Вход на сайт

CAPTCHA
Этот вопрос задается для проверки того, не является ли обратная сторона программой-роботом (для предотвращения попыток автоматической регистрации).

Языки

Содержание

Новые записи в блогах

Последние комментарии

Счётчики

Рейтинг@Mail.ru

Вы здесь

ЧЕЛОВЕК ИЗ БУДУЩЕГО

ПРОЕКТ «ШАГИ РЕВОЛЮЦИИ»

Материал нашел Виктор Ткачев

 

 

Михаил Кольцов

ЧЕЛОВЕК ИЗ БУДУЩЕГО

 

Там — натянулись туго обручи, готовые сию мину­ту лопнуть от рывка измученных людей в синих блу­зах, засаленных кепках. Раскаленные жарой, ждут циклона, благодетельной грозы, освежения и отдыха.

Здесь — холодное лето, невысохшие слезы дерев, смутный лик природы. Здесь, в России, тоже ждут циклона — другого.   Тепла,   жаркой   рабочей  страды.И там, в тошные минуты отчаяния, и здесь, в ра­достные перерывы труда, стирая пот со лба, чуть со­брав мысли, замирают и, притихшие, думают о чело­веке, далеком и близком, о болезни человека незнако­мого, но такого нужного и важного, того, на имени которого встречаются мысли всего человечества. Если слышат тревожное — темнеют лица и сжимаются ру­ки. Если радостное, об улучшении — тогда распрямляется спина, ярче светят глаза.

Если бы можно было передать Ленину сил, здо­ровья, крови, он жил бы Мафусаилом  неслыханной  мощи и крепости. Пролетариат же всего мира, пере­ливая вождю частицы миллионов жизней, не думал бы ни о загробном возврате, ни о земном возмещении. Разве не кровь самого пролетариата — кровь Ильича? Не рабочие мускулы — его мускулы? Не централь­ная узловая станция и главный стратегический штаб — мозг Ленина?.. Мы знаем:

1. Любит детей.

2.  И котят.

3.  Часто смеется.

4.  Скромен в одежде и в образе жизни.

5.  Хороший шахматист.

6. Любит кататься на велосипеде.

Это почти все. Еще немного, но не много знаем о нем. И что тут такого важного: любит детей! Мало ли кто любит детей!

Как это странно… Так ценим, так любим — и так мало знаем лично. У нас есть и институт Ленина, со­бирающий всякую бумажку с его пометкой, а сам Ле­нин-человек нами еще до сих пор полностью не изу­чен и не освоен до конца.

От какого-нибудь Наполеона у нас осталось впяте­ро больше торжественных фраз, поз, скрещенных рук, «исторических случаев», чем от живого, присутствую­щего Ленина.

И афоризмы ленинские тоже такие же скромные, как его пиджак. Простые, утилитарные, по стилю обы­денные, не лезущие в одну книжку с Александром Македонским и королевой Викторией.

—  Лучше меньше, да лучше.

—  Долой революционную фразеологию!

—  Поменьше политиков, побольше инженеров и агрономов!

Если мы будем подходить к великому человеку Ленину с такими же мерками, с какими подходят к обычным патентованным великим людям, мы не до­бьемся ничего. Мы будем ловить руками пустой воздух.

В том-то и вся поразительная суть, что Ленин — первый из «новой серии» великих умов и характеров, выдвинутых человечеством в начавшийся новый пери­од социалистического переустройства мира. И выглядит он, этот первый из новой вереницы, совсем не так, как выглядели расфуфыренные фигуры старых гени­ев, подмалеванные поклонением буржуазных исто­риков.

От Наполеона остались портреты, анекдоты, запы­ленные перчатки под стеклом музея. После Ленина останутся великие исторические перемены. И отчего? Именно оттого, что гений Ленина насквозь величест­венно утилитарен, глубоко сращен с его партией, классом и эпохой.

Попробуем взять, скажем, Петра Великого и отде­лить его от страны. Это не трудно. Можно себе пред­ставить другого, скажем, китайского Петра Великого, тоже у себя стригшего дворянам не бороды, а косы, толкавшего вперед отсталую страну, насаждавшего мореплавание, геометрию… Разве Мустафа-Кемаль в наши дни не повторяет жестов Петра, срывая феску со старой Турции?

