской энергетики, связанной с либеральными идеями, на последующее практическое отрицание, отторжение, девальвацию этих идей и ценностей? Почему возникла та версия либеральной экономической модели, которая впоследствии и была реализована? Тут я должен признать: она действительно была навязана стране искусственно, и выбор был достаточно случайным. С тем же успехом правительство на рубеже 1991-1992 годов могли возглавить и такие люди, как Г. Явлинский, М. Сабуров, А. Шохин и т.д. У различных экономических команд и школ были в момент выбора равновероятные, равно востребованные шансы. Но случилось так, как случилось. Решающую роль сыграл политический фактор, и нам еще предстоит выяснить, почему власть выбирает свою обслугу, своих помощников по какому-то определенному сценарию, по определенному алгоритму или закону.

В данном конкретном случае выбор в конце 1991 года пал на Гайдара. Та версия либеральной экономики, которой он придерживался, в известном смысле была действительно искусственно навязана стране. В любом случае мы имели бы дело с разными версиями, разными вариантами ответов на общие задачи, стоявшие перед Россией. Различались бы они лишь в нюансах, но именно эти нюансы оборачивались социальной ценой, которая была уплачена за реализацию той или иной модели реформ. В нашем случае некие расхождения с классической либеральной доктриной применительно к переходным экономикам привели к тому, что мы и имели все последние годы.

До сих пор остается спорным вопрос, с какого конца нужно было приступать к либерализации цен. В связи с этим мы так и не получили классическую “шоковую терапию”, как это произошло в гораздо более успешном польском варианте реформ. Либералы пришли у нас к власти с задачей провести “шоковую терапию”, а проведена она не была. Можно без конца говорить о том, что этому мешала политическая ситуация в стране, мешали оппозиция, коммунисты, хасбулатовские “опричники” вместе с Руцким. Но можно ведь ставить вопрос и более жестко: а не помешала ли изначально та последовательность решения задач, которая была выдвинута и которой неукоснительно придерживалась гайдаровская команда?

Вот почему я и отделил бы либерализацию от собственно либеральной идеи, потенциал которой не исчерпан, далеко не до конца востребован и не реализован. Отделил бы от конкретно-исторического проявления этой идеи в виде либеральной модели экономики, которая воплощалась в жизнь в 1992-м и отчасти в 1993 годах. Это разные вещи».

Отделять либеральную идею от неолиберальной модели экономики «по-гайдаровски» или «по-чубайсовски», конечно, нужно. Больше того, как мне кажется, глубоко правы те (историк В. Согрин, социолог А. Тарасов), кто проводит четкую разделительную линию между классическими либералами прежних веков и неолибералами последних десятилетий как в России, так и на Западе. Они, действительно, имеют между собой мало общего. Возможно, несколько упрощая вопрос, А. Тарасов говорит об этом следующим образом: «Либералы считают, что формально-юридически все люди равны и от рождения обладают определенными правами (правами человека) и что им должны быть предоставлены – независимо от расы, национальной, религиозной, культурной принадлежности и т.п. – равные права и возможности (гражданские права), созданы равные стартовые условия – а дальше пусть реализуют свои возможности, соревнуются. И государство в это вмешиваться не должно. Чем меньше государства – тем лучше (знаменитое “laissez faire, laissez passer” или, в английском варианте, “leave alone”. Неолибералы, напротив, уверены, что люди не равны (даже формально-юридически) и предоставление равных возможностей для всех угрожает тем, кто уже находится в привилегированном положении. Неолибералы рассматривают государство как важнейший инструмент и считают главной своей задачей захватить управление государством, чтобы затем, опираясь на его силу, подавлять “чужих” и создавать благоприятные условия для своих” («Свободная мысль-XXI», 2002, №2). Думаю, у Тарасова есть все основания считать типичной партией либералов «Яблоко», а типичной партией неолибералов, партией крупного капитала – СПС.

Здесь, мне кажется, необходимо сделать небольшое отступление, чтобы немного разобраться со всей используемой терминологией с учетом того, что Россия все же – лишь частица общемировых процессов. К тому же, давно существуют серьезные сомнения, верно ли самоидентифицировали себя наши самозваные «правые либералы». Вправе ли вообще все эти г-да Гайдары, Чубайсы, Немцовы относить себя к числу «либералов»?

Как отмечал современный исследователь особенностей цивилизаций Европы и Соединенных Штатов А. Мазин, европейская цивилизация во многом формировалась за счет традиций поздней Римской и Византийской империй с их фактическим огосударствлением всех лежащих на их территории земель. Впоследствии данное обстоятельство плавно переродилось в феодализм – то есть ситуацию, когда сеньор (государь) за службу наделял своих вассалов землями и работниками. По сути, уже тогда сложилось то, что несколькими столетиями позже Жан-Жак Руссо назовет «общественным договором»: рыцари должны были защищать своего суверена, а заодно и государство с его подданными, а эти самые подданные, горожане и крестьяне, должны были кормить воинское феодальное сословие, а заодно и судей с чиновниками. Земли в Европе было мало, и именно поэтому государства были вынуждены заниматься вопросами ее распределения. Но не только в этом заключалась «социализация» средневекового общества. Раннехристианские святые требовали оказания помощи бедным со стороны богатых, а некоторые, например, Франциск Ассизский, — и всеобщего материального равенства. На принципах своеобразных «коммун», где все обязаны трудиться и все имущество обобществлено, строились и многие монастыри. Существовали еще и гильдии мастеровых, куда мог быть принят любой человек, который по истечении срока обучения становился полноправным членом цеха или сообщества врачей, юристов, купцов и т.д.

«Иначе, — пишет А. Мазин, — получилось с США и отчасти с Австралией и Канадой. Эти государства своим возникновением целиком были обязаны притоку пассионариев, причем в таких масштабах, которых история не знала со времен Великого переселения народов. Земли в Новом Свете были необъятны, потому в государственном их регулировании переселенцы не нуждались – они просто захватывались. Государство рассматривалось лишь как средство борьбы с метрополиями (поначалу) и как “ночной сторож” (позднее). Права коренного населения (в отличие от Латинской Америки) напрочь отрицались, в результате чего были уничтожены до 30 миллионов индейцев, чему государство не только не препятствовало, но и активно содействовало… Росту индивидуализма в США способствовало и весьма своеобразное понимание религии, преимущественно протестантских ее течений – здесь определяющим стал не Новый, христианский (Евангелие), а Ветхий Завет с его принциами “око за око, зуб за зуб” и трактовкой Бога не как воплощения любви, а как некоей надзирающей и карающей силы. Ни о каком общественном договоре и социальной поддержке здесь поначалу не было и речи…»

Таким образом, возведенный в культ индивидуализм, абсолютное право силы, отсутствие социально регулирующей роли государства – вот то, что принципиально всегда отличало Северную Америку от Старого Света. Идеологию и политику такого общества вслед за британским социологом У. Хаттоном принято называть «консерватизмом» в отличие от европейского «либерализма» (в свою очередь, не имеющего, как было показано выше, ничего общего с «неолиберализмом» М. Фридмана и «чикагских мальчиков» вроде наших Е. Гайдара и А. Чубайса). Дело в том, что европейский «либерализм» уходит корнями в «социальное государство», в свою очередь основанное на идеях «общественного договора».

«На основе гипертрофированного индивидуализма в США сложилось и отношение к собственности, существенно отличающееся от европейского. Если в Европе оно носило хотя бы оттенок социальности, то в США право на личную, а позднее корпоративную собственность было возведено в абсолют, путь куда и федеральным, и местным властям был заказан». На беду России наши доморощенные «неолибералы» (которых по праву следовало бы, конечно, относить к «консерваторам» американского толка) взяли в качестве образца для подражания и проведения «реформ» именно ту общественную модель, которая за последние два-три столетия сложилась в Соединенных Штатах, хотя она по всем статьям и является для нас гораздо более чуждой, чем европейская.

Что касается в целом подхода к определению нужности или ненужности тех или иных реформ, вообще вектора развития страны, то в логике рассуждений многих наших экономистов мне видится определенный изъян. Сознательно или неосознанно, но при рассмотрении любой социальной проблемы они фактически всегда исходят из экономической и политической целесообразности. Касается это, между прочим, и проблемы возмездия за злоупотребления и явные преступления недавнего прошлого. Но мне почему-то представляется, что такой подход – при всей его внешней привлекательности и даже логичности – неправомерен. На мой взгляд, в чем-то он даже сопоставим со сталинскими идеями революционной целесообразности, стоившими нам огромной крови, не говоря уже о потере доверия масс к тогдашней власти. Есть примеры и гораздо более близкие нам по времени. В июле 2003 года госсекретарь США К. Пауэлл тоже объявил «целесообразным» вранье президента Дж. Буша-младшего насчет мифических закупок Ираком урана в Нигере. А ведь ложь об этих закупках, как и о наличии химического оружия у режима Саддама Хусейна и о его связях с «Аль-Каидой», послужила оправданием для американской агрессии против Ирака и его последующей оккупации.

Мне ближе и понятнее те, кто говорит о целесообразности иного рода – о приоритетной целесообразности торжества справедливости. Иначе мы с таким же успехом можем говорить о целесообразности оправдания «воров в законе» и криминальных «авторитетов». Если их преступления не доказаны юридически, значит, они могут считаться вполне порядочными, честными гражданами, сколько угодно гулять на свободе и тайно руководить криминальными операциями? Может быть, с чисто правовой точки зрения это и оправдано, но попробуй доказать миллионам людей, доведенных до отчаяния невероятным разгулом преступности, что это справедливо… Для большинства населения нашей страны такая демократия совершенно неприемлема. Это большинство ждет от власти действительно решительных – а не приуроченных, как это происходит сегодня, к очередным выборам – действий против криминалитета во всех его ипостасях – как уголовной, так и предпринимательской.

Не знаю, говорил ли это на самом деле Е. Гайдар или же ему приписали такое высказывание СМИ, но смысл его неоднократно приводившегося в печати заявления, сделанного в 1992 году, сводился к тому, что возглавляемое им правительство не интересуют источники обогащения «новых русских». Главное – чтобы они как можно скорее обзавелись капиталом. И неужели после этого можно всерьез желать, чтобы народ поверил в честные, чистоплотные методы обогащения наших толстосумов и отказался от надежд на их справедливое наказание? Ведь обогатились-то наши нынешние магнаты не благодаря эксплуатации заморских колоний или даровому труду рабов, как западные капиталисты XVIIXIX веков, а за счет неоднократного за полтора десятилетия ограбления своего же народа и присвоения собственности, созданной трудом этого народа и принадлежавшей ему наряду со всеми природными ресурсами страны.

Есть, кстати говоря, и еще одно иногда цитируемое высказывание Гайдара. В свое время оно было опубликовано на страницах добропорядочно-либерального издания и привлекло внимание откровенным признанием неминуемых последствий тех реформ, которые позднее стал претворять жизнь сам Егор Тимурович. «Идея, что сегодня можно выбросить из памяти семьдесят лет истории, попробовать переиграть сыгранную партию, обеспечить существенное согласие, передав средства производства в руки нуворишей теневой экономики, наиболее разворотливых начальников и международных корпораций, лишь демонстирирует силу утопических традиций в нашей стране, — писал он. – Программа реформы, не предусматривающая упрочения таких ценностей, как равенство условий жизненного старта вне зависимости от имущественного положения, общественное регулирование дифференциации доходов, активное участие трудящихся в управлении производством, просто нежизнеспособна» («Московские новости», 1989, №41). Ведь правильно говорил, видел реальные для страны опасности будущий «отец неолиберальных реформ», а сделал все ровно наоборот…

Как говорится, ежу понятно: за несколько лет стать обладателями многомиллиардных состояний совершенно невозможно. Все мы помним, что, скажем, семейство Рокфеллеров создавало свое богатство на протяжении столетия с лишним. Их предок, как известно, начинал с маленькой мастерской. Сходна и судьба других западных магнатов. Каждому здравомыслящему человеку и внутри нашей страны, и за рубежом очевидно: сказочное по масштабам и темпам обогащение нынешних российских магнатов никак не может быть результатом трудов праведных, долгого накопления средств или пресловутого «эффективного управления» захваченными ими предприятиями и банками. А раз народ сознает это, никакая сила не заставит его по-настоящему поверить в рынок, в справедливый характер навязанного ему социального строя.

Определенное число людей по-прежнему возлагает надежды на то, что именно национальный крупный капитал вытянет страну из пучины кризиса. Их право придерживаться подобного мнения. Что касается меня, то я никогда не верил и не верю сейчас в потенции российского бизнеса, в то, что он действительно станет двигателем нашего развития по восходящей линии. Не спорю, среди отечественных бизнесменов есть порядочные люди, которым по-своему дороги интересы России. Но, боюсь, таких – меньшинство. Не они делают погоду в экономике, не они ее контролируют. В целом же крупной буржуазии, монополистам, олигархам в глубокой степени наплевать и на то, как живет и как вымирает наш народ, и на то, что будет с Россией через два-три десятилетия.

Пожалуй, наиболее ненавистный нашему народу олигарх Б. Березовский, ни в коей мере не считая нужным скрывать свое отношение к этому народу как тупому быдлу, совершенно откровенно заявляет со страниц принадлежащей ему печати («Коммерсантъ», 24 июля 2003 года): «Большая часть населения не хочет брать на себя ответственность за свою судьбу и поддерживает идею перераспределения собственности». Да, действительно, как подтвердил опрос, проведенный компанией «ROMIR-Моnitoring», 77 процентов граждан России – подавляющее большинство населения — выступает за национализацию собственности, присвоенной олигархами в пору ельцинского безвременья («Ведомости», 18 июля 2003 года). Это большинство не может и не желает приспосабливаться к тем порядкам, которые царят в сегодняшней России, не может и не желает поголовно заниматься бизнесом, торговлей, равно как и воровством, проституцией. Ну не так наши люди воспитаны с детства, ничего тут не поделаешь… Ошибается Березовский: эти миллионы россиян очень хотели бы взять на себя ответственность за свою судьбу, но при этом для них неприемлемо ловчить, заниматься разного рода аферами, поклоняться «золотому тельцу» и идолу агрессивного потребительства. Они стремятся к тому, к чему были приучены с юности, – честно трудиться, преодолеть нищету не на поприще криминальной или полукриминальной деятельности, а за счет своих знаний, умения, таланта. Но именно такая возможность сегодня закрыта для большинства наших сограждан. И это ведет к колоссальным стрессам, поголовному пьянству, психическим сдвигам огромного числа людей, не находящим себе места в условиях насквозь криминального чиновничье-олигархического капитализма, к настоящему вырождению нации.

Кто же, по мнению Березовского, должен противостоять требованиям народа о справедливом возмездии виновникам постигшей нас трагедии и преодолении тех гнусностей, которые творились в России в ельцинские годы? «Этому, — пишет он, — могут противостоять только элиты, то есть меньшая, но и наиболее дальновидная и ответственная часть нации». Вот они, классические заклинания крупного капитала насчет того, кто является истинной «солью земли», а кто — навозом, на котором произрастают элитарные гении и подлинные лидеры. Очевидно, именно «дальновидности» и «ответственности» нашей элиты мы должны быть благодарны за то, что ее стараниями Россия в 90-е годы была доведена до самого катастрофического со времен Гражданской войны состояния. Судя по всему, понятия «дальновидности» и «ответственности» у Бориса Абрамовича отождествляются прежде всего с умением присваивать «в особо крупных размерах» оказавшееся на время бесхозным общенародное достояние, покупать продажное чиновничество, выпускать липовые акции, проводить любые иные аферы. То есть – отождествляются с качествами, присущими ему самому и другим деятелям наших «элит», не обремененным пережитками моральных тормозов и элементарной совестливости.

Образчиком циничной демагогии Березовского, естественно, осуждающего идею наказания супер-ловкачей ельцинской эпохи, служит такой его аргумент: «Каждому, кто не спал в России на печке в течение 90-х годов, может быть предъявлено обвинение в совершении преступления по той причине, что старые законы уже не работали, а новые еще не работали». Не знаю, как Березовский – у него, конечно, была своя специфическая среда общения, — но мне лично почти не встречались на протяжении тех лет (а у меня, журналиста, всегда был довольно широкий круг друзей и знакомых) люди, которые хотели и пытались бы воспользоваться хаосом и одичанием, чтобы совершить преступления ради наживы и обогащения за счет ближних. Они «не спали на печке», а просто трудились, честно зарабатывая сущие гроши, чтобы просто выжить в тех жутких условиях, на которые обрекли нас господа Березовские и их кремлевские покровители.

Аргументы Бориса Абрамовича удивительным образом напоминают попытки самооправдания, к которым всегда и повсюду прибегают после задержания на месте преступления уголовники всех рангов и мастей: «а я не знал, что нельзя», «случайно получилось», «все так делают, гражданин начальник». Надо сказать, очень слабы аргументы беглого олигарха. Они не выдерживают критики точно так же, как и его запугивания тем, что в случае национализации собственности олигархов в стране будто бы начнется новая гражданская война. Неужели Борис Абрамович и в самом деле думает, что миллионы россиян, обманутых и обкраденных такими, как он, хапугами, возьмутся за оружие, чтобы отстаивать интересы и собственность господ магнатов? Это не более чем симптом нарциссизма. Ни при каких обстоятельствах в нынешней России такого произойти не может. Случиться может совсем иное…

 

ДАВНО замечено, что русская буржуазия всегда отличалась удивительной недальновидностью, алчностью и эгоизмом. В конечном счете из-за этого она и профуфукала предреволюционную Россию. Ее коренные интересы и сейчас состоят вовсе не в инвестировании капиталов в перспективные, наукоемкие отрасли, не в развитии необходимых стране сфер экономики, не в осуществлении программ помощи бедствующим слоям населения. Эти интересы состоят в извлечении максимально возможной прибыли за счет тотального разгосударствления народного хозяйства и поистине хищнической эксплуатации природных ресурсов с последующей перекачкой капиталов в офшоры. Наших магнатов, олигархов, их неолиберальную и бюрократическую обслугу вообще меньше всего волнуют интересы и проблемы своей Родины. Не левая или национал-патриотическая печать, а журнал российской бизнес-элиты признал то, чего упорно не хотят видеть и признавать те, кто связывает надежды на лучшее будущее с либерально настроенным предпринимательским классом: «Небольшая прослойка либералов-космополитов – патриоты США или Запада вообще. Россию они считают “неправильной” и презирают. Некоторые неосознанно, некоторые – почти открыто» («Профиль», 7 июля 2003 года). На вопрос корреспондента «Куда смотрит наша новая капиталистическая элита?» известный писатель и правозащитник А. Приставкин ответил: «Она никуда не смотрит. У нее полная глухота по отношению к будущему страны… Полная безнравственность. И какая-то особая алчность. Но они же этого не понимают. У них вместо сердца – кошелек» («АиФ», 2004, №23). Очень точно подмечено…

Именно на российском правящем классе лежит основная ответственность за ущербность нынешнего курса страны, и связано это с его нынешним состоянием. Нашей политической, экономической и региональной «элите» свойствен цинизм, прикрывающийся прагматизмом. Она погрязла в конфликтах и оказалась неспособной к созданию прочных и сильных коалиций. Ее интересы подчас либо расходятся с интересами страны и общества, либо противоречат им.