Попробуйте взять отдельно Ленина. Исцарапайте себе до крови мозги — не возьмете. Ни за что не раз­берешь, где кончается личный Ленин и начинается его семья — партия, так же как трудно определить резкие грани там, где кончается партия  и начинается пролетариат.

Ленин — это сложнейший тончайший аппарат, служащий пролетариату для его исторической миссии. Потому-то так грозен для врагов его облик, потому-то так прирос он к рабочему классу, потому и физиче­ски больно пролетариату, когда  Ленин  болен.

Отлично известно отношение партии к Ленину. Единственное в истории неповторимое сочетание до­верия, благоговения, восхищения с дружеской, фа­мильярной спайкой, с грубоватой рабочей лаской, с покровительственной заботой матери о любимом сыне. В. И. Ульянов-Ленин — грозный глава Республики-победительницы, и Ильич — простой, близкий, стар­ший брат. Не было никогда, нигде такой всесторонне сплетенной связи полководца с войском, политическо­го вождя с единомышленниками.

Но интересно отношение к Ленину не только его партии, а широчайших кругов страны, массы обывате­лей, интеллигентов и мещан, сначала пошедших напе­рекор революции, хотевших слабыми руками повернуть поток вспять, а потом самих повернутых и потя­нутых революцией по течению ее.

Приезд Ленина в Россию был встречен ими диким взрывом озлобления. Сразу, общим фронтом, было предано широкой рекламной анафеме ленинское имя, еще несколько месяцев назад слабо знакомое обыва­тельскому уху; каким широким радиусом разлилась тревога буржуазных и правосоциалистических вер­хов! Для них день 3 апреля, день приезда Ленина, был моментом чего-то трагически важного, непоправи­мого, того, что никак не должно было случиться и слу­чилось.

Посмотрите буржуазные газеты и журналы второй половины семнадцатого года. Океан грязи, Монблан клеветы. Но как это, особенно теперь, кажется наивно, беспомощно! При всем напоре, при мобилизации всех запасов яда и злобы буржуазная кампания прессы против Ленина была юмористически беззуба. Ле­нин — запломбированный вагон, немецкие деньги. Ленин — агент германского генерального штаба, гра­битель с большой дороги… Нечестивый узурпатор особняка балерины Кшесинской, враг своего отечест­ва… Как вся эта слабенькая дребедень не затопила сурово-загадочного, предвещающе-грозного имени, а лишь увеличивала внимание и шум вокруг него!

Ведь буржуазные журналисты, желая по-настоя­щему испугать Лениным публику и восстановить про­тив него, могли бы зычным голосом сказать гораздо более страшные слова.

— Это тот, кто зовет рабочих отобрать у вас ваши дома и фабрики. И волов ваших и ослов ваших! И бе­лый хлеб и спокойное житье! Тот, кто заставит вас трудиться, чтобы есть, колоть дрова, чтобы не за­мерзнуть. Это тот, кто вывернет всю вашу жизнь на­изнанку! Овчиной наружу!

Буржуазные газетчики не писали этих слов, ибо сами боялись увидеть их на бумаге, боялись услы­шать их, боялись даже мысленно представить себе все это.

И они отделывались болтовней о запломбирован­ном вагоне, изо дня в день жевали детскую жвачку, еще более жидкую, чем барабанные стихи о Вильгель­ме-шельме, скреблись, как мышь безнадежно скребет о стекло. Взбивали грязную пену, бессильно бол­тавшуюся за волной, уже упруго вздымавшей Ленина и его дело.

Надо было устроить выставку этих предоктябрь­ских писаний, пасквилей и карикатур на Ленина. Был бы убедительнейший пример того, как абсолютно не прилипает, отваливается, как горох от стены, любая клевета от подлинно чистого и великого имени. Вы­ставка была бы поучительна именно тогда, когда вра­ждебная революции обывательская, мещанская масса так безоговорочно и категорически склонилась пе­ред непререкаемым авторитетом, обаянием и чистотой личности Ленина.

Если рассматривать Ленина просто как человека, как Владимира Ильича Ульянова, если посмотреть следы жизни его в среде окружавших его современ­ников,— все равно остается бодрое и радостное чув­ство.

Есть и было много крупных, даже великих лично­стей, объективно сделавших на своем веку много ис­торически ценного, важного, хорошего. Но часто это были сухие, мрачные, неприятные люди, колючие и нетерпимые в обращении, самонадеянные, самовлюб­ленные, гениально вздорные.

Ленин как личность был устроен гармонически. Величие мирового исторического Ленина нисколько не задавило и не ущемило человека и партийца Вла­димира Ульянова.

Отказавшись от мысли отрицать мощь и волю ве­ликого революционера, буржуазия пыталась исказить его личный облик. В описаниях наших врагов Ле­нин — мрачный фанатик.

Талантливый писатель-юморист Аверченко, превратившийся напоследок жизни в яростного белогвар­дейца, попробовал в сборнике «Дюжина ножей в спи­ну революции» описать Ленина именно таким — ги­перболическим разбойником.

Получилось очень смешно, но совсем не в том смы­сле, в каком рассчитывал развеселить читателя ав­тор. Хохотал больше всех, читая о себе, сам Ильич. Он даже иронически расхваливал в «Правде» книгу Аверченко.

 

Что было смешно? Оказался глуп и смешон сам юморист, попавший со своим описанием пальцем в небо.

И любопытная штука. Мы проверили её, порыв­шись в эмигрантских книгах. После заметки в «Прав­де» Аверченко, переиздавая свой сборник рассказов, стыдливо выбросил рассказ о Ленине, заменил в дю­жине этот неудачный свой «нож» другим, впрочем, не более острым.

Казалось бы, интересы рекламы заставляли бело­гвардейского писателя повторить свой рассказ, заме­ченный самим Лениным. А все-таки — на громадном расстоянии, через границы и фронт — Аверченко ста­ло не по себе…

Зато буквально все настоящие описания и воспо­минания о встречах, разговорах и работе с Владими­ром Ильичей абсолютно совпадают в части произво­димого им лично впечатления:

—  Очень живой человек…

—  Общительный!

—  Веселый!

Ведь Ленину пришлось вести свою партию через страшные боевые ущелья. Держать бойцов в огром­ном напряжении воли. Накалить их для ведения упор­ной кровопролитной войны.

И все-таки Ленин лично не ожесточался. Он так и остался от первой до последней страницы своей лич­ной биографии добрым, отзывчивым, заразительно жизнерадостным человеком и товарищем.

Этот железный человек, на которого временами ло­жилась непередаваемая трагическая тяжесть решаю­щих моментов революции (Брест, мятеж левых эсе­ров, польская война), не надламывался, не терял крепкого, бодрого, солнечного мироощущения. При­мер для всех нас!

—  Ильич расхохотался.

—  Ильич улыбнулся.

—  Ильич начал ругательски ругать, но под конец смягчился и добродушно высмеял нас.

Такие черточки встречаешь очень часто в воспоми­наниях ближайших сотрудников Ленина о самых тя­желых, смертельно опасных днях.

Как  забыть  до сих пор звенящий в ушах ленинский смех на больших собраниях, когда он в горячий момент речи, с разбегу «обкладывал» противника хлестким словом и, зараженный хохотом зала, сам, остановившись, веселился по поводу сказанного!

Пусть никогда не присваивают себе напыщенно мрачные, высокопарно трагичные люди претензии на «высший революционный стиль», на образцовость коммунистического поведения. Живая, веселая про­стота величайшего из вождей уничтожающе говорит против них!

—  С первого дня, пока не была устроена для меня отдельная комната, Владимир Ильич, проходя ночью в темноте, нечаянно задел меня ногой и взволнованно сейчас же спросил у своих: «Почему у нас Паша спит на полу?» Ему Елизавета Васильевна объяснила, что еще не успели приготовить для меня комнату и что скоро все необходимое будет сделано. На второй день мне отвели отдельную комнату с кроватью и постель­ными принадлежностями.