По мнению известного ученого П. Хомякова, фактически «Россия сейчас – это страна без элиты. Вся верхушка власти и бизнеса – это псевдоэлита. Большая часть системной элиты не имеет связи с собственной страной и представляет интересы другой страны, США. Но является ли эта колониальная администрация частью американской элиты? Нет. Ибо трудно представить Гайдара, Чубайса и Касьянова, жертвующими жизнью за интересы Америки… Было бы большой ошибкой считать “реформаторов” элитарной группировкой. Вместо смелости и жертвенности – позволенная сверху фронда. Вместо связи с народом – отдаление от этого народа. Вместо стратегического видения проблем – полная замена стратегии тактикой в рамках уже устаревшей для самих ее создателей примитивной радикальной рыночной парадигмы. Такая с позволения сказать “элита” и не была способна ни на что иное, кроме мародерства и предательства. То есть выполнения роли псевдоэлиты.

Но не только так называемыми “реформаторами” исчерпывается формальная элита нынешней России. Есть ведь еще и “просвещенные патриоты” из высшей бюрократии. Если посмотреть на этих патриотов, то первым делом замечаешь, что у них есть одно непременное свойство. Они очень буржуазны в бытовом плане и испытывают болезненное пристрастие ко всей атрибутике “красивой жизни” (типа джипов и мерседесов), свойственной разве что “браткам”. Этот гедонизм совмещается у них с весьма скромными способностями. Никто из них не прославился ни одним по-настоящему масштабным, созидательным проектом» («Стрингер», июнь 2004 года).

В богатых, развитых странах проявления буржуазности считаются дурным тоном, их всячески избегают и глубоко презирают. В нашей полунищей стране показная буржуазность, богатство, по недомыслию выставляемое напоказ «новыми русскими», – это вообще социальная бомба замедленного действия. «Пир во время чумы», каждодневно демонстрируемый «элитой», не вызывает у миллионов людей ничего кроме нарастающей ненависти…

Как верно подметила известный общественный деятель, директор Музея изобразительных искусств им. Пушкина И. Антонова, российский капитализм «корежит людей ничуть не меньше, чем тоталитарный социализм. Слишком велико расслоение, пропасть между богатыми и бедными. Общество с подобным вопиющим социальным неравенством не может считаться здоровым. У нас около 100 тысяч долларовых миллионеров, вроде бы достаточно, чтобы начать думать не только о своем кармане, но и об окружающих людях. Не получается. Чувства ответственности недостает, вкуса, культуры… Не понимаю, зачем строить 115 комнат для семьи из четырех человек. Новый Версаль с Зимним дворцом в одном флаконе? Но вы же не императоры и никогда ими не станете! Нельзя сидеть сразу на двух стульях, кататься на трех яхтах, смотреть одновременно несколько телевизоров. Ощущение, будто людьми движет не разум, а тщеславие и жадность. Голодные дорвались до богатства и никак не могут насытиться. Должно случиться какое-то потрясение, чтобы человек притормозил, задумался» («Лица», июль-август 2005 года).

Положение способно выправиться лишь после очередного, явно приближающегося сейчас российского перелома, который может породить новую, неподверженную застарелым комплексам элиту, поскольку лишь она в состоянии обновить идейно-политическую жизнь и придать политике общественную значимость. В «третьем эшелоне» и бизнеса, и силовой бюрократии есть определенный элитарный потенциал. Есть он у части региональной власти. Есть и у левой и левоцентристской оппозиции, и у неформальных лидеров на местах. Проблема состоит в том, чтобы объединить все эти силы.

Нынешняя псевдоэлита отдает себе отчет в зыбкости своего положения. Мне показался весьма примечательным в этом смысле попавший на страницы печати летом 2003 года доклад «В России готовится олигархический переворот», подготовленный руководителем Совета по национальной стратегии Ст. Белковским. В нем говорилось, что институт президентства страны как основа политической системы постсоветской России из гаранта стабильности правящего слоя, каким он был в 1992-2002 годах, сейчас превращается в потенциальную помеху финальной монополизации и возможную угрозу логике олигархической модернизации. Олигархический слой в современной России выработал определенную систему базовых ценностей. Ее, отмечалось далее в докладе, «с известной степенью точности можно назвать антинациональной. Олигархическая собственность на территории России оформлена на иностранные юридические лица, преимущественно офшорные компании… Олигархи осознанно или бессознательно апеллируют к ресурсу других государств как гарантов их интересов на политико-экономическом пространстве России… Семьи большинства олигархов постоянно живут за пределами России, за рубежом обучаются их наследники. Многое указывает на то, что большинство олигархии не связывает личные и семейные стратегические интересы с Россией как геополитической и этнокультурной сущностью…». Более того, как отмечается в докладе, «представители правящего слоя современной России склонны полагать, что интересы большинства народа вообще не должны учитываться при формировании/формулировании государственной стратегии и системы корпоративных стратегий, поскольку российскому народу (и это, по мнению идеологов олигархического капитализма, доказано, в частности, Иосифом Сталиным) якобы присуще неограниченное долготерпение по отношению к подавляющей силе…» («Коммерсантъ Власть», 14-20 июля 2003 года).

В целом оказываются полнейшей иллюзией расчеты на то, что разгосударствление экономики, ее приватизация переход в руки частных владельцев приведут будто бы к росту эффективности, расширению производства, решению всех сохраняющихся и даже усугубляющихся поныне проблем, с которыми в столь острой форме столкнулся Советский Союз к концу 80-х годов.

В этой связи хотелось бы напомнить о предупреждении «будущим руководителям России», которое сформулировал еще в 1930 году непримиримый противник советского режима, теоретик германской социал-демократии К. Каутский. Абсолютно убежденный в неминуемом распаде Советского Союза и крушении большевизма, он писал в работе «Большевизм в тупике»: «Для всякого общественного организма, каково бы ни было его строение, необходима непрерывность, бесперебойный ход производства. Всякое сколько-нибудь значительное и длительное расстройство означает кризис, страшное бедствие. После крушения советского государства задача сохранения бесперебойного хода производства встанет перед его преемниками с тем большею настоятельностью, чем более жалким окажется, как это можно предвидеть, то экономическое положение, в котором они найдут страну. Превращать национализированные предприятия одним ударом в капиталистические так же опасно, как и обратно – капиталистические в национализированные. Не только можно, но непременно следует предоставить национализированным предприятиям и дальше работать на тех же самых основаниях.

Новый нэп – точно так же, как и старый, ленинский, но только в гораздо более сильной степени – должен дать свободу экономической самодеятельности в том смысле, чтобы наряду с государственными предприятиями могли возникать предприятия свободные – капиталистические, кооперативные, муниципальные. Если окажется, что эти свободные предприятия работают успешнее, дают продукт более дешевый или лучшего качества, платят более высокую заработную плату и т.п., от национализированных предприятий можно будет отказаться. Но не раньше. Таким образом, переход к другим, в том числе и капиталистическим формам предприятий должен осуществляться лишь тогда и постольку, когда и поскольку это выгодно для потребителей и рабочих…

Имеются естественные монополии, превращение которых из монополий государственных в монополии частные, капиталистические – с точки зрения демократии ничем оправдано быть не может. Победоносная демократия будет иметь все причины сохранить государственный характер этих естественных монополий. Сюда относятся, в первую голову, железные дороги, но кроме того – лесные разработки, рудники и вообще все виды добычи минеральных продуктов, например, нефти» (К. Каутский. Большевизм в тупике. М., 2002).

Нет нужды напоминать, что наши реформаторы все сделали ровно наоборот – с общеизвестными последствиями. «Капитализм “для своих”», — так назвал президент Клинтон общество, построенное в России при Ельцине (см. Клинтон Б. Моя жизнь. М., 2005).

О приватизации в России и ее воровском характере написано множество статей и книг. Я хотел бы обратить внимание лишь на некоторые связанные с ней обстоятельства. По закону о приватизации, который с подачи Чубайса был принят Верховным Советом, предлагалось введение именных приватизационных чеков. Это принципиально важно. Если бы приватизация, как, например, в тогдашней Чехии, пошла по такому же оказавшемуся там довольно успешным пути, то и в России каждый гражданин, имея на руках именной приватизационный чек, мог бы, вполне вероятно, закрепить за собой права собственности в той или иной сфере экономики. В 1992 году действовала норма, когда указы Ельцина, если они не опротестовывались Верховным Советом в течение трех месяцев, принимали силу закона. Но вся хитрость состояла в том, что Ельцину был дан на подпись вариант приватизации «по-Чубайсу», а не вариант, предполагавший введение именных чеков. И Ельцин его подписал. Верховный Совет в то время находился в отпуске. Текст уже подписанного указа руководитель Верховного Совета получил спецсвязью и три месяца тихо пролежал под сукном.

Смысл осуществленной Чубайсом подмены заключался в том, что вместо именных чеков людям стали выдавать чеки на предъявителя, которые мало информированное, ровным счетом ничего в этом не смыслившее в таких вопросах население тут же начало продавать. А те, кто пошустрее, стали их скупать, спекулировать ими. Одним из первых результатов приватизации «по-чубайсовски» было возникновение финансовых пирамид типа АО «МММ», которое выросло как раз на спекуляции с приватизационными чеками. А главным ее результатом стало то, к чему изначально стремились неолиберальные реформаторы: предприятия по всей стране скупались за бесценок. На один случай приватизации Генпрокуратура регистрировала тогда в среднем один случай нарушения законов. Приватизация оказалась настоящей аферой века. Как признавал М. Ходорковский в интервью, данном летом 2002 года, но опубликованном лишь три года спустя, «мы [бизнес] делали фактически то, что хотели. Вот в таких условиях и шло первоначальное накопление капитала» («Коммерсантъ», 1 июня 2005 года).

Неолибералы всячески стараются внедрить в сознание людей миф о том, будто приватизация «по-чубайсовски» была либеральной, справедливой и совершенно мирной акцией, которая открыла стране путь к прогрессу и процветанию. На деле приватизация стала едва ли не крупнейшей в ХХ столетии аферой, к тому же весьма кровавой. По мнению большинства честных исследователей – как российских, так и зарубежных, — разграбление государства, которое проходило под видом приватизации, вообще нельзя считать либеральной реформой, это был просто бандитский грабеж, который организовала узкая группа лиц, в большом числе случаев применяя обман и насилие. И участники этой группы совершенно точно знают, что если когда-нибудь в стране действительно будет установлена законность, у них возникнут очень серьезные проблемы.

Институт частной собственности эффективен тогда, когда собственность священна и неприкосновенна. Но как раз те, кто без малейшей оглядки на потери и жертвы нашей страны и ее народа закладывал фундамент частной собственности в России, одновременно сами же заложили мину под незыблемость этого института. Частная собственность может стать священна для общества только в том случае, если оно увидело, что собственность была распределена по-честному, по-справедливости, а не по принципу воровского передела. Запустив же тот механизм приватизации, который сработал в России, главный «приватизатор» собственными руками запрограммировал все то, что происходит в стране сегодня и наверняка будет набирать еще большую силу завтра. Чубайс и компания сделали так, что вопрос о легитимности приватизации, справедливости ее итогов будет возникать у нашего народа вновь и вновь. Законность того института собственности, который возник в ельцинские времена, постоянно будет ставиться под сомнение и Генеральной прокуратурой, и Счетной палатой, и просто миллионами наших сограждан. Собственно говоря, это сегодня и происходит. Так можно ли считать такую «работу» неолибералов грамотным менеджментом? Вероятно, можно, но только в том случае, если с самого начала ими ставилось целью не создание института частной собственности, а передача этой собственности в руки влиятельных заказчиков, поручивших нашим реформаторам провести такой вариант приватизации.

Иронизируя над очередными иллюзиями наших неолибералов, касающимися на сей раз закона об обороте сельскохозяйственных земель, известный политолог В. Соловей писал на страницах ныне уже закрывшейся, как и многие другие серьезные и независимые издания, газеты «Век»: «Как наглядно свидетельствует десятилетний опыт российского капитализма, уход государства из какой-либо сферы экономики отнюдь не ведет к ее процветанию, скорее – наоборот. Так, производительность труда в нефтяной промышленности по сравнению с советским временем уменьшилась в четыре раза! Не приведет ли к подобному результату и “новая столыпинская реформа”? Как бы не пришлось в этом случае задуматься о необходимости новой коллективизации…» («Век», 2002, №29).

Говорят, что «раскулачивание» и достойное наказание хапуг, использовавших ельцинское безвременье для собственного обогащения, подорвало бы политическую стабильность в стране и доверие инвесторов. А мне кажется, что все было бы совсем иначе. Огромные массы российского электората дважды – в 2000-м и в 2004 году — отдавали голоса за В. Путина в надежде, что он встанет на путь проведения именно такой политики. И немалая часть наших сограждан все еще продолжает ждать от него шагов в этом направлении, изыскивая для успокоения самих себя все новые оправдания его нерешительности. Консолидация общества, к которой сейчас призывают власти, по мнению огромного числа наших соотечественников, возможна только при условии, что разбухшие, как клопы, на мучениях и крови наших соотечественников в 90-е годы олигархи и олигархики, как и обслуживавшие их чиновники, предстанут перед судом и понесут заслуженное наказание. Только тогда народ поверит власти, убедится в восстановлении попранной справедливости, начнет нормально, с полной отдачей трудиться. Пойдут на спад и преступность с коррупцией, которые сейчас уже кажутся многим почти непобедимыми.

Мне представляется весьма здравым такое суждение относительно наших олигархов, высказанное известным предпринимателем В. Брынцаловым : «Не надо строить из себя элиту и выпендриваться, покупая Chelsea, чтобы потом трястись и думать, кто следующий. В стране начали наводить порядок. И если наворованные деньги бизнес пускает на благо страны, то ему нечего бояться, а если на выпендреж, то пусть теперь дрожит» («Коммерсантъ Власть», 21-27 июля 2003 года).

Хочу особо подчеркнуть – поскольку на этой теме постоянно спекулируют олигархи и зависимая от них пресса, — что не о приватизированных квартирах, не о мелких и средних предприятиях, дачных участках и магазинах, парикмахерских и палатках идет речь, а лишь о владельцах сверхкрупных состояний, нажитых неизвестно каким путем. Разве не справедливо, скажем, потребовать от 240 (или сколько их уже на сегодняшний день?) российских миллиардеров отчитаться: откуда взялись их богатства, за счет чего сколочены их баснословные состояния?

Неизбежно возникает в этой связи – и чем дальше, тем, думаю, более часто будет возникать и открыто ставиться здоровыми национальными силами страны, — вопрос об источниках богатства нашего «главного приватизатора и вождя неолибералов» А. Чубайса. Несколько лет назад этот вопрос был публично сформулирован в печати Н. Кошкоревым («Московская правда», 14 мая 1997 года). «Известно, — писал он, — что Чубайс человек богатый. Ну просто очень богатый [с тех пор тот, несомненно, во много раз приумножил свои капиталы. – В.Б.]. Известно также, что многих интересует источник этого богатства. А еще известно, что г-ну Чубайсу очень не нравится, когда кто-то начинает “считать деньги в чужом кармане”. Вот этот совсем “нелиберальный” подход меня и насторожил. Ни для кого не секрет, что на Западе крупные капиталисты охотно рассказывают о том, как и на чем они сделали свой первый миллион и последующие состояния… Все дело в том, что правила игры ТАМ для всех одинаковы: что получилось, скажем, у Форда, вполне может получиться в своем деле у какого-нибудь еще никому не известного мистера Смита. Вот отсюда и проистекает мой интерес к сверхдоходам Чубайса, сам факт наличия которых я, как истый либерал, могу лишь одобрять и приветствовать. Может быть, и у меня что-нибудь подобное получится?»

Высмеивая далее попытки Чубайса объяснить появление своих капиталов главным образом за счет чтения лекций, автор этой весьма примечательной статьи пишет, что никаких открытий в экономической науке за Анатолием Борисовичем не числится и ему нечего поведать изумленному миру. Да и не платят таких гонораров за лекции бывших российских чиновников. «Может, — высказывает он предположение, — г-н Чубайс государственные тайны под видом “лекций” продавал? Помнится, в его бытность председателем Госкомимущества там под видом консультантов работали люди, связанные с западными спецслужбами…»

Истина, однако, оказалась на поверхности. Узнал ее цитируемый мною Кошкорев из интервью следователя Генпрокуратуры Чуглазова. Оказалось, схема обогащения Чубайса и его подручных типа А. Евстафьева (того самого, что летом 1996 года выносил из Белого дома коробку из-под ксерокса, набитую долларами) предельно проста. Только вот универсального значения эта схема не имеет. А самое главное – не имеет ничего общего с принципами либерального капитализма, которые неустанно защищает и пропагандирует Чубайс. Как выяснилось, в свое время, после отставки с поста первого вице-премьера, Чубайс учредил некий фонд под названием «Гражданское общество». В марте 1996 года этот фонд получил в «Столичном банке», принадлежавшем известному в то время олигарху Смоленскому, беспроцентный кредит в размере 14 миллиардов рублей. Как всегда в таких случаях, цели кредита именовались очень громко и красиво: на «развитие институтов гражданского общества в России». Далее, как вскрыл следователь, эти деньги через фирмы, учрежденные бывшим пресс-секретарем Чубайса все тем же Евстафьевым, пошли на приобретение ГКО. А «баснословные дивиденды, получаемые в результате этих “операций”, — пишет далее Кошкорев, — шли, как явствует уже из других источников, в карманы гг. Чубайса, Евстафьева и др. через некую фирму “Монтес Аури”, что по-русски переводится как “Золотая гора”».

Никакого отношения к «рыночной экономике», то есть к экономике либерального типа, описанная ситуация, по словам автора этой нашумевшей в то время статьи, не имеет, поскольку абсолютно ясно, что ни с того, ни с сего и в убыток себе президент «Столичного банка сбережений» опытнейший банкир Смоленский никому беспроцентный кредит на фантастическую сумму никогда не выдал бы. Сомнений, что он получил в итоге немалые выгоды для себя, нет и быть не может. «Значит, — делал вывод Кошкарев, — гг. Чубайс и Евстафьев в качестве субъектов экономической деятельности обладают большими правами, чем другие российские граждане… Чубайс и Евстафьев использовали кредит не по назначению. Говорили – на развитие институтов гражданского общества, а сами отправились на рынок ГКО. С таким же успехом они могли бы пойти в казино, предварительно, пользуясь своим положением, подговорив хозяина заведения так “настроить” рулетку, чтобы шарик выпал на заранее указанные ими номера. И опять: то, что категорически недопустимо для других клиентов банка, безнаказанно сошло с рук для гг. Чубайса и Евстафьева». Таким сформировался в 90-е годы «либеральный капитализм» по-российски, уж очень напоминающий тоталитарный режим, описанный Дж. Оруэллом в романе «1984»: там тоже все были равны, а некоторые (в нашем случае – в наибольшей степени лишенные зачатков совести и морали Чубайс и Евстафьев, устраненный с поста главы «Мосэнерго» лишь в июне 2005 года, после анергоаварии в Москве) – немного равнее…

Вот таким путем – или путями – сколачивались при Ельцине капиталы нынешних хозяев страны – финансовых воротил, руководителей холдингов и банков. Прав был бывший начальник отдела по борьбе с коррупцией в высших эшелонах власти Службы безопасности президента В. Стрелецкий, когда говорил: «Практически все крупные коммерческие и финансовые структуры разрослись за счет того, что очень близко стояли к бюджетным деньгам. Естественно, эти структуры были тесно переплетены с чиновниками, которые за эти деньги отвечали. Из наиболее крупных могу назвать Чубайса, Вавилова, Авена. Постепенно эти новоявленные нувориши и соответствующие чиновники сформировали своеобразный клан “бабкоделателей”. Чужих туда не пускали». Ему вторит и известный политический деятель М. Шаккум: по его словам, самые богатые и преуспевающие люди в России – не капиталисты, а чиновники. Предприниматели, производящие нечто реальное, бьются, как рыба об лед, борясь за выживание, а правительственные чиновники, не производящие ровным счетом ничего, получают баснословные доходы исключительно за счет приближенности к власти.

Кто-то может сказать: это дела давно минувших дней… Ничего подобного. Все эти персоны, фантастически разбогатевшие на грабежах и махинациях, никуда не исчезли. Они и сегодня среди нас, более того, тот же Чубайс и его команда заправляют едва ли не самой мощной и ключевой по своему значению «естественной монополией» — РАО «ЕЭС России». Это им мы ежемесячно платим все более крупные суммы за каждый киловатт/час электроэнергии. И не за горами момент, когда навязанный вопреки всем протестам специалистов и общественности закон о «реформировании» РАО «ЕЭС» сделает Чубайса и компанию не просто хозяевами, а настоящими диктаторами страны. Задуманная и вовсю осуществляемая тем же Чубайсом реформа электроэнергетики имеет все шансы стать крупнейшей аферой начала ХХI века. Трудно не согласиться с помощником президента по экономике А. Илларионовым, который, касаясь чубайсовской реформы РАО «ЕЭС», заявил в апреле 2005 года на экономическом форуме в Лондоне, что «это не реформа по созданию рынка электроэнергетики, а реформа по созданию монополии для реализации своих олигархических интересов». Последствия ее, как и результаты ваучерной приватизации, еще предстоит ощутить на себе всем нашим соотечественникам. Если, конечно, не удастся вовремя остановить Чубайса…

Авария в Москве 25 мая 2005 года, приведшая к каскадному отключению электроэнергии и возникновению хаоса в столице и соседних областях, наглядно показала, во что оборачивается невнимание наших реформаторов-приватизаторов к поддержанию в порядке и своевременному ремонту и обновлению оказавшихся в их руках предприятий. Степень износа оборудования даже в Москве достигает такого уровня, что только масштабное государственное вмешательство способно остановить нарастающий вал технологических катастроф. Специалисты прогнозируют, что в ближайшее десятилетие потери от чрезвычайных происшествий типа энергоаварии в столице сравняются с приростом ВВП. Это – расплата за беспечность частных хозяев и чиновников, за их неуемное стремление поскорее присвоить часть национального богатства, получить с него за счет населения «навар», а не вкладывать средства в модернизацию и развитие захваченных объектов.

Среди прочего, энергокризис в Москве не оставил камня на камне от распространяемого неолибералами мифа о «великом менеджере» Чубайсе. Если бы у РАО «ЕЭС России» действительно был нормальный менеджмент, который заботился бы не столько о прибылях совета директоров компании, сколько о ее развитии, аварии не произошло бы. Произошедшее в Москве лишний раз подчеркнуло алогичность и крайнюю опасность затеянной по инициативе Чубайса реформы энергетики. Как заявлял экс-замминистра энергетики В. Кудрявый, «во всем мире происходит интеграция энергетических компаний, потому что только так можно обеспечить надежность энергоснабжения. А у нас, наоборот, все делят, чтобы распродать разным хозяевам. Это все равно что разделить коттедж: будку любимой собаки отдать одному хозяину, буфет – другому, огород — третьему» («Коммерсантъ», 26 мая 2005 года)…

Уверен, что западные инвесторы стали бы относиться с куда большим доверием к российскому государству и бизнесу, если бы те избавились от нечисти, которая при попустительстве Ельцина и его камарильи установила тотальный контроль над страной и ее экономикой. Конечно, представители властей и органы либеральной печати на Западе в этом случае покричат для приличия о нарушении прав человека и покушении на святыни частной собственности, но очень быстро замолкнут, как это бывало, кстати — и не раз, — в прошлом. Мне как-то попались в руки сразу две ведущие британские газеты, датированные одним и тем же днем — 3 июля 2003 года. И вот что я обнаружил на их страницах в связи с обсуждаемой темой. «The Guardian»: «Полдесятка бизнесменов, которые контролируют большую часть коммерческих структур России, получили свои деньги при сомнительных обстоятельствах. Сказать помягче, так господа Абрамович и Ходорковский просто воспользовались быстрым переходом от коммунизма к капитализму, в то время как другие стояли в стороне по незнанию, либо из приличия». «The Times»: «Многие российские бизнесмены были замешаны в сомнительных сделках в 90-х годах. Тогда многомиллиардные государственные активы распродавались людям, приближенным к Кремлю…». Вывод обеих газет: конечно, для Запада было бы лучше иметь дело в России не с этими сомнительными бизнесменами, а с порядочными, незапятнанными людьми из новой бизнес-элиты.

Не менее красноречиво говорит об отношении к нашим олигархам С. Форбс, главный редактор американского журнала «Forbes» — того самого, который печатает рейтинги самых богатых людей мира: «На Западе бизнес тогда успешен, кода он оказывает услуги населению. В России же несколько лет бизнесмены процветали на обкрадывании правительства и населения». О подлинной репутации на Западе некоторых из заправил нашего крупного бизнеса служит, например, тот факт, что такой известный магнат, как О. Дерипаска, в свое время не сумел выехать на экономический форум в Давос в связи с судебными исками против него в ряде западноевропейских стран.

И между прочим, Запад совершенно не реагирует – в том числе и путем сокращения инвестиций — на акты справедливого наказания бесчестных бизнесменов даже в тех странах, которые обычно подвергаются серьезным нападкам за нарушения прав человека. Например, когда 40-летний Ян Бинь, занимающий второе место в списке самых богатых людей Китая, получил 18-летний срок тюремного заключения за уклонение от налогов, незаконный захват земли и взятки в особо крупных размерах, западный бизнес, пресса и правящие круги встретили этот приговор полным молчанием. Никак не отреагировали они и на казнь в Хошимине предпринимателя Танг Мин Фанга и банкира Фам Нхат Хонга, которые с 1993 года получили государственные ссуды на сумму 200 миллионов долларов по подложным документам. Для Запада важнее не то, что Вьетнам наказывает проворовавшихся бизнесменов, а то, что эта страна, как и Китай, лидирует в Азии по темпам экономического роста. Наших олигархов тоже есть за что привлекать к ответственности. В одном 2002 году только российские нефтяные компании недоплатили, по данным Счетной палаты, 3,2 миллиарда долларов налогов. И это, как выяснилось в последующие годы, была лишь верхушка айсберга… А ведь западная Фемида совершенна безжалостна к тем, кто увиливает от уплаты налогов. Арестованному в начале 2005 года американскому бизнесмену У. Андерсену, например, грозит не менее чем 20-летнее тюремное заключение за неуплату налогов в течение нескольких лет. И никто не поднимает вокруг процесса над ним такой шумихи, какую подняли наши неолибералы и их идейные вдохновители на Западе вокруг М. Ходорковского, повинного точно в таких же грешках…

Нашим политикам ни в коем случае нельзя забывать одно исключительно важное обстоятельство: презрение и ненависть к богачам неискоренимы в русском национальном сознании – вне зависимости от того, сохраняются в нем или нет общинные пережитки. «Богачи, рынок, капиталист, буржуй всегда были в русском языке бранными словами. В “Апреле Семнадцатого”, заключительном узле “Красного колеса”, А. Солженицын приводит данные о том, что крестьяне чаще нападали на отрубников, чем на помещиков. “Свои” богачи – хуторяне вызывали особый гнев. В 1921 году Хлебников писал: “В пугачевском тулупчике я иду по Москве”, предупреждая нэпманов о грядущем народном гневе. Ощущение тревоги, пира на заснувшем вулкане не покидало “героев” эпохи нэпа. С этими чувствами живут и нынешние богачи». Слова эти взяты отнюдь не со страниц «Советской России». Эта констатация настроений, преобладающих в нашем народе, принадлежит крупному историку-диссиденту М. Геллеру, скончавшемуся не так давно в эмиграции (М. Геллер. История России. 1917-1995. – Т.4. Россия на распутье. М., 1996).

Существует иллюзия, что в наши дни классовые противоречия у нас притупились и отношения обездоленных слоев населения к процветающей верхушке, к обеспеченным слоям в целом радикально изменились. Факты опровергают эту иллюзию. Комментируя результаты опросов общественного мнения, обобщенные в аналитическом докладе «Богатые и бедные в современной России», директор Института комплексных социальных исследований РАН М. Горшков отмечает: «В обществе накопился негатив в отношении тех богатых, которых люди видят в своем окружении и чье богатство, по их мнению, получено абсолютно нечестным путем… Не менее двух третей населения на вопрос, стоит ли провести пересмотр итогов приватизации и изъять неправедно нажитые богатства, отвечает утвердительно. А когда речь идет о двух третях населения, ясно, что так считают не только бедные слои, но и те, кого принято именовать «средним классом», и даже часть людей состоятельных… Такое отношение связано с традиционно острым восприятием на Руси самого принципа справедливости… Применительно к приватизации все помнят, что обещание одинаковых стартовых возможностей оказалось обманом. Ведь на “коне” оказались те, кто был ближе к государственному “пирогу” («Литературная газета», 2003, №29). Даже такой человек, как покойный глава Российского союза промышленников и предпринимателей А. Вольский, который в силу своего положения, естественно, не мог не осуждать любые попытки бросить тень на представителей крупного бизнеса, тем не менее вынужден признать то, что и так очевидно для любого здравомыслящего человека в стране: «Не называю имен, но за восемь лет заработать $8 миллиардов – для одного человека слишком многовато» («Коммерсантъ», 31 июля 2003 года). Речь, понятно, шла о том же Ходорковском.

Власть, которая сделает ставку на сотрудничество с олигархами, на обслуживание интересов крупного, как правило, компрадорского, капитала, в России обречена. Рано или поздно народ отвернется от нее. И если эта власть вовремя не воздаст должное разнокалиберным ворюгам ельцинского разлива – да и самому лидеру обанкротившегося режима, — боюсь, рано или поздно заполыхают ярким пламенем коттеджи «новых русских», их «Бентли» и «Лексусы». А число расправ над алчными, кичащимися своими богатствами «нуворишами», кто знает, быть может, превысит даже количество нынешних заказных убийств при разборках среди «своих». По понятным причинам на этом не очень акцентируют внимание наши ученые и публицисты, но, как свидетельствует статистика, уже сейчас доля богатых, подвергающихся грабежам, насилиям и иным противоправным действиям, значительно выше, чем среди обездоленных.

Подавляющему большинству поразительно скудоумных, плохо образованных и не знающих истории собственной страны нынешних российских капиталистов все еще невдомек, что им давно пора было бы тратить наворованные у государства деньги не столько на личное потребление и сладкую жизнь, сколько, хотя бы для начала, на прокормление и воспитание тех нескольких миллионов неприкаянных беспризорников, что обитают сегодня на вокзалах и в подвалах практически всех российских городов. Ибо вполне вероятно, что через весьма непродолжительный период времени эти необразованные, неграмотные, не приспособленные ни к чему созидательному ребята составят армию настоящих «отморозков»8. И они займутся таким сведением счетов с богатой и процветающей частью общества, по сравнению с которым большевистский террор времен «военного коммунизма» покажется чем-то совсем безобидным и несущественным. А если добавить сюда зреющие «гроздья гнева», накапливающийся потенциал озлобления и ненависти к обеспеченным слоям населения в многочисленных подмосковных городках, поселках и селах, в тысячах таких же населенных пунктах, разбросанных по всей России, то грядущий взрыв своими вероятными масштабами не может не вызвать содрогания9.

Я часто думаю, неужели наши богатеи настолько бесчувственны и тупы, что не услышали предупреждающий звон колокола во время, на первый взгляд, внезапного, ничем не мотивированного погрома в Москве в июне 2002 года? А ведь это был прообраз того, что может ждать нас в недалеком будущем — только в несравнимо больших размерах. Характерно признание одного из участников того июньского побоища, 15-летнего «бритоголового» Андрея: «…Мы с ребятами вниз, по Камергерскому. Там сидели всякие разные богатенькие, в костюмчиках – ну мы и пошли их бить. И жечь машины без разбора» («АиФ», 2002, №24). По-моему, все здесь было сказано c предельной откровенностью. Повод для новых погромов всегда найдется, а за сознательно или неосознанно высекаемой искрой дело не станет… В стране накапливается слишком много горючего материала. Я уж не говорю о том, что оружием сегодня в России – законным и незаконным образом — обзаводится все больше людей.

Положение молодежи – это вообще очень острая проблема, с которой чем дальше, тем больше будет сталкиваться Россия. Пирог национального богатства уже давно поделен, найти себя, устроиться в современной жизни, пробиться наверх молодым людям с каждым годом становится все сложнее. У подрастающих поколений – прежде всего, естественно, тех ребят, которые не принадлежат к зажиточной верхушке, — остается все меньше шансов добиться успеха, получить нормальное образование, найти хорошую, тем более высокооплачиваемую работу. Собственно, уже сейчас места для молодых в стране совершенно нет. Все нынешние мальчики и девочки, будущие «менеджеры с пейджерами», практически не имеют никакого серьезного будущего в России. Это признавал накануне выборов-2004 близкий к околокремлевским кругам политолог Г. Павловский, назвав главной проблему отсутствие возможностей для карьерного роста у нынешних студентов.

«Даже иностранные эксперты считают, что в советское время молодому человеку было проще сделать карьеру… Комсомол, по крайней мере, обеспечивал некоторую определенность карьерного роста в обмен на лояльность и терпение. Новая эра уничтожила эту предсказуемость» («Newsweek», 26.07 – 01.08.2004). Все это лишает молодые поколения перспективы, обрекает их на апатию, толкает к наркотикам и даже сведению счетов с кажущейся им все более бессмысленной жизнью. Показательный и по-настоящему страшный факт: по данным ЮНИСЕФ, в России зарегистрирован самый высокий уровень самоубийств молодых людей в возрасте 15-19 лет среди стран СНГ (23,3 на 100 тысяч человек).

Не менее опасно для дальнейших судеб страны и то, что жестокость и цинизм окружающей действительности превращают молодых людей в беспринципных прожигателей жизни, в конформистов, готовых на все что угодно ради хорошего заработка или карьеры. Как писал в статье «Мы – виноваты. Тупик поколения» молодой критик и журналист из Тулы М. Артемьев, «нежелание воплощать высокие принципы в жизнь стало основной бедой моего поколения… Именно с нашего молчаливого согласия пошли “черный нал” и теневой рынок труда, госцензура на ТВ и самоцензура в печати … То же самое и в политике. Очень быстро она начала рассматриваться как разновидность бизнеса, и молодые люди, порой не успевшие побывать в пионерии и комсомолии, дадут фору тем, кого тогда было принято клеймить как “приспособленцев”…

Должен признать, что и мы, которым в 1991 году было восемнадцать лет, хотели, как и старшее поколение, по сути, одного: “жить, как при капитализме, а работать, как при социализме”. Чудо не состоялось, и нынешние тридцатилетние обратились в циническое безверие…Молодежь и старшее поколения заражены взаимным недоверием и ненавистью… Более всего раздражает дремучесть моих сверстников, точнее, интеллектуальная лень… Смятение, растерянность и неопределенность. Эклектизм, выдаваемый за плюрализм, педантичный консерватизм, представляемый как “продолжение традиций”… Грустно сказать, но все сильнее ощущаешь диссонанс с родной страной. Вроде бы вокруг живут люди, говорящие с тобой на одном языке, но взаимопонимания с ними не получается. С каждым днем отчетливей контраст между воображаемым “должным” и реальным “настоящим”» («Ex libris НГ», 2004, №32).
Крайне растлевающее воздействие на молодежь оказывают СМИ, изо дня в день на протяжении всех последних лет приучающие совсем еще несознательных, не знающих толком жизни подростков к вседозволенности, полновластью денег, убивающих в них чувства любви, доброты, сострадания к ближним – все то, на чем всегда зиждилась русская (и советская тоже) культура. «…У нас, — замечает печать, — выросло целое поколение молодежи, которое не отличает реальное убийство от телевизионного. За последние годы на 81 процент возросло количество убийств, совершенных школьниками. Значительная часть из них делается под телевизионную копирку» («Коммерсантъ», 11 февраля 2005 года). Все эти ядовитые зерна, посеянные правящим в стране режимом или брошенные в неокрепшие юные души из-за равнодушия господствующего класса к проблемам жизни и воспитания подрастающих поколений, несомненно, дадут – и уже дают – опасные всходы, напрямую затрагивающие будущее России.

 

ПРИ РАССМОТРЕНИИ предпосылок революций 1917 года уже упоминалось о наличии «двух Россий», совершенно не понимавших и ненавидевших друг друга. А разве не то же самое возникло в сегодняшней России в результате проведения неолиберальных «реформ»? Пропасть между «двумя Россиями», ее «верхами» и «низами» углубляется в нашей стране столь быстрыми темпами, что поневоле начинаешь задумываться о возможности страшных последствий того недальновидного курса нынешней власти, которая эту пропасть создает и едва ли не сознательно делает непреодолимой. Надвигающуюся опасность, как всегда, особенно остро ощущают писатели и ученые. В статье «Русский вопрос к концу ХХ века», опубликованной вскоре после возвращения в Россию, А. Солженицын с полным основанием назвал настоящей катастрофой начавшееся после гайдаровских «реформ» «расслоение русских как бы на две разных нации: огромный провинциально-деревенский массив – и совсем на него не похожую, иначе мыслящую столичную малочисленность с западной культурой». Углубив это расслоение, по-новому сотряс весь наш национальный характер, по словам писателя, и «рублево-долларовый удар 90-х годов» (цит. по: «Труд», 23 июля 1994 года). За минувшие с тех пор годы это расслоение продолжало только усиливаться.

Прошу прощения у читателя за длинную цитату, но все же приведу очень точное наблюдение, сделанное в этой связи одним из отечественных ученых: «Нынешняя Россия являет собой слепок современного глобализующегося мира. В ней есть крошечный “первый мир”, объединяющий хозяев сегодняшней жизни, давно уже обогнавших Запад по своим жизненным притязаниям и рассматривающих Россию как место временного пребывания и источник извлечения сверхдоходов. Его подпирает небольшой “второй мир” — постсоветский “средний класс”, ориентирующийся на стандарты и жизненные ценности “первого мира”, мечтающий в него влиться. Это один полюс. На другом находятся огромные и постоянно расширяющиеся “третий” и “четвертый” миры, объединяющие бедных и тех, кто безвозвратно выпал из любых социальных структур.

Но дело не только в величине дохода и уровне жизни. Эти миры живут в различном времени и пространстве. “Первый” и “второй” причастны к Западу, они ощущают себя носителями идеи прогресса и рвутся в “прекрасный новый мир”. “Третий” и “четвертый” замкнуты в локальном пространстве небольших городов, поселков и деревень, откуда невозможно вырваться. У них нет будущего, нет социальной перспективы, они обречены на постоянное повторение ужасного настоящего. Жители “миров” отличаются даже антропологическими характеристиками: достаточно сравнить рослых и сытых отпрысков преуспевающих горожан с постоянно недоедающими и хилыми детьми рабочих пригородов и российской провинции. Это еще не разные расы, не уэллсовские элои и морлоки, но уже разные народы, которые, даже говоря на одном языке, перестают понимать друг друга. Стоит ли удивляться, когда дети подвалов и трущоб начинают штурмовать дорогие магазины и рестораны? Это ведь чужой мир, к которому они не испытывают ничего, кроме ненависти» («Век», 2002, №21).