—  Прежде чем дать какую-нибудь работу, меня обыкновенно спрашивали, могу ли я это сделать, а ес­ли я говорила «нет», меня учили, как это делать.

Это вспоминает о Ленине крестьянка Прасковья Мезина, та, что помогала стряпать семье Ульяновых в ссылке, та, которой на прощание хозяева пожелали «иметь двух дочек и двух мальчиков».

—  На второй год нашего знакомства у меня ро­дился сын, и моя жена стала просить Ульяновых «принять мальчика». Они не заставили себя долго просить и стали нашими кумовьями.

—  Надо было платить деньги за подати. Прихожу, бывало, к Владимиру Ильичу, еще ничего не успеешь сказать, а он уже почему-то догадывается, что я к не­му пришел не так просто. «Ну, что? Поди, пенензы нужны?» «Да, Владимир Ильич, ежели можно, выру­чите». «А сколько нужно вам?»

Это рассказывает о Ленине шушенский крестьянки Ермолаев, тот, кто ходил с ним на охоту стрелять куропаток, тот, кто подтрунивал над ним при прома­хах и радостно бежал подбирать подстреленную дичь.

—  Наш новый пропагандист учил нас хорошо, с большим терпением. Любил шутки и сам их охотно принимал. В конце занятий бегал за хлебом и колбасой по двенадцати копеек фунт, в складчину. Готовили чай и вместе с нашим пропагандистом все это уничто­жали.

Это вспоминает рабочий Малолетов, тот, кто учил­ся на Васильевском острове в кружке Ильича двад­цать пять лет назад.

Не с неба свалилось ленинское учение. Значит, все тома ленинских сочинений и все то, что на нашей пла­нете приведено в движение этими томами, нанизано на стержень живой человеческой жизни.

И эта жизнь, стремительная зубчатка, не враща­лась в книжно-теоретической пустоте, а цепко задева­ла за все, стоявшее на ее пути.

Весь мир навсегда узнал Ленина — революционера, ниспровергателя, мыслителя, созидателя социалистического государства, бойца, ученого, партийца, вождя и писателя. А за Лениным, неотделимо от него стоит Владимир Ульянов — живой, вечно активный открытый, общительный, остроумный и, главное, вполне доступный, понятный окружающим.

Как это характерно! Сколько ни перечитываешь всяческих буржуазных писателей о Ленине, особенно о его личности, натыкаешься всегда на одно и то же:

—  Человек без сердца.

—  Непонятная натура.

—  Сфинкс.

А читаешь или слушаешь людей того класса, которому   служил   Ленин,— и   никакого   сфинкса   нет,   и Ульянов   кажется таким ясным, таким цельным, вы­держанным,  понятным…   Как  он мог бы быть иным!

Прасковья Мезина из занесенного снегом сибир­ского села с лаской вспоминает, как оберегал Ленин ее труд и заботился о человеческих удобствах ее жиз­ни.    Чистенькому     немцу-сапожнику     Камереру с улицы   Шпигельгассе   в Цюрихе приятно рассказать:

—  Он сам сделал вот эту полку для писем, чтобы почтальону не приходилось много бегать по лестнице. Он всегда заботился, мой жилец, господин Ульянов, о том, чтобы люди зря не бегали и не беспокоились. Он оберегал наш покой и заботился о нем.

Ульянов, который берег окружающих, был с ними заботлив, как отец, ласков, как брат, прост и весел, как друг, и деликатен до того, что в царские времена не отказывался от обычая кумовства, чтобы не оби­деть крестьянина,— и Ленин, принесший неслыханные беспокойства земному шару, возглавивший собой са­мый страшный, самый потрясающий кровавый бой против угнетения, темноты, отсталости и суеверия. Два лица — и один человек. Но не двойственность, а синтез.