У меня лично не вызывает никакой радости тот факт, что буквально все последние опросы общественного мнения, в том числе и проводимые различными телеканалами, выявляют одну и ту же, еще недавно немыслимую картину. Подавляющее большинство опрашиваемых, даже в «процветающей» вроде бы Москве, ностальгирует по «твердой руке», по Сталину, мечтает о ликвидации любым путем нынешней несправедливости. Буквально все опросы последнего времени выявляют одну и ту же закономерность: от ⅔ до ¾ опрашиваемых высказываются за полный или частичный пересмотр результатов приватизации и только 18 процентов считают, что итоги приватизации не нуждаются в пересмотре («Коммерсантъ Власть», 28 июля – 3 августа 2003 года).

А насчет того, что закон не имеет обратной силы, очень верно и точно высказался как-то видный российский историк Р. Пихоя, далеко не чужой, кстати, для ближайшего ельцинского окружения. Во все переходные эпохи, писал он, приходящие к власти новые элиты «с неизбежностью начинают проверять нуворишей на соответствие прежним, или настоящим, или будущим нормам права, начинают проверять тогда, когда их деятельность мешает сложившимся властным группам. Это ведь только в учебниках пишут, что “право не имеет обратной силы”. Имеет!» («Московские новости», 2003, №27).

Более того, если понадобится, огромное большинство российских граждан, несомненно, поддержит даже создание новой ЧК, обладающей правом в течение определенного промежутка времени выносить решения за рамками действующей Конституции. (Ее легитимность при желании, кстати, тоже можно поставить под вопрос, учитывая обстановку, в которой она принималась, и результаты подсчета голосов на референдуме 1993 года.) Самое главное при этом — руководствоваться интересами безопасности страны, высшими законами нравственности и справедливости. Такой курс, между прочим, легко можно было бы объявить закономерным доведением до логического конца того социального явления, которое получило название «демократической революции» 1991 года, деформированной и выхолощенной прорвавшимися к власти прозападными неолибералами.

Не могу не согласиться с мнением авторов одного аналитического доклада («Стрингер», 2003, №15): «пересмотр итогов приватизации 90-х годов неизбежен. Экономическая модель, сложившаяся в 90-е годы, обрекает Россию на роль сырьевого придатка цивилизованного мира, а активная часть населения оказывается в тупике бедности. Воспроизводя бедность из поколения в поколение, Россия может пойти по африканскому или латиноамериканскому пути или повторить трагический опыт 1917 года. Рано или поздно олигархическая структура экономики и политики приведет к социальному потрясению или к политическому режиму по образцу хунты». К сожалению, ничего третьего нам, видимо, не дано. Как мне кажется, в нормальное, цивилизованное развитие того изначально извращенного, ущербного капитализма, который сформировался у нас при Ельцине и продолжает укореняться при Путине, сегодня все еще могут верить или глубоко циничные, или очень наивные люди10.

Как полагают сейчас многие, без «раскулачивания» нуворишей, без ограничения сверхдоходов монополистов невозможно справиться с опьяневшими от полной вседозволенности и безнаказанности олигархами и коррумпированными чиновниками. Нынешние же меры, робко осуществляемые в рамках норм формальной буржуазной демократии, являются паллиативом и, очевидно, как не приносили, так и не принесут никаких ощутимых результатов. Как бы это ни коробило некоторых «просвещенных либералов», нельзя забывать, что Россия все же не Европа, во всяком случае – не совсем Европа. Здесь требуются иные методы борьбы с разъедающей наше общество болезнью. Для успеха этой борьбы нужна политическая воля высшего руководства, а не только озабоченность консолидацией общества, экономической и политической целесообразностью. Законопослушность хороша и необходима в периоды спокойного, мирного, стабильного развития. Мы же – хотя этого упорно не желает признавать власть — фактически давно уже живем в условиях чрезвычайного положения: разгула терроризма, войны в Чечне, непрерывной войны с криминалом и в ожидании неизбежного начала настоящей борьбы с олигархией. Только после ее завершения, после «революции очищения» страны от заполонивших ее за полтора десятилетия «сорняков» и «вредных насекомых» (В.И. Ленин) у нас сложатся условия для подлинной демократии и свободной политической деятельности.

 

СЕЙЧАС много говорят и пишут о печальных последствиях того, что из политики убрали публичность, заменили ее политтехнологиями, превратив в приводной ремень между президентом другими ветвями власти. Об этом очень образно рассуждает N: «Если раньше профсоюзы были “школой коммунизма”, то теперь у нас школой “единороссов” или “путинизма” стал парламент. И все происходящее в нижней и верхней палатах законодательной ветви власти не имеет никакого отношения к подлинному содержанию, которое должно скрываться за такими понятиями, как “парламентаризм”, “Государственная дума”, “законотворческий процесс”. Государство у нас все больше приобретает какой-то вымышленный характер, содержание все более не соответствует тому, что мы видим в реальности. И если мы не вернем политику в политику, в самое себя, то можем в конце концов получить “якобы государство”, “якобы экономику”, “якобы законы” и в завершение – “якобы Россию”. Вот почему главный вектор развития на будущее – это преодоление “якобы”, отказ от него».

Приведу в этой связи одно примечательное высказывание. «Будем надеяться, что самая свобода, даруемая теперь печати, станет действительной правдой, а не подобием… Подобие правды! Неужели нам еще не надоело подобие? …Все у нас существует будто бы, ничто не кажется серьезным, настоящим, а имеет вид чего-то временного, поддельного, показного, и все это от самых мелких явлений до крупных. У нас будто бы есть и законы…». Эти слова написаны вовсе не сегодня, когда стало таким модным идиотское словечко как бы, а почти полтора века назад, в 1864 году, во времена столь превозносимых ныне либеральных реформ Александра II, известным славянофилом И. Аксаковым (см. Аксаков И. «Отчего так нелегко живется в России». М., 2002). Поразительно: сколь многое за это время изменилось в России и до какой степени все остается неизменным…

Что касается политической демократии, то в целом я, естественно, разделяю мнение о ее приоритетном значении. Но сначала, мне кажется, надо бы разобраться в том, что вообще означает политическая демократия в условиях современной России. Соблюдение ритуала голосования раз в четыре года? Так за минувшие годы только слепец не увидел цену такой демократии, при которой можно заранее с уверенностью предугадать, кто и с каким процентом голосов победит на выборах, кто и как будет вешать лапшу на уши избирателям, начисто забыв и про обещания, и про избирателей на следующий же день после выборов. Сейчас широко известны даже суммы, которые в ельцинские времена депутаты получали за каждый свой запрос или за лоббирование того или иного законопроекта. Думаю, что если сегодня ситуация и изменилась, то далеко не качественно. Каждому понятно, кому и кто служит в обеих палатах Федерального собрания. Поголовно все знают, во что налогоплательщикам обходится эта демократия, обслуживающие ее «слуги народа» и насколько они зависимы от подлинных хозяев страны – крупного капитала и правящей бюрократии. С учетом всего этого можно с уверенностью сказать, что уже давно никто у нас по-настоящему не верит в политическую демократию «по-российски».

Так, может быть, демократия обеспечивает права и свободы граждан? Черта с два она их обеспечивает, если даже не способна защитить их жизнь, здоровье, имущество, обеспечить в полной мере право на труд, медицинское обслуживание, равноправное получение образования, отдых, спокойную старость. О свободе слова и говорить не хочется: за последние годы практически все печатные и электронные СМИ были подчинены либо крупному капиталу, либо исполнительной власти в центре и в регионах. На федеральных каналах чудом остались (да и то над ними постоянно висит дамоклов меч перепродажи новым владельцам вещательных частот) всего 2-3 программы, которые еще позволяют себе робко критиковать политический и экономический курс правящего режима и деятельность крупного капитала. А в регионах вообще почти все уже поставлено под контроль местных властей и мелких олигархиков.

И еще один немаловажный вопрос в связи с декларированным обретением нами демократических свобод. Конечно, за последние годы многое сделано для возвращения народу всего, что было запрещено во времена сталинизма и неосталинизма. Речь идет не только о литературе, искусстве, но и восстановлении исторической правды, ликвидации «белых пятен» в освещении нашего прошлого. Но вся эта работа в почти полном объеме была проведена еще при Горбачеве. Многое было сделано и для реабилитации незаконно репрессированных людей и восстановления доброго имени жертв террора, для облегчения выезда наших граждан за границу и т.д. и т.п. Но в первую очередь эти свободы все же были направлены на то, чтобы создать условия для беспрепятственной деятельности бизнеса. А вот нашло ли обретение прав и свобод воплощение в каких-то крупных достижениях культуры и искусства, каковых было великое множество в условиях прежнего, далеко не свободного общества? На этот счет известный актер А. Абдулов высказался следующим образом: «Мне говорят: “Раньше было хуже. Многое запрещали”. Да, многое запрещали. Но почему-то появлялись “Современник”, “Таганка”, “Ленком”. Сейчас все можно. Так почему ничего не появляется?».

Между прочим, великий польский кинорежиссер А. Вайда говорит о том же самом: в недавнем прошлом люди искусства в Польше жаловались на отсутствие свободы. Теперь у них полная свобода, и они решили, что можно делать все, что угодно. Но ничего интересного так и не создали. У нас точно такая же картина. В условиях свободы поднялась немыслимая по масштабам волна пошлости, заполонившая кино- и телеэкраны, радиоэфир, страницы печати, массовую литературу, а вот практически ничего сопоставимого с вершинами, завоеванными отечественным искусством и литературой в советские времена, достигнуто так и не было…

Очень метко и точно охарактеризовал эту проблему писатель, президент телекомпании ТВЦ О. Попцов: после десятилетий сталинистского и неосталинистского правления «свобода стала избыточной порцией озона, который едва не разорвал наши легкие. Мы обрели свободу, которая оказалась способна раздавить нас. Мы чисто по-российски свободу поняли как волю. Нам показалось, что любые ограничения мешали нам развиваться. Мы стали их разбивать, снижать пороги дозволенного, в том числе и порог стыда… Бездумное разрушение всех возможных запретных систем распахнуло ворота России перед наркоманией, СПИДом, нашествием криминала.

Но разрушает, а точнее, уничтожает мораль еще и то, что насилие перестало быть невероятностью, горьким исключением. Оно стало философией жизни. Каждодневная насильственная смерть уподобляется прогнозу погоды, который мы слушаем… Предоставленные свободы использовали и коммунисты, и криминальный мир, который как организатор оказался талантливее либерального мира и моментально занял все позиции среднего класса. Партии, которые ориентируются на сословие среднего предпринимательства, даже не подозревают, что их предполагаемый актив с энного дня – это криминальный мир…

В России не было демократии убеждения, не было истории демократического развития. И девяностые годы тому доказательство. Это был демократически настроенный порыв. Реформы стали спотыкаться, и настроение изменилось. Мы думали, что демократией воспользуются только демократы. Увы! Еще раз повторю – преступный мир вооружился демократией и властью! Да-да, взял власть» («Общая газета», 2002, №5).

Наши неолиберальные «реформаторы» в своих программных заявлениях, статьях и интервью очень любят играть красивыми словами, частенько затуманивая подлинный их смысл и подменяя одни понятия другими. Это касается не только «реформ», но и такого лозунга, активно использовавшегося праволиберальными кругами при захвате власти на рубеже 80-90-х годов, как «защита свободы и прав человека». Как отмечалось в печати, каждый лидер неолибералов непременно «говорит, что для него очень важны права человека, а потом выясняется, что он имеет в виду только право самовыражения, право ездить за границу и объединяться в политические партии. А право рожать здоровых людей, а не уродов, права пенсионеров и матерей-одиночек его не волнуют. Что толку от политических прав, если нация будет ежегодно сокращаться на миллион человек из-за вымирания мужского населения, если растет число дебилов, окружающая среда жутко загрязняется, рацион питания крайне некачественный?» («ЛГ», 2001, № 28).

По поводу утверждения свободы в современной России кинорежиссер А. Кончаловский высказывается следующим образом: «Да, народу были даны свободы. А кто ими пользуется? Только небольшая часть, которая соображает, как быстро заработать деньги… Мы к свободе пришли в 1990 году. Мы дали русскому народу столько свободы, сколько он никогда не имел. Что мы получили? И вперед ли мы двигались?.. Россия превратилась в машину без тормозов. На ней можно ехать куда-нибудь?.. Получается, свобода не обязательно движение вперед… Русскому человеку нужна не свобода, а забота. [Русский философ] П. Кончаловский, скончавшийся в 40-х годах ХХ века в Париже, написал: “Свобода есть великий дар, но не абсолютное благо. Со свободой едва ли не более сложно обращаться, чем с атомной энергией. Как ни грустно, но приходится признать, что свобода, увы, не для русского человека”» («АиФ», 2004, №6).

И в этом, кстати говоря, одна из серьезнейших проблем, которую не желают принимать во внимание наши неолибералы и с которой реально сталкиваются нынешние власти. В стране исчерпан резерв надежд, связанных с демократией. Наши соотечественники имели возможность на протяжении последних лет неоднократно убедиться в том, что власть и обслуживаемый ею крупный капитал понимают свободу и демократию крайне упрощенно, сводя их к осуществлению давнего лозунга: «Чтобы у нас было всё и нам за это ничего не было!» Население уже не ждет новых свобод, отказывает в доверии неолиберальным лидерам. Оно требует улучшения условий своей жизни. Более того, судя по всем опросам общественного мнения, ради социальной защиты и наведения порядка в стране люди готовы поступиться частью свободы. В ходе проведенного ВЦИОМом в начале 2005 года опроса респондентам был задан вопрос: «Какие идеи сегодня могут объединить российское общество?». Идеи продолжения либеральных реформ, развития демократии и вхождения России в мировое сообщество не вошли в число «ценностей первого ряда». Их отметили соответственно 8, 11 и 9 процентов опрошенных. Примерно такое же количество респондентов «вдохновили» идеи возвращения всей власти трудящимся, возрождения СССР и коммунизма – 10, 7 и 3 процента соответственно. Наибольшую же поддержку получили идеологически нейтральные в своей основе идеи, прежде всего, «стабильность» (44 процента), «законность и порядок» (37 процентов), «сильная держава» (35 процентов), «социальная защита населения» (27 процентов). То есть именно то, в чем россияне сегодня ощущают дефицит (см. «Свободная мысль-ХХI», 2005, №6). Есть все основания полагать, что, если проблемы нищеты и бедности будут и впредь решаться такими же черепашьими темпами или не решаться вовсе, то разочарование будет только накапливаться и в конце концов выплеснется наружу.

Спору нет, очень хотелось бы установления у нас цивилизованной, передовой политической демократии. Но это потребует очень больших усилий зрелого гражданского общества, роста общей культуры населения11, а главное — очень длительного периода экономического и политического развития. А раз наша правящая верхушка вознамерилась «строить» капитализм (хотя я не очень представляю себе, как его можно «строить»; по-моему, если он и возможен, то лишь в процессе длительного саморазвития), мы должны в полной мере отдавать себе отчет, с чем всегда связан этап «дикого капитализма». Чтобы представить себе это, достаточно обратиться к истории США позапрошлого века: мы ведь шаг за шагом повторяем сегодня их эволюцию. История эта достаточно подробно раскрыта множеством писателей и ученых. Один из них, Дж. Брайс, писал в конце XIX века в книге «Американская республика»: «Политика сделалась такой же прибыльной профессией, как адвокатура, маклерство, торговля… Всякий занимающий значительную должность на федеральной службе, в штате…, в особенности же член конгресса, находит случай оказывать услуги богатым людям или компаниям, а за эти услуги его вознаграждают втайне деньгами». США понадобилось почти столетие, чтобы хоть в какой-то мере справиться с этим злом всепроникающей коррупции. У нас же в запасе такого времени нет. Начальный этап развития «дикого» капитализма может оказаться и завершающим. Вряд ли оправдаются иллюзии тех, кто надеется, что лет через 50 все у нас само собой выправится и воцарится цивилизованный капитализм. Народ наш – при всем его долготерпении — просто не выдержит того, что с ним творят сейчас теперешние полновластные хозяева российской жизни.

Была у нас когда-то, во времена «господина Великого Новгорода», феодально-боярская демократия. В недавнем прошлом процветала псевдосоциалистическая демократия. А сейчас на дворе – специфически российская олигархо-бюрократическая демократия – демократия, существующая исключительно для привилегированных классов, для обслуживания и защиты их интересов. Ни в какое сравнение с действительно демократическими порядками, постепенно одерживавшими верх в стране в самом конце 80-х годов, нынешняя бутафорская демократия не идет. Выскажу даже совершенно крамольную для «демократов» и «либералов» мысль: для меня лично гораздо более демократичными представляются режимы, правящие, скажем, на Кубе, в Китае, Вьетнаме. Там, по крайней мере, не болтают о демократии, а реально осуществляют ее, хотя и без соблюдения импортированного с Запада ритуала, но зато в интересах подавляющего большинства населения, в интересах людей труда, а не тонкого слоя преуспевающих дельцов.

Следует заметить, что демократия в России вообще носит несколько странный характер. Многими обозревателями обращается внимание на то, что, когда президент В. Путин выезжает за границу, его принимают там как лидера демократической страны. Но демократические партии в стране давно потеряли всякое влияние, их вес крайне незначителен. Во всех регионах страны пытается укрепить свои позиции чисто пропрезидентская, но при этом идеологически совершенно аморфная «Единая Россия» — партия бюрократов и карьеристов всех мастей. По опросам ВЦИОМ, население считает Путина лидером правых, но на последних выборах за правых голосовало 2-5 процентов населения. В то же время за Путина до последнего времени готово было голосовать более 60 процентов. Получается, что за правого Путина начиная с 2000 года голосовали российские левые.

Есть и другие странности демократии отечественного разлива. Известно, что по Конституции парламент – важнейший инструмент демократического общества. Однако в России более 70 процентов населения считает Думу «никчемным учреждением», а депутатов – продажными бездельниками. Согласно опросам фонда «Общественное мнение» лишь 3 процента россиян одобряло в начале 2005 года деятельность Госдумы. До 6 процентов упал и рейтинг правительства. Как писал один острый на язык политолог, «у нас не общество, а политический уродец, у которого голова от Запада, туловище от советской системы, ноги (особенно в регионах) по колено увязли в феодализме, а шею контролирует президент. Поэтому и голосуют у нас не за партийные программы, а за “трудолюбивого и непьющего Путина” Уже более 50 процентов россиян заявляет о своем недовольстве нынешним состоянием общества и лжедемократии. Похоже, мы скоро вновь запоем, как в знаменитой песне Цоя, “ждем перемен”».

Один из популярнейших деятелей российского кинематографа Ст. Говорухин, говоря о своем возмущении утвердившимся у нас типом демократии, заметил: «Уже на самом низком уровне, на так называемых демократических выборах, все решают деньги. И блат. А нормальные выборы – это когда любое вмешательство власти должно строго наказываться. За каждую лишнюю копейку, истраченную на рекламную кампанию, нужно не просто снимать с предвыборной гонки, а сажать в тюрьму… Солженицын говорит: “Расцвет России начнется только тогда, когда откроются уста миллионов”. Но разве мы с экранов ТВ слышим мнение простых людей?! Есть издевательские передачи типа “Глас народа”. Но кто представляет в них народ? Депутаты, примелькавшиеся политики. Но разве наше правительство, которое выступает в этих программах, отвечает интересам населения?!

Приведу пример. Я знаю, что при таком разгуле преступности 90 процентов жителей России – за смертную казнь. Но мы ввели на нее мораторий. Почему, спрашивается? А потому, что это условие нашего присутствия в Совете Европы. Отказаться от такого важного средства борьбы с преступностью ради того, чтобы толкаться в лакейской Совета Европы? При этом на ТВ говорится, что 51 процент россиян за смертную казнь, а 48 – против. Это отвратительная ложь («АиФ», 2004, №28).