Те, кто, заблуждаясь в толковании жизненного пу­ти революционера, дает волю анархическому наплева­тельству на окружающих, лжекоммунистическому за­носчивому отношению к отсталым, темным, слабым, чванливому отмежеванию от реальной жизни, если они хотят быть ленинцами не только в служебные ча­сы, от десяти до четырех, а целиком, во всей своей жизни, пусть пристально вглядятся в его человеческий и глубоко человеческий облик. Они поймут ясную, до улыбки простую вещь:

—  Чтобы быть хорошим ленинцем в политике, не­плохо быть ульяновцем в жизни.

Сначала враги Ленина признали его мудрость.

Потом его гениальную смелость, прямоту и беспо­щадность к предрассудкам чужим и своим собствен­ным. Личный героизм.

Наконец его абсолютное всестороннее человече­ское бескорыстие, чистоту до святости.

И это вбилось гвоздем.

В душно наэлектризованный вечер 8 марта 1923 года меня на улице остановил знакомый. Обыватель, мещанин, циник, вечный злопыхатель, открытый враг. В руке бумажный комок — «сообщение о здоровье председателя Совета Народных Комиссаров».

—  Читали?

—  Читал. А что?

—  Как же теперь? Что же будет? Что же это? Как это?

—  Будет, как было, не беспокойтесь. Но вам-то что до Ленина?

Он смутился, стали нехорошими глаза, но овладел собой и сказал мне тихо и просто:

—  Сам не понимаю, как это прокралось ко мне. Только чувствую, что несчастье с ним было бы для меня личным горем. Да и для других вроде меня. Мо­жете радоваться.

Такое, от таких же людей мы в ленинские дни ус­лышали отовсюду. Люди, враждебно настроенные против революции, непримиримые к коммунистам, во­здают ему великое признание, политическое и мораль­ное.

Отчего?

Разве Ленин был менее, а не более грозен с бур­жуазией?

Разве он был мягче, а не беспощаднее в тяжелом углублении революции и укреплении советской власти на спинах ее врагов?

Разве он выделялся своим «либерализмом» и мин­дальничанием, а не наоборот?

Нет, не оттого. От другого.

Оттого, что в Ленине даже враги его видят чело­века будущего, пионера оттуда, из мира осуще­ствленного коммунизма — мира, который рань­ше или позже, с отсрочкой или без, но все равно на­ступит.

Со всей остальной партией, от рядовых коммунис­тов до  крупнейших  вождей, нашим  врагам и  «ней­тральному» мещанину приходится сталкиваться с будничной   борьбой   на классовом фронте в ежедневны отчаянных  стычках.   Их повседневные противники солдаты неприятельской армии в многолетней, но обыденной борьбе.

Ленин отмечен для них праздничной печатью со­циальной справедливости, той, которую они в глубине души не могут отрицать.

Ленин среди коммунистов — действительно чело­век оттуда, из будущего.

Мы все — по уши в повседневном строительстве и борьбе, он же, крепко попирая ногами обломки ста­рого, строя руками будущее, ушел далеко вверх, в ра­достные дали грядущего мира и никогда от них не от­рывался. Мы все помним, как рассердился Ленин, увидя где-то на митинге плакат «царству рабочих и крестьян не будет конца», как горячо подчеркивал он тогда переходную роль классов на пути к будущему неклассовому обществу…

Безупречный воин за мировую справедливость, че­ловек из будущего, посланный заложником грядущего мира в нашу вздыбленную эпоху угнетения и рабства,— вот звание, категорически признанное всем человечеством за Владимиром Лениным при жизни его, на пятьдесят четвертом году.

1923

Комментарии

   Михаи́л Ефи́мович Кольцо́в (урожденный — Мойсей Фри́длянд, псевдоним в Испании — Мигель Мартинес; 31 мая (12 июня1898, Киев2 февраля 1940, Москва[2]) — русский советский публицист и журналист, писатель, общественный деятель. Член-корреспондент АН СССР (1938).

1 февраля 1940 года Военной коллегией Верховного суда СССР Кольцов был приговорён к смертной казни по обвинению в «антисоветской и троцкистской деятельности»; 2 февраля 1940 года приговор был приведён в исполнение

18 декабря 1954 года той же Военной коллегией ВС СССР Михаил Кольцов был реабилитирован[

  Шаги революции.