Как мне представляется, во многом бессмысленны ведущиеся сейчас разговоры о некоем кризисе либеральной демократии в России. По одной причине: никакой либеральной демократии в традиционном понимании этого термина у нас и не было. Олигархи и за весьма приличные деньги обслуживающие их политические партии и СМИ объявили беспредел счастливых для них ельцинских лет эпохой торжества либерализма, а послеельцинский период – отходом от столь дорогой их сердцу воровской демократии12. Когда в нынешних дискуссиях о государстве и авторитарных тенденциях власти неолибералы обличают коррупцию, войну в Чечне и гражданскую отсталость общества, они совершенно сознательно «упускают из виду», что все это – не более, чем плоды восьмилетнего правления «семибанкирщины». Именно группа олигархов, воспользовавшись болезнью и неадекватностью Ельцина, в те годы подменила собой власть. Так что наследство, полученное Путиным, любовно выпестовано самим российским бизнес-сообществом вкупе с фактически сросшимся с ним чиновничеством.

Неолиберальные критики внутри страны и их зарубежные покровители постоянно обвиняют Путина в чрезмерном давлении на бизнес. Но о каком давлении, тем более “чрезмерном” может идти речь, если, скажем, 13-процентная ставка подоходного налога в России в несколько раз ниже, чем на Западе? По-моему, если уж за что-то и надо критиковать нынешний режим, так, скорее, за чрезмерную уступчивость крупному капиталу. Защита интересов «своего», близкого власти бизнеса в большинстве случаев превалирует над защитой интересов широких слоев населения, столько лет страдающих от последствий проводимых этим режимом реформ.

Крупный бизнес потребовал, например, сократить вмешательство государства в экономику. Государство немедленно согласилось и отошло в сторону. В том числе и от решения социальных вопросов, ограничившись лишь сбором податей. По сути, именно такова была подоплека снижения единого социального налога с 35,6 до 26 процентов. ЕСН был введен в 2001 году. Тогда его ставка была установлена на уровне 42 процентов. Поступления от этих сборов должны были идти на содержание медицины, образования, пенсионные пособия, дотации по безработице и выплату субсидий малоимущим гражданам. В 2003 году на долю ЕСН пришлось 7,2 процента ВВП. Для сравнения: поступления по налогу на добавленную стоимость составили 4,7 процента ВВП, а по акцизам – 2,7 процента. В итоге, снизив социальный налог и по существу отобрав у трудящихся масс «социальный пакет» (в том числе и многочисленные льготы), нынешняя власть фактически сама вынудила десятки тысяч обиженных, в очередной раз обкраденных ею людей выйти зимой 2005 года по всей стране на демонстрации и митинги протеста. Как иронизировала, прогнозируя именно такое развитие событий, печать, «никто не обещал, что по дороге к капитализму еще и кормить будут…».

Известный российский сатирик так охарактеризовал нашу демократию: это – прежде всего свобода слова от дела, свобода дела от совести и свобода совести от угрызений…

Так кому же удобна установленная у нас форма демократии?

Она очень удобна промышленным магнатам, особенно прибравшим к рукам сырьевые отрасли. Удобна тем банкирам, которые делают состояния на схемах вывода криминальных денег в офшоры. Удобна высшим чиновникам, поскольку попустительствует коррупции, и депутатам, разъезжающим по всему миру за казенный счет. Но она ничего не дает простым людям, миллионам тружеников, потерявшим за годы «демократических» реформ все, что у них было.

Социологические опросы, публикуемые в печати, дают возможность составить “иерархию” пороков, которые постоянно демонстрирует наша демократия. На первых местах — жадность, взяточничество, холуйство по отношению к начальству и хамство по отношению к простым людям. Власть не считает даже нужным скрывать свои теснейшие связи с олигархами. На любой олигархической “тусовке” легко увидеть примелькавшиеся лица из правительства, Госдумы и Совета Федерации. Не приходится поэтому удивляться скандалу, который разразился в 2004 году и получил название «Коррупционный пароход». Как тогда выяснилось, «скромные» чиновники расхватали места на олимпийский круиз по цене 10-26 тысяч евро за билет.

Годами уходят буквально «в вату» многочисленные разоблачения комитетами Госдумы, печатью и наиболее смелыми каналами телевидения целого ряда руководителей правительственных учреждений, региональных лидеров, уличенных в разного рода «темных делишках», непонятным образом сколотивших многомиллионные долларовые состояния, располагающих недвижимостью на Западе. Буквально по всем этим разоблачениям, которыми готова заняться Генпрокуратура, всякий раз давалась «отмашка» из самых верхов власти. И разоблачения эти всякий раз оставались втуне до тех пор, пока соответствующие уголовные дела не возбуждались в зарубежных странах, преимущественно в США и Швейцарии. Только тогда и нашей власти приходилось вяло реагировать – в основном выступая под флагом защиты интересов высокопоставленных граждан Российской Федерации, обвиняемых в мошенничестве и отмывании денег.

Власть, которая продолжает обслуживать олигархические кланы, сознательно идет на демонтаж социальных гарантий. А заодно делает все, чтобы как можно тише звучала критика ее действий со стороны и без того ослабленной в неравных боях оппозиции. Позицию реформаторов в правительстве лучше всего сформулировал Г. Греф. Проект его стратегии (2000 год) требовал оказывать социальную помощь только семьям с потреблением (а не доходом!) ниже прожиточного минимума, причем помощь не должна была обеспечивать достижение этого минимума. Такую задумку трудно назвать иначе, как “социальным геноцидом”. Смысл замены льгот денежными выплатами состоял в том, что индексация этих выплат должна была неминуемо отставать от роста цен, обеспечивая экономию средств бюджета за счет населения.

Сейчас совершенно очевидно: власть делает все, чтобы до основания уничтожить остатки социалистического устройства в социальной сфере и перевести ее на капиталистические рельсы. Чтобы все в России стало так, как в развитых западных странах. И чтобы не было той щедрости, которую могло себе позволить государство «развитого социализма», где (даже самые его упертые враги не будут этого отрицать!) природные богатства кормили всю страну, а не несколько сот человек – как в наши дни.

Но глубоко правы те, кто в этой связи ставит такой вопрос: «Разве можно сравнивать наших стариков и «капиталистических», которые получали зарплаты, позволявшие купить жилье, обзавестись имуществом, вложить деньги в акции и ценные бумаги. «Наши старики пережили войну и разруху и всю жизнь вкалывали на великую Родину и ничего не откладывали, а если и откладывали, то все у них пропало в денежных реформах и дефолтах, и ничего они не смогли урвать от общественной собсственности, в которой канул весь труд их жизни. А сейчас их ставят на одну доску с западными пенсионерами: у тех нет льгот – и у вас не будет. Это несправедливо, это кощунственно, но хуже всего то, что это – просто глупо. Безответственные, некомпетентные люди, которым глубоко по фигу, что там и как пойдет дальше со страной, которым важно только собственное благополучие – раз попал во власть, надо выжать все что можно, а потом смыться, — только они могут “разрабатывать” такие тупые реформы социальной сферы, как нынешняя приватизация здравоохранения и отмена льгот» («МК», 11 июня 2004 года).

 

ДАВНЫМ-ДАВНО стало расхожей истиной, что буржуазная демократия обладает массой органически присущих ей и непреодолимых пороков. Они у всех на виду: имущественное неравенство, продажные депутаты, культ насилия, наркотики, деградация семейных ценностей, власть денег. Разочарование в современной демократии давно уже охватило многие страны, хотя лидеры Запада неустанно и твердят о том, что демократические идеалы и ценности одерживают верх и привлекают к себе миллионы людей во всем мире.

Мне вспоминается, как много лет назад на местных выборах в законодательное собрание бразильского штата Гуанабара (его столица – знаменитый Рио-де-Жанейро) на рубеже 1963-1964 годов повели себя избиратели, по горло сытые коррумпированными политиканами. Они отдали большинство голосов и провели в парламент штата популярнейшую в то время французскую киноактрису Брижитт Бардо и… бегемота из городского зоопарка. Бразильцы всегда отличались завидным чувством юмора. Но чем, в принципе, отличаются их действия от того, например, факта, что на губернаторских выборах в Калифорнии в 2003-м соперничали мускулистый манекен Шварценеггер и местный боец эротического фронта порнозвезда Мэри Кэри. До этого ее коллега Чиччолина сумела стать депутатом итальянского парламента, а 26-летняя чилийская порнозвезда пыталась стать законодателем у себя на родине. За кресло депутата Европаламента в 2004 году боролась и 34-летняя чешская «звезда» Катя Бочничкова, снявшаяся в десятках порнофильмов. Конечно, каждый волен по-своему толковать эти факты, но, на мой взгляд, они отражают не что иное, как нарастающее равнодушие, если не презрение людей, к атрибутам и ритуалам формальной западной демократии.

Кризис демократии, который давно и широко обсуждается на Западе (интересующихся отсылаю к глубокому анализу этой проблематики, содержащемуся в книге американского публициста индийского происхождения, главного журнала «Newsweek» Ф. Закария «Будущее свободы: нелиберальная демократия в США и за их пределами», М., 2004), никак не мог обойти стороной и Россию. Как пишет известный политолог Э.Баталов («Свободная мысль-ХХI», 2005, №2), наша страна, конечно, встала на путь демократических преобразований, но проводились они столь поспешно, хаотично, бессистемно и при столь сильной криминальной составляющей, что, с одной стороны, дискредитировали в глазах многих россиян саму идею демократии, а с другой – породили негативные политические тенденции, потребовавшие серьезной коррекции. Коррекции, которая, как это часто случается у нас в стране, сопровождалась и сопровождается неоправданными «перехлестами».

Так или иначе, кризис демократии в России налицо, отмечает Э.Баталов. Он проявляется в кризисе демократического сознания, когда у политических лидеров нет четкого, конкретного и, что не менее важно, – реалистического представления о том, какие демократические преобразования можно и нужно проводить в стране и как это следует делать, а большинство граждан имеет не то что смутные, а прямо-таки извращенные представления о демократии13 и с готовностью поддерживает авторитарных лидеров и авторитарную политику.

Кризис демократии – в необеспеченности равноправия и равенства сторон, состязающихся друг с другом в борьбе за властные мандаты. Использование грязных избирательных технологий давно уже стало притчей во языцех. И борьба на выборах, особенно региональных, — это зачастую борьба не между группами граждан, партиями (в большинстве своем не устоявшимися и хилыми) и даже не между элитами, а между денежными мешками, порой с криминальным клеймом. Конечно, отказ гражданам регионов в праве избирать своих губернаторов – это отступление от демократии. Но не стоит ли за этим шагом отказ от механизма, который давно уже обнаружил свою неэффективность, чтобы не сказать контрпродуктивность?

Кризис демократии – в скептическом отношении граждан к институту выборов (абсентизм); их недоверии к кандидатам, участвующим в борьбе за власть, о чем свидетельствует, в частности, неизменно высокий процент голосования «против всех». А властный мандат нередко получают политики, заручившиеся поддержкой чуть более 10-15 процентов избирателей.

Кризис демократии – в невысоком уровне доверия граждан к избранным властям; единственное и потому неутешительное исключение – президент. «Неутешительное», поскольку концентрация доверия на одном-единственном человеке, как бы хорош он сам по себе ни был, – это плохо для демократии, в основе которой лежит принцип плюрализма и состязательности.

Кризис демократии – в отсутствии эффективных рычагов контроля граждан над деятельностью избранных ими властей – местных, региональных и тем более федеральных. Наступление на прессу, которым были отмечены в России последние несколько лет, – это, конечно, не наступление на демократию. Это наступление на свободу. Но свобода, повторим, – необходимое условие демократии, и ее ограничение неизбежно сказывается на состоянии последней.

Проявляется кризис российской демократии и в характере распределения властных полномочий между законодательными, исполнительными и судебными органами и отношении к ним со стороны общества. Реальная способность принимать судьбоносные властные решения фактически сосредоточивается в руках исполнительных органов, причем нередко властные функции присваиваются администраторами, обязанность которых – организация исполнения принятых политиками решений. Серьезную озабоченность вызывает и положение в обществе судебной власти, неангажированность которой (вспомним расхожие суждения о «басманном правосудии») ставится под сомнение.

В этой связи следует сказать и о таком мощном тормозе демократизации общества и функционирования демократической системы как отсутствие демократической политической культуры. Еще много лет назад американские политологи Г. Алмонд и С. Верба, предупреждали: «для развития стабильного и эффективного демократического правления требуется нечто большее, нежели определенные политические и управленческие структуры. Это развитие зависит от… политической культуры. Если она не способна поддержать демократическую систему, шансы последней на успех невелики».

Ни в России, ни на постсоветском пространстве в целом, ни в большинстве стран «серой зоны» демократической политической культуры не было и нет. И ничего удивительного: для ее формирования нужны годы и годы целенаправленных усилий. К тому же мало просто создать такую культуру: необходимо постоянно заботиться о ее воспроизводстве – как и о воспроизводстве демократической системы в целом и ее адаптации к новым условиям. Этого не было ни в России, ни в Европе, ни в Америке…

«Вопрос в том, — подытоживает Э.Баталов, — как строить демократию в России и как конкретно должна она выглядеть. Печальный опыт 1990-х годов показал, что механическое использование западного политического опыта, равно как и скоропалительная и “сплошная демократизация”, происходившие практически параллельно “сплошной приватизации”, только дискредитировали демократию и отдалили от нее. Значит, надо думать, как исправить положение, не бояться и не стесняться искать (пусть порой методом проб и ошибок) какие-то новые модели, тактические и стратегические ходы. Но при этом не превращать всю страну в одно огромное поле для экспериментов. И не беспокоиться о том, “что скажет княгиня Марья Алексеевна”».

Следует признать: лучшей антирекламы для западных образцов демократии и рыночной экономики, чем та, что устроили наши неолибералы при Ельцине, и не придумаешь. По существу, нам бы следовало вообще удалить в слове «демократия» первые четыре буквы («демос», как известно, это «народ») и заменить их на «плуто» (богатство, деньги). Да, у нас на сегодняшний день сложилась совершенно реальная «плутократия» — «власть богатства». Деньги превращены в нынешней России в настоящий фетиш, предмет всеобщего поклонения, провозглашены альфой и омегой всего сущего, критерием успеха, счастья, заменой нравственности, самой жизни.

Долгое время власть, общество, основанные на такой единственной «ценности», просуществовать не могут. Если срочно не принять мер по оздоровлению всей атмосферы нашей жизни, эта власть, это общество рухнут. Но какая сила способна в современных условиях положить конец нынешнему вырождению демократии? Сверху перемен мы, к сожалению вряд ли дождемся. А вот снизу может произойти все, что угодно – и, не исключено, с самыми трагическими для страны последствиями14.

Некоторую надежду на то, что Россия не пойдет, как в ельцинские времена, по пути механического копирования образцов западной демократии и не поддастся давлению Запада по этому вопросу, внушают некоторые заявления нынешнего руководства страны. Свобода не должна превращаться ни в анархию, ни в либерализм с разграблением государства, говорил В. Путин, выступая в феврале 2005 года в Братиславе на пресс-конференции после встречи с Дж. Бушем и явно подразумевая «свободу», царившую в России в столь высоко ценимые в США времена правления Ельцина. Демократия, сказал он, должна быть «адекватна нашей истории и традициям», а ее внедрение «не должно сопровождаться развалом государства и обнищанием народа».

Примечательны и высказывания о демократии близкого Путину министра обороны С. Иванова. Выступая зимой 2005 года в Мюнхене на 41-й Международной конференции по вопросам политики безопасности, он сказал, что Россия выступает против слепого переноса западных моделей демократии на свою почву. «Демократия не картошка, которую можно пересадить с одного грунта на другой. Мы по-прежнему готовы развивать демократические процессы и интегрироваться в международные институты, но будем оставаться хозяевами у себя дома» («Коммерсантъ», 14 февраля 2005 года). В обширном интервью, которое позднее С. Иванов дал одной из популярных московских газет, он конкретизировал свои представления о национальных особенностях демократии в разных странах. «Рассчитывать, что Россия станет такой, как западноевропейская страна, — неправильно. Не станет. Но она и не должна такой стать. Есть разные демократии – не только западные. Есть южная демократия и северная. Есть Япония, демократическое государство, но и там своя демократия, отличающаяся от западноевропейской. Я уже не говорю об азиатских моделях. И я надеюсь, что мы, взяв у всех лучшее, построим свою, российскую демократию. Мы должны сохранить свое лицо, свою культуру, традиции» («МК», 1 марта 2005 года). Блажен, кто верует… Хотелось, чтоб так оно и было.

 

Обозреватель радикально-либерального еженедельника «Новое время» Д. Драгунский как-то в 2001 году огорошил читателей крупным открытием: оказывается, «либеральная идеология на деле давно уже овладела массами». А относящий себя к числу «истинных либералов» В. Похмелкин еще недавно утверждал, что «западные либеральные настроения… захватили умы».

Интересно было бы узнать, откуда наши неолибералы черпали такого рода сведения? На чем зиждилась их поразительная самоуверенность? Невольно создавалось впечатление, что они жили все эти годы на какой-то другой планете, имея смутное представление о том, что в действительности происходит в России и что думают о них, о разрабатываемых и вдохновляемых ими реформах рядовые российские граждане. Поистине, «страшно далеки они от народа…»

Было бы еще полбеды, если бы своими чисто «западническими» рецептами решения социально-экономических проблем страны и построения ее «светлого капиталистического будущего» наши радикал-реформаторы делились преимущественно друг с другом, не выходя за пределы хорошо откормленного за десять лет «узкого круга» единомышленников. Самое опасное, что этими оторванными от российской действительности прожектами, манипуляцией всякого рода макроэкономическими показателями якобы достигнутых успехов они сознательно вводят в заблуждение верховную власть, стараются сделать ее соучастницей жестокого социального эксперимента над страной и народом. Как иронизируют в народе, по количеству реформ на душу населения — начатых, обещанных, предвкушаемых – мы явно вышли на ведущие мировые позиции. Но вот вопрос «зачем?» пока остается без ответа… Ясно, что результат будет прекрасен, как «светлое будущее», до него стоит дожить. Но как? Не окажутся ли последствия претворения в жизнь программы, предлагаемой Г. Грефом и его командой рыночных фундаменталистов, еще более разрушительными для страны, чем «достижения» его единомышленника А. Чубайса?

Хочу в этой связи напомнить прозвучавшее, но не услышанное в свое время свидетельство-предостережение авторитетного российского ученого, зам. директора Института прикладной математики РАН Г. Малинецкого: «В нашем институте рассматривали программу развития, представленную группой Грефа. Попросили: покажите модели, на которых все базируется. Молчание! А вообще мы не разделяем оптимизма правительства. Наши оценки показывают, что в предстоящие 10 лет стране угрожает коллапс. Она у черты, за которой износ оборудования предприятий приведет к лавине техногенных и социальных катастроф, уничтожению обрабатывающей промышленности, росту цен на транспорт и окончательному распаду страны. Но этого мало. Так как ⅔ территории находится в зоне “вечной мерзлоты”, а энергоемкость экономики очень велика, нашу нефть и газ перестанут покупать на мировом рынке. Сегодня все твердят об инновациях. Да, они необходимы, но не для “заполнения рынка”, а для выживания страны. Деньги надо вкладывать в дороги, жилье, питание, лекарства, ресурсосбережение, коммуникации, безопасность. Единственным заказчиком инноваций должно стать государство. Скажу крамолу: России на данном этапе необходимо воссоздание органа, напоминающего Госплан» («Век», 2001, № 46).

Но нашим реформаторам нет дела до серьезных выкладок и предупреждений ученых. Они игнорируют их точно так же, как и общественное мнение страны, проявляя удивительную косность мышления во всем, что касается экономических догм неолиберализма.

Если взять только некоторые инициативы праволиберальных реформаторов, нельзя не поразиться циничности готовившихся и проталкивавшихся ими через парламент и президентские структуры решений. Чуть ли не каждое из этих решений не просто наносит существенный урон интересам страны и подавляющего большинства народа, но и закладывает мину замедленного действия под нынешнюю и будущую стабильность российского общества. Вот лишь несколько примеров социальной и политической безответственности российских радикал-либералов.

Пенсионная реформа. Невозможно представить, сколько газетной бумаги и эфирного времени было истрачено правительственными чиновниками типа вечно восторженного экс-министра труда А. Починка и полностью провалившегося экс-главы Пенсионного фонада, а затем столь же незадачливого министра здравоохранения и социального развития М. Зурабова, чтобы доказать миллионам нынешних и будущих пенсионеров, какую величайшую заботу проявляет о них власть, принимая новое пенсионное законодательство. Но вот оценка квалифицированного специалиста в пенсионных вопросах, депутата Госдумы О. Дмитриевой (представляющей, кстати, вовсе не левую оппозицию): «Для ныне живущих пенсионеров никаких улучшений нет… Будущим пенсионерам обещана накопительная часть пенсии. Но люди смогут прийти за этой накопительной пенсией не раньше, чем через десять лет. Поскольку она полагается мужчинам, которые сейчас младше пятидесяти лет, и женщинам младше сорока пяти лет… Велика вероятность того, что в то время, когда вы выйдите на пенсию, у вас с рубля останется 20 копеек. Будущим поколениям светит еще меньше, чем нынешним».

А вступление во Всемирную торговую организацию (ВТО), которое неолибералы упорно навязывают России вопреки элементарной логике, предостережениям и протестам здравомыслящих экспертов, ученых и предпринимателей? Не только на компьютерах, но и буквально на пальцах просчитан и доказан колоссальный, непоправимый урон, который вступление в ВТО нанесет по слабой, по сути беззащитной российской экономике. По мнению профессора МГУ И. Мысляевой, в результате вступления в ВТО «процентов 10-20 россиян, связанных с производством и переработкой сырья, будут жить более-менее сносно. А остальным уготовано жалкое существование». Как считают многие эксперты, вступление в ВТО может крайне отрицательно сказаться на жизнедеятельности ныне весьма конкурентоспособных на мировых рынках авиационно-космического комплекса, судостроения и прежде всего экспортноориентированного военно-промышленного комплекса. Членство России в ВТО поставит уже не на грань, а за грань существования отечественное автомобилестроение, легкую и текстильную промышленность, многие другие отрасли. По различным подсчетам, после вступления в ВТО от 10 до 40 миллионов российских граждан лишатся работы. Магазины будут, конечно, ломиться от изобилия импортных товаров, но покупать их людям станет совсем уж не на что.

Представители ВТО требуют отказа от государственной поддержки отечественного сельского хозяйства и снижения ввозных пошлин, не спеша при этом открывать свои рынки для российских экспортеров продовольствия. Соответственно, наши сельхозпредприятия будут разорены. Вступление в ВТО поставит тем самым под вопрос продовольственную безопасность страны. Оно резко снизит конкурентоспособность российских телекоммуникационных и страховых компаний, банков и кредитных организаций – западные компании их просто задавят. По расчетам Института народнохозяйственного прогнозирования РАН, от вступления в ВТО Россия не получит, а будет терять 1 процент ВВП, или 7,2 миллиарда долларов в год. Ученые Российской академии сельскохозяйственных наук тоже подсчитали вероятный ущерб: после вступления в ВТО российский Агропром будет терять 4 миллиарда долларов ежегодно.

Очевидно, что удар по целым отраслям народного хозяйства – это не только удар по экономике в целом, но и по тем, кто в ней работает. Рост безработицы, снижение реальных доходов большинства трудоспособных граждан, падение покупательной способности населения и как следствие – дальнейшая деградация отечественной промышленности, заколдованный круг кризиса – вот вполне предсказуемые последствия политики ускоренного вступления России в ВТО.

Среди этих вполне вероятных последствий может оказаться повторение дефолта и окончательное превращение России исключительно в нефтедобывающую страну, то есть сырьевой придаток цивилизованного мира. «Мое твердое убеждение, – заявляет один из крупнейших российских специалистов в области финансов и экономики В. Геращенко, — России в ВТО спешить не надо. Сейчас это выгодно только тем компаниям, которые производят металл. Почему все наши чиновники с высоких трибун заладили: “Мы должны вступить в ВТО как можно раньше”? Зачем? Что это даст нашей экономике? Какой, пардон, дурак им это докладывает?» («АиФ», 2004, №21). Прав, думается, академик Н. Шмелев, который считает, что «вступление в ВТО неизбежно и при определенных обстоятельствах может быть полезно для России, но не сегодня. И не на тех условиях, которые нам сейчас так безапелляционно навязывают, — это просто невозможно. Должен, в конце концов, у нас появиться инстинкт самосохранения. Думаю, что лучшим решением этого вопроса для России было бы лет на 10-15 забыть об этих переговорах, как, кстати, это делали многие страны» («Родная газета», 2004, №12).

Буквально все серьезные отечественные экономисты, опираясь на факты послевоенного мирового развития и собственные скрупулезные расчеты, предупреждают власть: такие организации, как ВТО, МВФ, Мировой банк, мягко выражаясь, бесполезны – а по большому счету вредоносны – для развивающихся стран, в том числе и стран с переходной экономикой, включая Россию. «Не окажется ли цена за право называться страной с рыночной экономикой слишком высокой для нас? – задает вопрос политолог И. Лунегова. — Ведь все, что происходит в рамках ВТО и вокруг нее, в том числе и вопрос о вступлении в нее России, это не игра. Речь идет просто-напросто о выживании страны. И одна-единственная ошибка может оказаться роковой» («Свободная мысль-ХХI», 2005, №10). Но наше правительство, где задают тон такие откровенно прозападные деятели, как Г. Греф, как будто загипнотизированное неолиберальными оракулами, делает вид, что не слышит этих предупреждений.

Неолиберальные идеологи и политики, по-видимому, не отдают себе отчета и в том, какое возмущение в самых различных слоях российского общества вызывает и провозглашаемый ими на протяжении всего периода реформ прозападный внешнеполитический курс. Еще в декабре 2001 года программа фактически односторонней переориентации России на Запад была озвучена одним из тогдашних лидеров СПС И. Хакамадой. Эта программа включала в себя традиционные для неолибералов призывы создать «идеологию поворота на Запад», которая должна стать государственной идеологией, «обеспечить прорыв России в глобальную цивилизацию». Программа пыталась убедить население России, что нужно поступиться так называемыми «мифологемами» — то есть привычными представлениями о независимости и величии России — «во имя грядущего благосостояния и достатка в глобальной цивилизации» и т. п. Характеризуя такого рода требования, политолог А. Ципко писал, что программа неолибералов «лишена здравого смысла, она не только утопична, неосуществима, но и во многих отношениях разрушительна. По сути, И. Хакамада предлагает нам продолжить политику начала 90-х, которая чуть не привела к национальной катастрофе… Реализовать программу СПС можно только одним способом — разрушив Российскую Федерацию как независимое государство и превратив ее в совокупность территорий, осваиваемых постепенно нашими историческими конкурентами». Примечательно, что почти в тех же выражениях подверг критике прозападную внешнеполитическую программу неолибералов и уже неоднократно цитировавшийся историк Ю. Афанасьев, которого, в отличие от А. Ципко, никак не заподозришь в антизападных настроениях. По его словам, столь радикальное изменение внешнеполитического курса — это «подключение к регрессивной стратегии глобального социального развития, воплощаемой США. Подключение на правах младшего, фактически на все согласного партнера… Покорность манипуляциям американских “геополитиков” смертельно опасна и для всего человечества, и — в первую очередь — для России».

А вот пример из совсем иной сферы. За годы «реформ» фантастически подорожала книжная и газетно-журнальная продукция, ранее практически полностью субсидировавшаяся государством, которое не допускало даже малейшего роста цен в этой считавшейся исключительно важной сфере. Сейчас ее фактически приравняли по значимости к производству алкоголя или колготок. Никаких льгот или поблажек! В итоге постоянно и в огромных размерах растут цены на бумагу, полиграфические услуги. Почтовики берут за доставку газет и журналов суммы, порой больше их себестоимости. В итоге тиражи популярных периодических изданий за годы неолиберальных реформ снизились в 40-60 раз! Многие региональные газеты вообще оказались перед выбором: либо исчезнуть, либо оказаться под полным контролем местных олигархов и властных структур – губернаторов или мэров. Сегодня можно назвать с десяток российских территорий, где не осталось ни одной ежедневной газеты. Выпуск ежедневных газет в России сейчас в шесть раз меньше, чем в Японии, в 2,5 раза меньше, чем в Великобритании, и в полтора раза ниже, чем во Франции. К тому же 30 процентов россиян вообще не читает газет («Коммерсантъ», 14 марта 2005 года). А, скажем, у финнов показатель читающих газеты равен 87 процентам.

Не менее тревожно обстоит дело с книгами. Они тоже продолжают ощутимо дорожать, и их все меньше читают, особенно – молодежь и подростки. Отказ от книги как, может быть, основного элемента формирования личности приводит к непоправимому моральному и интеллектуальному оскудению этой самой личности. Осознают ли в правящих кругах страны всю опасность, нависшую над нашим обществом? Ведь у сегодняшнего не читающего поколения появятся дети и внуки, которых вообще некому будет вовлечь в чтение книг.

Чтение перестало быть безусловной национальной ценностью, которой десятилетиями так гордилась наша страна. Около 40 процентов взрослого населения России практически не читает книг, а 52 процента – никогда их не покупает. В 1970-1980-е годы таких было лишь 10 процентов, а у 90 процентов дома были целые домашние библиотеки. Только за годы ельцинского правления, по официальным статистическим данным, более чем на 10 тысяч сократилось количество библиотек в стране. Самая ужасная картина — в провинции, где люди лишены возможности покупать книги, поскольку в ряде мест практически вообще исчезла книжная торговля.

Иногда закрадывается крамольная мысль: а быть может, в этом состояла и состоит одна из никем, естественно, не афишируемых задач российских либерал-реформаторов — обрекая наших соотечественников на материальные трудности, сократить численность населения (особенно старших поколений, которые еще могут сравнивать нынешнюю жизнь с предшествующим периодом российской истории и не в состоянии адаптироваться в условиях дикого капитализма). А лишая одновременно россиян (прежде всего молодежь, подростков) доступа к культуре, к подлинным, а не мнимым духовным ценностям, заставить их довольствоваться примитивной поп-культурой, эрзац-ценностями — ежедневным целенаправленным «промыванием мозгов» желтой прессой15 и телеканалами. Электронные СМИ, писал известный социолог Б. Грушин, «до основания разрушают все старые ценности и взамен этого подсовывают ценности чудовищные, в том числе заимствованные со стороны, к российским традициям и национальному духу не имеющие никакого отношения. Все оплевывается и подвергается сомнению. Происходит распад на уровне морали, поведения людей, их быта».

Последствия этой активной «промывки мозгов» не могут не настораживать. Наука давно установила, что если человек в своем повседневном развитии перестает читать, у него неизбежно начинает вырабатываться иной принцип мышления. При получении информации через телевидение, радио, Интернет значительно падает адекватность оценки достоверности этой информации. И человек незаметно для себя становится информационно зависимым, перестает критически осмысливать интенсивно навязываемую ему электронными СМИ информацию. Фактически возникают миллионы зомбированных существ, манкуртов, лишенных навыков самостоятельного мышления исполнителей воли истинных правителей страны. Как отмечают специалисты, все крупные пиаровские акции последнего времени, организуемые нашими «политтехнологами», основаны именно на этом принципе: когда нужно одурманить народ, внушить ему, что «белое» это «черное», а голосовать надо «сердцем, а не головой», это делается посредством не печатных, а электронных СМИ, прежде всего телевидением.

Уже сейчас печать бьет тревогу по поводу начинающих проявляться негативных последствий «промывки мозгов» новой пропагандой, насаждающей — прежде всего среди молодежи — культ денег, насилия, пошлость, презрение к честной и порядочной жизни, к физическому труду и занятым им людям, к культурным ценностям прошлого. Ссылаясь на опросы выпускников школ, газеты с удивлением констатируют: ни один из опрошенных не знает Ландау, Шостаковича, Шукшина, Тарковского, никогда не слышал о Бернесе, Целиковской, Грибове, Охлопкове, Чиркове. Согласно опросам тульских старшеклассников, 45 процентов ответили, что «ненавидят Толстого и Достоевского», и столько же заявили, что не читали ни Толстого, ни Достоевского. Как отмечает известный политик М. Шаккум, «процесс примитивизации и дебилизации российского населения идет полным ходом. Уже десять лет в нашей стране уничтожаются не только великая наука, высокотехнологичная промышленность, военная мощь, но и духовный потенциал нации, которая стараниями медийных и иных манипуляторов превращается в подобие “пролов” из романа Оруэлла “1984”».

Одним из проявлений «дебилизации» общества, к которой ведет политика неолиберальных реформаторов, стали невероятные масштабы насилия в стране. «…Агрессивность молодых россиян прет как только может, — пишет в редакцию одной из газет читатель из гор. Рыбинска А. Новиков. — Работать негде, учиться — денег нет… Остается одно: силовая реализация. Мускулы накачал, голову обрил — стал либо бандитом, либо ментом» («Новая газета», 2001, №39).

«Великая криминально-либеральная революция в стране закончилась. Вопрос “что делать?” снят. Идеология кончилась. Вся она в двух словах – “выживай!” и “обогащайся!”… Молодежь, даже студенческая, твердо усвоила единственно верное учение — социал-дарвинизм: прав тот, кто сильнее. Сильнее тот, у кого больше “бабок”. Отсюда — делай деньги! Ныне господствуют идеи обогащения и приспособленчества. Кто не следует им — рискует стать аутсайдером… Люди — даже умные — не хотят задумываться о серьезном. Едва ли не все в России хотят только денег и зрелищ… Бог в России давно умер. Позже умерла Идея. Нет ничего святого. Нет граждан. Если нет Бога и Идеи — значит все позволено?» («ЛГ», 2001, № 26). Своеобразным ответом на этот горький вопрос писателя В. Полякова из российской глубинки — гор. Коврова Владимирской области стали результаты опроса, проведенного общественной организацией «Агентство социальной безопасности»: «Около 30 процентов россиян считают, что ради получения денег можно преступить закон» («Коммерсантъ Власть», 3 июля 2001 года).

Гарантированное Конституцией бесплатное образование за годы неолиберальных реформ стало мифом. И это не потенциально, а уже сегодня обрекает страну на внутренний раскол, противопоставление друг другу разных слоев населения. Причина одна: неолиберальные реформаторы сделали деньги единственным критерием успеха во всех областях жизни, в том числе и в сфере образования. Имеешь материальный достаток — можешь учиться, получать образование, продвигаться вверх по социальной лестнице. Нет у тебя разбогатевших родителей, отсутствуют призвание заниматься бизнесом, торговать, склонность к гешефтам и махинациям, не способен ты топтать более слабых или как-то иначе приспосабливаться к нынешним условиям крайней социальной несправедливости и неравенства, — все дороги перед тобой закрыты. Серьезного образования не получишь, никуда не продвинешься, кроме «социального дна» тебя мало что ждет на жизненном пути. «Времена халявного обучения давно миновали, — в свойственном ей стиле писала газета «МК», — почти 90 процентов родителей при слове “школа”» с тяжелым вздохом лезут в карманы за кошельком: охрана, сборы на хозяйственные нужды, подарки учителям. Дальше — больше. Доля реальных бесплатных мест в российских вузах, по оценке ректора Высшей школы экономики Я. Кузьминова, сейчас не превышает 10 процентов, но даже они достаются отнюдь не самым талантливым ребятам: доступ к качественным знаниям получают дети из обеспеченных семей» («МК», 10 января 2002 года). Достаточно сказать, что в 2004 году родители абитуриентов заплатили только в качестве взяток 26,4 миллиарда рублей – почти миллиард долларов. В 2005 году, как предполагается, эта цифра возросла еще на 20 процентов. В зависимости от специальности сумма подношений в Москве составляет от 5 до 25 тысяч евро, в провинции – от 500 до 5 тысяч долларов. А ведь надо платить еще и за обучение…

Как бы подытоживая итоги деятельности неолиберальных реформаторов на ниве просвещения и культуры, писатель и филолог В. Непомнящий замечает: «Современный либерализм… порой устрашающе тоталитарен, не терпит ничего, отличного от него, совсем как большевизм. Сейчас идет и даже стимулируется угрожающий процесс расслоения общества — расслоения не сословного и не только имущественного, а культурного. Образуются, прямо по Ленину, две культуры в одной культуре, две нации в одной нации».

 

ВСЕ СВОИ программы и действия неолиберальные реформаторы мотивируют необходимостью брать пример с Запада, догонять «цивилизованный мир», предельно ограничивая регулирующую роль государства и снимая с него всякую ответственность за решение социально-экономических проблем. В том-то и заключена «ахиллесова пята» наших доморощенных неолибералов: напрягая все силы, они пытаются вспрыгнуть в давно ушедший от перрона поезд. Более того — в поезд, за ненадобностью отправленный в тупик и годами никуда не двигающийся.

Дело в том, что российские рыночные фундаменталисты все еще вдохновляются теми утопическими идеями и установками, от которых уже успели отказаться на Западе, убедившись в их непродуктивности и бесперспективности. А наши неолибералы по-прежнему живут экономической догматикой минувших дней, создавая иллюзию движения вперед с повернутой назад головой16. По этому поводу очень точно высказался не так давно бывший депутат Госдумы К. Ремчуков. Такое впечатление, писал он, что правые либералы-западники «не успевают читать книги, корректировать знания, полученные 15-20 лет назад на волне неолиберализма. Так вот, эпоха экономистов, ассоциировавшихся с Чикагским университетом, с его лозунгом: “Самое лучшее — без государства”, подошла к концу. По прагматическим соображениям рейганомика и тэтчеризм стали достоянием курсов истории экономической мысли. На Западе нет места в реальной политике экономистам-утопистам…». На Западе для них нет места, а у нас утописты все еще оказывают влияние — и какое! — на выработку и проведение экономического курса страны.

Как пишет известный ученый-американист, директор Института США и Канады РАН С. Рогов, в последние годы «у нас в стране определенные круги, отвергая марксистские догмы, взяли на вооружение либертарианские лозунги, которые в те времена декларировал ставший их кумиром Рональд Рейган, занимавший пост президента США в 1981-1989 годах. Позднее подобные рекомендации в духе “Вашингтонского консенсуса” навязывали России Международный валютный фонд и Всемирный банк.

Не имея ни малейшего представления о том, как в реальности функционирует экономика других развитых стран Запада, наши суперреформаторы пытались и пытаются поныне, не считаясь ни с чем, реализовать эти схемы в России. Очевидно, что авторы этих реформ живут в плену ложных представлений об эффективности “рейганомики”, не понимая, что провозглашенная Рейганом программа не была реализована, и на деле бюджетная политика США осуществлялась отнюдь не по лозунгам “рейганомики”»…

Устойчивый рост наблюдается в области американских государственных расходов на социальное обеспечение, здравоохранение, образование. Существенно, что все эти секторы мало подчиняются правилам свободного рынка, законам спроса-предложения, не отличаются высокой ценовой чувствительностью, и их поведение не описывается существующими экономическими теориями.

Столкнувшись с растущим бюджетным дефицитом, Дж. Буш-младший предложил в 2005 году сокращение 150 второстепенных федеральных «дискретных» социальных программ общей стоимостью в несколько сотен миллионов долларов. Однако он даже не пытается поставить под вопрос сохранение главных механизмов обеспечения «общественного блага» в сегодняшней Америке – защищенных программ социального обеспечения, медицинской помощи («Медикэр» и «Медикейд»), образования, на долю которых приходится две трети федерального бюджета США, превышающего 2,5 триллиона долларов (примерно в 6 раз больше, чем ВВП России по обменному курсу). Американские консерваторы (консерваторы — по американской политической терминологии, в Европе их единомышленников чаще называют либералами) печально констатируют, что основные положения «Манифеста Коммунистической партии» были реализованы в странах Запада еще в XX веке. Никто на эти меры (очень скромные по сегодняшним меркам) не собирается покушаться в XXI столетии» (см. Рогов С. Функции современного государства: вызовы для России. – «Свободная мысль-ХХI», 2005, №7 и 8).

Об одном из печальных последствий деятельности неолибералов свидетельствует факт, о котором, рассуждая о своих мнимых макроэкономических достижениях, предпочитают помалкивать реформаторы. В 1989 году, согласно данным лондонского Международного центра стратегических исследований (IISS), душевой показатель ВВП стран Западной (без тогдашней Восточной) Европы лишь в 1,75 раза превышал аналогичный показатель для СССР. Сейчас разрыв тех же европейских стран с «реформированной» Россией составляет уже более 12 раз. ВВП на душу населения в нашей стране составлял в 80-е годы, до рыночных реформ, приблизительно 30 процентов американского, а сейчас — 15 процентов. Если мы и далее продолжим «догонять» Запад теми же методами и темпами, что в течение полутора десятилетий навязывают нам господа неолибералы, Россия рискует провалиться даже не в «третий», а прямиком в «четвертый», безнадежно нищий и отсталый мир.

Особенно запущенной, практически игнорировавшейся полтора десятилетия нашими неолибералами оказалась социальная политика. А ведь, как отмечает Ю. Лужков в книге «Развитiе капитализма въ Россiи. 100 лет спустя» (М., 2005), «эволюция капитализма как практики и теории общественной жизни показывает, что совмещение и сочетание капиталистических методов производства и организации экономики с хорошо оснащенной социальной политикой не только возможно, но и необходимо в интересах сохранения общественной стабильности. Но, несмотря на однозначный мировой опыт капитализма, характерными чертами капитализма российского остаются “колониальная” и компрадорская по сути политика безудержной эксплуатации сырьевых ресурсов в сочетании с социальной политикой “естественного отбора”. Российское правительство до сих пор мыслит категориями середины ХIХ века, когда активное противостояние между собственниками и рабочими составляло основу общественного развития. Отсюда проистекает жесткая социальная политика, направленная на поляризацию общества, а также преследование государством бизнес-целей вместо стратегических задач развития общества».

Ущерб, нанесенный стране нашими горе-реформаторами, ужасает. Экономистами подсчитано, что одни только материальные убытки более чем вдвое превышают ущерб, причиненный СССР гитлеровским нашествием. Он включает, по разным оценкам, от 300 до 500 миллиардов долларов вывезенного за рубеж капитала, двукратное сокращение объема производства, пятикратное — инвестиций, дезинтеграцию экономики вследствие разрушения после развала СССР производственно-технологических связей. К этому следует добавить огромные социальные жертвы. Значительная часть людей вынуждена продавать свой труд по цене, в несколько раз меньшей, чем в развитых странах. Около 10 миллионов составляют демографические потери (не родившиеся и преждевременно умершие люди). Не менее 20 миллионов людей опустились на «социальное дно» вследствие утраты жизненных перспектив. Россиянам выпало трижды пережить конфискацию своих сбережений. В сотни миллиардов долларов оценивается ущерб для экономики в результате массовой «утечки мозгов», не востребованных в сегодняшней России.

Что же касается успешных макроэкономических показателей, которыми так любят щеголять наши реформаторы, то истинную их цену убедительно раскрыл даже не представитель левой оппозиции, а всегда остававшийся вполне лояльным власти новгородский губернатор М. Прусак: «Наши радости по поводу того, что растут объемы производства, упираются в одно — основные фонды-то не меняются ни в сельском хозяйстве, ни в промышленности. До сих пор нет нормальной экономической политики. Последние деньги отдаем газовикам, нефтяникам, энергетикам, а советская “коммуналка”, которая была построена на селе, уже пришла в негодность. Тот, кто там живет, получается, предоставлен сам себе». Совершенно определенно о положении в российском селе сказал фермер из Мордовии П. Гордеев: «Сельское хозяйство страны в таком убогом состоянии, что, кажется, правительство просто хочет его задушить собственными руками» («АиФ», 2004, №35).

К сожалению, во многом иллюзорны даже те скромные успехи, которых добилась Россия за минувшие годы. Ежегодно обнародуемые цифры роста в ряде отраслей не дают представления о реальном положении дел в экономике, поскольку в большинстве случаев речь идет о росте «с нуля», о попытках поднять народное хозяйство с того дна, на которое неолиберальные реформаторы опустили страну в результате дефолта в 1998 году. Важнейший же экономический показатель, касающийся реальных доходов населения, все еще ниже докризисного уровня, который, в свою очередь, был в несколько раз ниже, чем в «последнем советском» 1990 году. На рубль можно купить все меньше товаров и долларов. Есть регионы, где работы лишена половина экономически активного населения (например, Северный Кавказ). Очень большая доля безработных — профессионалы, люди с высшим образованием. Повысился и уровень «устойчивой» безработицы — число тех, кто многие годы подряд не может найти себе место. Инфляция ежегодно делает беднее всех граждан, располагающих хоть какими-то сбережениями.

Правда, есть сфера, где рост не прекращался ни на один день. На протяжении всех минувших лет в России, что называется, ударными темпами росла численность чиновников всех уровней и рангов. По оценкам официальной статистики, их количество ежегодно увеличивается на 2,4 процента, составляя ныне более двух миллионов человек. В одной только российской электроэнергетике сейчас работает в полтора раза больше чиновников, чем во времена СССР (при этом в руководстве РАО «ЕЭС России» практически не осталось профессионалов-энергетиков, их сменили сплошные менеджеры чубайсовского толка). То же самое творится в «Газпроме» и других монополиях. Аналогична ситуация в большинстве министерств и ведомств, которых в ходе недавней административной реформы расплодилось великое множество. А каждое новое ведомство — это новые чиновники. Всем им надо зарплату дать, кабинеты выделить, автомобили, водителей для них нанять, охрану, референтов, секретарш… А где на всех денег достать? Самый простой и опробованный путь – взять у народа. По этому пути власть и идет все годы реформ.

И дело вовсе не ограничивается одним лишь увеличением численности чиновников. Огромное большинство госслужащих, располагающих доступом к распределению ресурсов, решению финансовых вопросов, имеют теснейшие связи и общие интересы с крупным капиталом. Фактически уже почти полтора десятилетия происходит своего рода приватизация государства. Различные государственные органы и чиновники приватизируются теми или иными частными компаниями и в своих действиях руководствуются интересами не государства, а приватизировавших их компаний. И в этом смысле ровным счетом ничего за последнее время в стране не изменилось. Как заявлял хорошо информированный на этот счет экс-советник президента А. Илларионов, «мы возвратились в ту же самую колею, по которой ехали последние десять лет. А динамика и масштабы коррупции даже выше, чем прежде: раньше это делалось как-то по-любительски, а сейчас коррупция институализируется».

Невиданное размножение алчного чиновничества, жаждущего скорейшего обогащения за счет рядовых граждан, не только еще более обескровливает российскую экономику. Оно делает наших сограждан бесправными и униженными, ставя их в полную зависимость от произвола мелких и крупных «начальников» — от ДЕЗа до министерств и ведомств. «Мы со всей очевидностью брошены, мы сами по себе. Брошены нищие, пенсионеры, инвалиды, дети на вокзалах, проститутки на улицах. Брошены и оказываются без всякого призора те из нас, кому нужно получить справку, что-то оформить, защищать или получить. Мы брошены на съедение и тотальное унижение невниманием толпам ненасытных, грубых, алчных чиновников, смотрящих не на нас, а сквозь нас» («Век», 2001, № 48).

 

ЕСЛИ БЫ неолиберальные реформаторы жили не в мире своих утопий и столь дорогостоящих для народа иллюзий, а были способны реально оценить сегодняшнюю ситуацию в стране, им пришлось бы признать очевидный для любого непредвзятого человека факт: не срабатывает вся их стратегия, рассчитанная на то, что искусственно сформированный и взлелеянный властью крупный капитал будет эффективно руководить экономикой. На самом деле крупный капитал в массе своей до сих пор не видит серьезных и долгосрочных перспектив, не осознает себя в качестве социально ответственного класса современного российского общества. Психология временщиков, которой грешат очень многие отечественные бизнесмены, вызвана далеко не только несовершенством законодательства и неуверенностью владельцев в том, что им удастся сохранить те или иные предприятия под своим контролем. Первопричина видится в том, что эти предприятия достались им не в результате собственной кропотливой работы или многолетних усилий нескольких предпринимательских поколений, а в силу случайного стечения обстоятельств, воровской приватизации или иных шулерских приемов. А психология «временщиков» во все времена и во всех краях одна и та же: поскорее урвать и побыстрее смыться.

Большинство новоявленных «хозяев» и «хозяйчиков» проявляют откровенное нежелание инвестировать в социальную сферу, связанную с производством, в развитие чаще всего незаконным путем доставшихся им предприятий, отказываются следовать открытым правилам игры, расходуют колоссальные средства на личное потребление и предметы роскоши, вывозят огромные капиталы в офшорные зоны. Все это неизбежно ведет к тому, что широкие круги российского общества отторгают новоявленных магнатов как силу, чуждую их жизненным интересам, целям возрождения России.

Каков же был в канун нового столетия и тысячелетия итог титанических усилий неолибералов по преодолению тех трудностей, которые каждодневно воспроизводила их собственная политика? «Десятилетие реформ, — писал на страницах газеты «Век» Н. Косолапов, — породило в России потребительский спрос и социальную иерархию, характерные для феодального, а не современного индустриального (о постиндустриальном не говорим) общества. Что хуже всего, эти тенденции идут дальше, продолжаются, накапливая их совокупный эффект. На вершине социальной пирамиды России — не более двух процентов населения, способных позволить себе практически все и по любым или почти по любым ценам. Внизу — от трети до 40 процентов тех, кто с огромным трудом обеспечивает себе не более чем физическое выживание. Оставшиеся 55-60 процентов, хотя и сводят концы с концами, но также в массе своей отнюдь не благоденствуют. На долю собственно среднего класса приходится в России не более 10-15 процентов населения. Экономика развитого типа не может возникнуть и выжить в обществе, где платежеспособную основу рынка составляют лишь 12-18 процентов населения… Лишь те два процента, что построили свое положение и благосостояние на реформах 1990-х годов, вполне удовлетворены их итогами» («Век», 2001, № 44). Вот, собственно, и вся социальная база праволиберальных реформаторов.

Хорошо осведомленный в этих вопросах мэр Москвы Ю. Лужков приводил другие цифры. «Отношение граждан России к правым, — сказал он в одном интервью, — вообще крайне отрицательное. 6-8 процентов их поддерживают. Те, кто за счет правых получил возможность обеспечить свою жизнь. А остальные против» («Общая газета», 2001, № 32). Были и иные оценки. Глава Центра политических технологий И. Бунин придерживался мнения, что «ядерные» электораты у СПС и «Яблока» составляют 3-4 процента, а остальная часть мобильна и может переходить туда и обратно; максимальный резерв правых — 15 процентов и в ближайшее время расширению не подлежит» («Коммерсантъ», 8 июня 2001 года). По опросам Института социологии РАН, «доля людей с рыночным мышлением, способных воспринять рациональные аргументы в пользу того или иного проекта реформ, не превышает 17 процентов. В основном это наиболее обеспеченные москвичи…» («Век», 2001, №46). Все остальное население страны сознательно или инстинктивно отвергло неолиберальные реформы, не проявляя ни малейшего желания соглашаться с новыми, чуждыми для большинства российских граждан социально-экономическими условиями. Все эти прогнозы практически полностью подтвердились в ходе парламентских выборов 2003 года.

Как бы то ни было, если уж, выражаясь приведенными выше словами Д. Драгунского, неолиберальная идеология и овладела «массами», то главным образом теми, что разъезжают в пределах московского Садового кольца и в направлении Рублевского шоссе — и непременно в сопровождении хорошо вооруженной охраны. Идеология неолиберализма вполне отвечает интересам и жизненным установкам тонкого слоя в одночасье обогатившихся дельцов и откровенно криминальных элементов по всей стране. Для них годы реформ стали золотым временем невиданного обогащения.

Все эти расползшиеся по телу России «авторитеты» и «воры в законе», бесчисленные «джемы» и «крабы», «хасаны» и «башмаки», «трофы» и «глоты», «шакро» и «сосо», «лучки» и «авоськи», «аксеи» и «патрики», ощущающие себя истинными «хозяевами» сегодняшней жизни, вольготно пользующиеся всеми ее благами, с полным основанием могли бы сказать о реформаторах: «это свои кореша», «это наша власть». Но на самом деле они — только верхушка криминального мира. «Внизу» же — сотни тысяч обычных, мелких преступников, которых чаще всего толкает на путь воровства и разбоя та жестокая, беспощадная реальность, которая почти полтора десятилетия создавалась усилиями либерал-реформаторов. Показательно в этом смысле опубликованное в печати признание рецидивиста по кличке «Скрипач»: «Сегодня в криминальный мир хлынули люди, которые при нормальном раскладе в обществе никогда не пошли бы воровать. Их к этому вынуждает действительность…. Огромные “левые” деньги, гуляющие по стране, родили отморозков. Народ словно с цепи сорвался. Ворует полстраны… И этот беспредел будет продолжаться до тех пор, пока в стране не наладится нормальная жизнь, то есть пока честно работающий человек не будет получать за свой труд достойное вознаграждение».

 

ТРУДНО сказать, в каком направлении могут в ближайшем будущем пойти те ставшие давным-давно необходимыми (и загодя объявлямые неолибералами «фундаменталистскими») перемены, которых с таким нетерпением ждут десятки миллионов наших соотечественников. Ясно, однако, что они вряд ли последуют до тех пор, пока своих постов не лишатся многочисленные неолиберальные деятели, все еще контролирующие ключевые сферы управления экономикой страны. И перемены такого рода весьма маловероятны, пока «неолиберальный проект» не потерпел полного фиаско или, по меньшей мере, не продемонстрировал президенту и его далеко не однородной команде своей утопичности и бесперспективности. А это, очевидно, не за горами.

Экономисты, принадлежащие к самым различным школам, предупреждают, что в обозримом будущем страна может вновь вступить в полосу серьезных экономических потрясений. Резкое падение мировых цен на нефть, рухнувший в одночасье рубль способны «”похоронить” не только карьеру любого госчиновника, но и вызвать такой социально-экономический взрыв, после которого и восстанавливать будет нечего» («НГ», 14 декабря 2001 года). По мнению экономиста и политолога М. Делягина, страну в ближайшем будущем ждет жесточайший кризис. Дальше, по его мнению – катастрофа, если не будет принята программа возрождения России. Смысл этой программы – в сочетании рыночных и государственных принципов в экономике, укреплении ВПК, проведении самостоятельной внешней политики, ориентированной на построение многополярного мира под лозунгом «Мы должны быть везде» (см. Делягин М. Россия после Путина. Неизбежна ли в России “оранжево-зеленая” революция. М., 2005). Лидер «Яблока» Гр. Явлинский тоже считает, что «в течение пяти лет произойдут большие изменения… Мы стабильно непредсказуемы. Видимость благополучия во многом связана с ценами на нефть. Есть основания полагать, что они могут долго продержаться на высоком уровне из-за Китая и Индии – потому что у них подъем и спрос на энергоносители большой. Но зато весь остальной мир, как и Китай с Индией, заинтересован, чтобы цены на нефть были низкими. Я уж не говорю о том, что люди хотят придумать водородный автомобиль, и тогда спрос на нефть вообще серьезно снизится» («МК», 30 января 2004 года).

Все чаще в печати, в дискуссиях политиков и экономистов поднимается вопрос о целесообразности возвращения государству контроля над природными ресурсами. Разумеется, вопрос о национализации (включая такую важнейшую в наших условиях сферу экономики, как нефтедобывающая промышленность) — исключительно сложный, требующий тщательной проработки, скрупулезного подсчета всех плюсов и минусов, всех вероятных последствий такой акции. К тому же не принят до сих пор и закон о национализации, аналогичный тем, какие действуют в других странах, в том числе индустриально развитых. Но сам вопрос, безусловно, остается в повестке дня ближайшего будущего. Ясно, что коль скоро верховная власть действительно стремится к спасению и возрождению России, рано или поздно ей придется перестать мириться с тем вопиющим фактом, что правительство оставляет большую часть сверхприбылей владельцам и руководству добывающих компаний. Подсчитано, что если бы государство перекрыло поток денег за рубеж, страна дополнительно получила в бюджет десятки миллиардов долларов. Некоторые эксперты полагают даже, что в этом случае Россия вообще могла бы отказаться от взимания налогов с населения (см. «ЛГ», 2001, № 39). С такими выводами трудно не согласиться здравомыслящему человеку, действительно болеющему за судьбы Отечества. Но только не нашим неолибералам, у которых своя логика и свои критерии того, что такое хорошо и что такое плохо. Например, бывший вице-премьер и многолетний министр финансов А. Кудрин считает, как он заявил в одном интервью, совершенно нормальным и даже справедливым то, что «зарплата вице-президента одной из наших крупных нефтяных компаний составляет 150 тысяч долларов в месяц — это почти в 300 раз больше, чем у меня». В стране с вековыми эгалитаристскими традициями такое заявление может вызвать в лучшем случае непонимание, в худшем — возмущение и ненависть. Но именно этих глубинных, фундаментальных основ национального менталитета совершенно не способны ни уяснить, ни принимать во внимание при разработке своего курса российские неолибералы. Наши соотечественники, думается, вполне согласились бы с получением любых сверхдоходов такими заслуженными людьми, как, например М. Калашников, действительно создавшими своим трудом и гением что-то реальное, осязаемое, пользующееся спросом во всем мире. Но они вряд ли примирятся с присвоением сверхдоходов разного рода Березовскими, Абрамовичами, Дерипасками, Мамутами.

Еще в первом Послании президента В. Путина Федеральному собранию РФ очень верно отмечалось: главный урок предыдущих десяти лет состоит в том, что «любые реформы имеют смысл только тогда, когда они служат людям». В этом смысле можно считать период ельцинского правления практически полностью потерянным для России. И, видимо, правы те, кто, говоря о проводившихся в тот период реформах, ставит само это слово в кавычки и утверждает, что благодаря стараниям праволиберальных кругов само понятие «реформа» (как, впрочем, и «демократия») для народа стало, к сожалению, чуть ли не ругательством. Это вполне объяснимо. Ведь широко разрекламированные структурные реформы финансировались и финансируются по существу за счет реального сектора. То есть фактически из года в год идет сокращение затрат на сельское хозяйство, промышленность, энергетику, транспорт. От того праздника жизни, который устроили себе хозяева нынешней России, широким массам населения ничего не достается. И уже стало чуть ли не приметой: достаточно правительству громогласно объявить о прибавках к зарплате, пенсиям, денежному довольствию, как через некоторое время надо ждать от него какой-то очередной пакости — отмены льгот, повышения цен и тарифов. Люди давно уже заметили: как только заходит речь о новой разработанной неолибералами реформе, обязательно следует взлет цен, усиление инфляции, понижение уровня жизни. Создается впечатление, что радикал-реформаторы положили в основу своей деятельности незыблемое правило: любым путем экономить копейки (особенно в социальной сфере), предварительно пустив в трубу миллиарды. Как считает политолог Л. Шевцова, «реформы в том виде, в каком они осуществляются сейчас, работают на бюрократию и олигархию, на сохранение стагнации и паразитирующих структур».

Сейчас только для совсем уж политически незрячих людей остается секретом то, что усилиями неолиберальных политиков в России за годы ельцинских реформ была создана ранее неизвестная в мировой практике, чудовищная по своей сути система, ориентирующаяся исключительно на обслуживание интересов коррумпированного госчиновничества и сросшегося с ним криминального капитала, но равнодушная к судьбам российских народных масс. Эта система несет ответственность за то, что у государства до сих пор отсутствует сколько-нибудь внятная социальная политика, защищающая жизненные интересы десятков миллионов людей, но зато самым эффективным образом действует механизм, позволяющий беспрепятственно вывозить за границу не один десяток миллиардов долларов в год. Эта система повинна в том, что Россия стала чуть ли не единственной страной в мире, где не в состоянии обеспечить себя не только старики и инвалиды, но и вполне здоровые, часто высококвалифицированные граждане, либо не имеющие возможности работать, либо получающие за свой труд мизерную зарплату, либо месяцами не получающие ее вовсе. Именно эта система уничтожила как «пережиток социализма» налаженную и неплохо функционировавшую систему социальной защиты и социальной инфраструктуры — здравоохранение, пенсионное обеспечение, просвещение. И именно эта система массированной пропагандой и всевозможными манипуляциями создает иллюзию стабильности, успешного хода реформ в стране, блестящих перспектив ее дальнейшего развития в русле радикал-либерализма. Не надо быть провидцем, чтобы с большой долей уверенности предсказать дальнейший ход событий, если неолибералам удастся сохранить свое влияние на выработку экономического и политического курса страны. Без слома сформированной их усилиями системы Россию ждет новая, еще более страшная трагедия, сопоставимая, быть может, лишь с Великой Смутой (желающих ознакомиться с теоретическим обоснованием надвигающейся на нас опасностью отсылаю к глубокой статье историка и политолога В. Соловья «Россия накануне Смуты» («Свободная мысль-ХХI», 2004, №12) и материалам «круглого стола» по ее обсуждению «Почему Россия медлит» («Свободная мысль-ХХI», 2005, №4)).

У главы государства сохранялась до сих пор возможность избежать такого поворота событий — незамедлительно очистить руководство страны от коррумпированных ставленников прежних и новых олигархических кланов, от неолибералов, навязывающих стране нежизнеспособные схемы развития, перевести Россию на рельсы структурных реформ, отвечающих интересам не горстки хищных временщиков, озабоченных лишь борьбой за передел российских ресурсов, а широких масс народа.

Лидер партии «Народная воля» С. Бабурин полагает, что «президент, как и мы все, оказался заложником уродливой бюрократии, которая может работать только на себя. Правительство подложило ему не одну свинью, а целое стадо» («Коммерсантъ», 28 февраля 2005 года). Политолог из Московского центра Карнеги Л. Шевцова тоже считает Путина «заложником», но только созданной им самим системы. В вышедшей в свет в начале 2005 года в США книге «Россия Путина» она сравнивает его положение с тем, в котором находится спортсмен во время заезда в бобслее: когда сани двинулись вниз, он уже не может направлять их движение, а подчиняется маршруту, по которому они летят с возрастающей скоростью. Нельзя забывать, однако, что президент не существует сам по себе, в некоем вакууме, а связан с силами, выдвинувшими его на высший пост в государстве, оказывающими ему поддержку, и не может, даже если бы захотел, игнорировать, а тем более грубо нарушать их интересы. Банальная истина заключается в том, что это обстоятельство надо принимать во внимание всегда, когда речь заходит об оценках его политического и экономического курса. И может быть, прав Г. Зюганов, который в одном интервью после встречи с президентом высказался так: «Путин записывает, поручения дает, визы ставит. Но их государственная машина не работает. Он дает поручения, месяц проходит – а министерства даже не шевелятся» («МК», 19 июля 2005 года).

Следует признать: Путин в рамках своих возможностей все же пытается что-то делать или, по меньшей мере, декларирует такие намерения. Но наивно ожидать от него каких-то радикальных шагов в ту или иную сторону. Не только в силу особенностей своего образования, всего жизненного опыта и нынешнего положения, но и в силу характера (поклонники астрологии напомнили бы, что по рождению он – Весы), всем его действиям присущи сдержанность, неспешность, рациональность. Равновесие, спокойствие, стабильность – вот «киты», на которых зиждется его политика. Однако перечисленные качества хороши и оправданны в периоды нормального, устоявшегося развития, а наша страна может казаться нормальной, устоявшейся и спокойной разве что в правительственных сводках. Наверняка именно такие сводки ложились на стол президента в канун бурных выступлений протеста в январе 2005 года. Поэтому никто во властных структурах оказался тогда не готов к тому, что мгновенно охватило всю страну. Сами правительственные чиновники в канун грянувших событий наслаждались чистым альпийским воздухом, катаясь на лыжах в швейцарских и австрийских горах. А ведь события эти были едва ли не последним тревожным звонком, предупреждавшим власти о надвигающемся новом этапе в развитии страны.

Время, когда можно было жить иллюзиями стабильности и спокойствия, быстро истекает, а былое доверие населения к власти истощается. Тревожный симптом: на выборы последних лет все чаще приходит не более 25-30 процентов избирателей, в редких случаях около половины от списочного состава, причем все больше и больше людей всякий раз голосуют «против всех». Значительное число россиян все еще месяцами не получают заработанных денег. Нарастает потенциал недовольства всем комплексом социальных – точнее было бы сказать антисоциальных – реформ. А впереди вновь маячит угроза спада, а возможно, и кризиса. Не опоздать бы!

 

 

1 Кажется, в последние годы, сократив до минимума свои появления на публике, «отец экономических реформ» вроде бы осознал, какие негативные эмоции вызывает даже его безмолвное присутствие на телевизионном экране и какую бурю возмущения всякий раз порождают его попытки выступать с поучениями по поводу дальнейшего экономического курса страны. Причем не только у миллионов рядовых граждан, которые никогда не простят ему того, что он сделал с ними и со страной, но и у людей, весьма далеких от жизни простых людей. Живущая в Париже Мария Розанова, писатель, вдова А. Синявского, призналась как-то: «Когда говорят “великий экономист Гайдар”, у меня все внутри переворачивается от негодования…» («Коммерсантъ Власть», 7 февраля 2005 года).

2 Приведу в этой связи высказывание В. Костикова: «…Реальная жизнь отвергла политику “либерализма без берегов”. Но осознать кризис либерализма мешало чудовищное самомнение “внучиков Ельцина”. С поразительным легкомыслием они приписывали себе от 15 до 25 процентов симпатий населения. На самом же деле на фоне растущей нищеты основной массы населения и бесстыдной расточительности либеральной “элиты” никакой поддержки их курса просто не могло быть. В том числе и среди молодежи. Очнувшись от “политического запоя”, либералы с удивлением обнаружили, что у них нет ни избирателей, ни политического ресурса. Но принять поражение, согласиться с тем, что их идеи в условиях России не работают, они не смогли. Слишком пьянящим был мед кратковременной власти, слишком сладким был елей, расточаемый в их адрес либеральными СМИ, слишком веселой и бесшабашной была “политтусовка”… Очередная склока либералов с Кремлем подрывает общественное согласие. Мотивы либералов понятны: они бьются за последние крохи политического влияния. Ведь если не будет влияния (или, по крайней мере, шумовой имитации в СМИ), то оскудеет и олигархическая кормушка, и покровительство Запада…» («АиФ», 2004, №41).

3 Как заявлял в одном из «открытых писем» президенту острый на язык журналист А. Минкин, «Вы за «ЕдРо». Но ведь у них никакой идеи вообще нету. Идейных в таких партиях не бывает. И, значит, это группировка, а не партия… Там нет ни идей, ни убеждений. Там только голый, циничный интерес: власть – деньги – власть… («МК», 22 ноября 2004 года).

4 По словам академика РАН и РАМН А. Воробьева, «страна вымирает. В условиях фактически “естественного геноцида” российского народа предпринимается попытка какой-то непонятной и надуманной реформы здравоохранения, о которой никто толком ничего не знает. При этом пытаются реформировать старую и доказавшую свою высокую эффективность советскую систему здравоохранения. Может быть, лошадей на переправе все-таки не стоит менять? А сейчас у нас не то что переправа — наши лошади понесли под горку, к капиталистическому рынку, а мы хотим их на скаку перепрячь. Ничего хорошего из этой затеи не выйдет…»

5 Пытаясь убедить население в достоинствах замены льгот денежными выплатами реформаторы и обслуживающие их телеканалы в качестве одного из главных аргументов использовали утверждение, что, мол, на Западе нет никаких льгот, а потому и у нас их быть не должно. Но это — ложь: и в Германии, и во Франции, и в Англии существует множество льгот для пенсионеров, инвалидов, детей, студентов. Они представляют собой результат пребывания в разные годы у власти в этих странах партий социал-демократической ориентации.

6 «Ельцинский период» детально исследован многими авторами, и нет нужды повторять уже написанное. Яркие картины жизни в ельцинскую эпоху рисуют книги О. Попцова «Хроника времен “царя Бориса”. Россия, Кремль. 1991-1995» (М., 1995) и «Тревожные сны царской свиты. Россия. Кремль» (М., 2000), трилогия В. Андриянова и А. Черняка «Одинокий царь в Кремле», «Одинокий царь играет президента» и «Одинокий царь уходит» (М., 1999-2000), В. Гусейнова «От Ельцина к…? Хроника тайной борьбы». В 2 кн. Кн.1. «Спасительная соломинка: Август 1996-декабрь 1997»; Кн.2. «Пьянящий дурман власти» (М., 1999); В.Костикова «Роман с президентом» (М., 1997); Дж. Кьезы «Прощай, Россия!» (М., 1997); Ст. Коэна «Провал крестового похода. США и трагедия посткоммунистической России» (М., 2001) и многие другие.

7 Победу кандидата от КПРФ не только не исключали, но и прогнозировали на Западе. Как свидетельствует М. Ходорковский, Дж. Сорос предупреждал зимой 1996 года в Давосе Б. Березовского: «Ребята, вы классно погуляли. Теперь отваливайте. У вас победит коммунист» («Коммерсантъ», 1 июня 2005 года).

8 Известный писатель и общественный деятель А. Приставкин предупреждает: «Сегодня на улицы выброшено, по некоторым данным, 4-5 миллионов детишек. Им от 10 до 15 лет. Значит, уже через 5 лет мы получим такое же количество преступников. Какой-то криминальный питомник!» («АиФ», 2005, №20).

9 Главный редактор журнала «Искусство кино» Д. Дондурей отмечал по этому поводу: «В начале 2004 года фонд «Экспертиза» проводил социологические исследования. Согласно их опросам, 80 процентов работающего населения страны сейчас трудятся на частных предприятиях. При этом 66 процентов опрошенных считают, что большинство богатых людей в России – воры. Что богатым у нас можно стать, только нарушая законы…. Подобная ситуация рано или поздно закончится взрывом… 77 процентов опрошенных считают, что нужно обязательно пересмотреть итоги приватизации. Мол, нехорошо, что заводы и фабрики принадлежат частным людям… Еще страшнее данные, которые были получены Институтом комплексных социальных исследований РАН в конце 2003 года, накануне выборов в Госдуму. Согласно проведенным опросам, лишь 19 процентов населения хотели бы жить в обществе “индивидуальной свободы”, а 81 процент предпочитает общество “социального равенства” (или затруднились с ответом). Свобода так и не стала потребностью для четырех из пяти среднестатистических россиян… И это на 18-м году перестройки! У нас в головах модернизация прежней системы еще даже не начиналась, а власти при этом пытаются говорить о каком-то новом прорыве, удвоении ВВП и борьбе с бедностью… Революции 1905 и 1917 годов показали, что качество жизни, уровень благосостояния общества никак не связаны с политической (и особенно революционной) ситуацией в стране. В 1913-1914 годах Россия была пятой державой мира. Но интеллигенция утверждала, что существующий в стране уклад несправедлив… За что гибли эти люди? За чувство справедливости» («АиФ», 2004, №39).

 

10 Мне уже не раз приходилось приводить высказывания писателя и журналиста В. Костикова, который в последние годы резко отошел от былых безоговорочно неолиберальных позиций. Его нынешние признания весьма примечательны: «Известный философ Н. Бердяев подчеркивал “бабье начало” в характере русского человека. Отмечал повышенную эмоциональность, совестливость. Для русского человека несчастье – не просто бедность, нехватка денег, а нарушение справедливости, триумф людей без стыда. Почему так сильна обида на Ельцина, на демократов? Ведь люди и не ждали, что либералы завалят их пряниками. Но они верили, что новая, назвавшая себя демократической власть поступит “по совести”. Захват собственности узкой группой людей и резкое размежевание на богатых и бедных попрали русскую мечту о справедливости. Это одно из самых сильных психологических потрясений переходного периода. “Развернутое строительство капитализма” сказалось даже на картине русского пьянства. Рост пьянства и бытовых преступлений на его почве социологи объясняют потерей накоплений, крахом системы социального обеспечения и утратой веры в будущее. И не случайно наиболее частый диагноз, который врачи ставят пожилым людям в наших психлечебницах, — это “синдром обворованного человека”. Европейские “новые левые” продвигают идею закона “О верхних пределах доходов”. Имеется в виду, что максимальный доход богатых не должен превышать заработок квалифицированного рабочего более чем в 100 раз. Сейчас в той же Германии (где родилась эта идея) этот разрыв достигает 300 раз. А у нас – в тысячи.

К “историческому компромиссу” необходима серьезная психологическая подготовка. Заставить людей принять “легитимность собственности”, захваченной в результате блатной приватизации, едва ли удастся. Обида засела глубоко и надолго. Как минимум – на 20-25 лет, пока не уйдет “ограбленное поколение”… Для начала нужно, чтобы “новые богатые” поняли глубину и масштаб обид, нанесенных населению несправедливостями 90-х годов. Но пока для олигархов жалость к народу – это “сантименты”, “ненужные сопли”. Им нравится роль победителей, хозяев на празднике жизни. Их тезис: бедные заслуживают быть бедными. Но в стране, если она стремится к стабильности и процветанию, не должно быть побежденных и победителей» («АиФ», 2004, №44).

11 Очень интересное замечание о соотношении культуры и свободы сделал еще в 1912 году наш великий физиолог академик И. Павлов: «Культура есть равновесие между процессами возбуждения и торможения в коре головного мозга. Равновесие между свободой и дисциплиной».

12 По словам лидера фракции «Родина» в Госдуме Д. Рогозина, «большинство олигархов сколотили свое состояние не на развитии высокотехнологичных производств, а на примитивном выкачивании природных ресурсов, которые – по Конституции – являются собственностью государства. А это означает, что власть – будь на то политическая воля – сможет этих ребят легко выстроить и прижать к ногтю. Которому олигарху такая перспектива по душе? От этого – их желание иметь максимальное влияние на власть, а то и вовсе переместиться в кремлевские кресла. Это цель. А методы – для этого создана целая отрасль экономики и армия политтехнологов, которые обслуживают реализацию этих целей. В первую очередь – путем организации кампаний в СМИ, ориентирования общественных организаций и проникновения в законодательные органы власти. Имея неограниченные возможности влияния на формирование общественного мнения, олигархи тем самым обладают могущественным ресурсом не просто для влияния, но и для грубого давления на власть» («Независимая газета», 2 декабря 2004 года).

 

13 Согласно опросам общественного мнения, проведенным в феврале 2004 года Центром Юрия Левады, российские граждане, отвечая на вопрос «Что означает демократия?», называли «свободу слова, печати, религии» (44 процента); «экономическое процветание страны» (31 процент); «строгое соблюдение законов» (24 процента); «порядок и стабильность» (29 процентов); «возможность делать, что хочешь) (6 процентов) и т.п. Только 18 процентов (!) ответили, что демократия – это «выборы руководителей государства» и только 6 процентов увязали демократию с «защитой прав меньшинства».

 

14 По словам популярного еженедельника «Аргументы и факты», «бедность – это не только плохая квартира, плохое питание, плохая одежда, плохой отдых и, как следствие, плохое здоровье, преждевременная старость. Это и безрадостность пенсионного возраста. По данным Госкомстата, 70 процентов населения из-за плохого питания получают белка ниже минимального и 40 процентов – недополучают углеводов, 20 процентов – жиров… Специалисты бьют тревогу: Госкомстат либо скрывает, либо не способен замерить всю глубину бедности. Ведь в среднестатистическом “росте уровня доходов”, как в миксере, смешаны деньги богатых и бедных. Если по официальным данным разница доходов составляет 10-15 раз, то в реальности перепад достигает сотни раз. Картину камуфлирует и принятая правительством “потребительская корзина”: по сравнению с советским периодом она занижена в два раза. Если считать по стандартам СССР, то в категорию бедных попало бы 70 процентов населения… Зарплата в сельской местности составляет 40 процентов от среднего заработка в экономике в целом… Особенность российской бедности в том, что примерно половину бедных составляют работающие люди… Неудивительно, что население считает нынешнее правительство правительством богатых и отказывает ему в доверии. В этом же и главная причина разочарования в демократии… Трудно представить, что демократия будет крепнуть в условиях массовой бедности. Если президенту не удастся захоронить “скелет бедности”, оставленный в кремлевском шкафу его предшественниками, то рано или поздно он с грохотом выпадет из шкафа» («АиФ», 2004, №7).

15 «…Рынок периодики заполонили низкопробные, мелкотравчатые, бездуховные издания эротического, оккультного толка. Какой только чуши не сыщешь на прилавках, какой только глупости не прочитаешь – сплошные муси-пуси, а то и гораздо хуже. И при этом журналы и газеты зачастую красочно исполнены, привлекают читателя, зазывают на свои страницы, паразитируя на самых низменных человеческих инстинктах» («Русский курьер», 8 июня 2004 года).

16 Известный публицист и писатель О. Попцов следующим образом охарактеризовал специфические особенности усвоенного «чикагскими мальчиками» образования и результаты их деятельности в России: «В чикагских университетах не разрабатывалась модель экономики. Там готовили менеджеров. И мы приняли не философию, а лишь навыки того, как организовать продажу. У нас вся страна стала страной менеджеров… Никто не умеет производить, все только организуют продажи, кстати, скверно организуют. Вот что с нами произошло. Мы потеряли фундаментальный профессионализм конструктора, инженера, токаря, фальцовщика, крестьянина, ученого-исследователя и т.д. Поэтому и откатились назад по всем параметрам».

Комментарии

Аватар пользователя Сергей Корягин

Еще долго будут клясть Ельцина бывшие властители и те наивные, кто полагал, что провести фундаментальные реформы — это все равно что отремонтировать детскую игрушку. Но дело сделано. Сегодня мы имеем другую Россию — буржуазную. Очень несовершенную, совсем несовершенную, начинающую свой разбег. Этим людям тяжело, им надо вылить свою желчь. Для этого сегодня есть масса способов. Пусть облегчать душу.