О фильме Анджея Вайды «Катынь» уже не мало было сказано. Сложно найти критика, который бы целиком одобрительно написал о картине. При этом, во всех рецензиях на «Катынь» есть одна особенность: критики концентрируют внимание, как правило, только на одном аспекте - либо на историко-политическом содержании фильма, его идеологическом послании, либо же, напротив, ставят акцент на формальных аспектах. И если даже сами оценки картины полярно расходятся, общая методология критики остаётся примерно одинаковой.

Весьма странно читать рецензии, в которых люди, полностью соглашающиеся с идеологической сутью фильма («да, так в совке всё и было - расстрелянных штабелями складывали»), выражают недовольство «технической» стороной, в эстетике прежних лет носившей имя формы повествования. И игра актёров, видите ли, не убедительна (действительно, почему бы это?), и Вайда, понимаете ли, в маразме.

Как будто режиссёрский талант можно рассматривать отдельно от совокупного продукта его труда, как будто игру актёров можно рассматривать изолировано от того, что они собственно играют!

Но что же, на самом деле играют актёры, что же на самом деле представил нашему вниманию Вайда?

Анонсированная как трагедия на тему расстрела польских офицеров в Катыни, картина на самом деле ничем не напоминает трагедию - в её классическом понимании. На экране зритель может обнаружить лишь полуторачасовой пропагандистский ролик с элементами низкопробной мелодрамы, не более.С первых минут фильм поражает набором идеологических штампов, достойных заурядного европейского обывателя времён «холодной войны», но не режиссёра с мировым именем: «советы», «большевики» показаны исчадиями ада, этакими кровожадными чудовищами - без малейших полутонов. Чего стоит хотя бы реплика пленного польского офицера, высказанная без намёка на иронию: «Половина пассажирских вагонов в России - тюремные»...

Причём весь фильм зрителя не покидает смутное непонимание происходящего: что всё-таки движет всеми этими картонно-карикатурными НКВДшниками и лубочными бойцами Красной Армии? Во имя чего они приходят на Западную Украину и Белоруссию осенью 1939 года? Никаких рациональных идей - даже самых злокозненных - русские в фильме не высказывают: они просто движутся как автоматы, своего рода големы ХХ века, не ведающие мыслей и страстей, но явно подвластные какому-то неизвестному приказу. Исключение (которое само по себе - лишь дипломатический реверанс в сторону современной России) составляет лишь эпизодический герой Сергея Гармаша, который совершенно искусственно, поистине как бог из машины, спасает жену и дочь польского офицера от ареста. Но это исключение в фильме лишь контрастнее оттеняет общий облик «советских», представленных Вайдой не иначе как в виде офицеров НКВД, в лучшем случае - оккупационных войск.

Но может быть, русские так неталантливо получились потому, что они - лишь статисты, в центре же повествования находятся судьбы 4 польских офицеров и их семей? Это возражение имело бы свой резон, если образы поляков не постигла бы та же печальная участь, что и фигуры «оккупантов-большевиков»: они так же лишены жизни, так же скроены по картонному шаблону (только цвет картона другой). Герои-мученики абсолютно безлики и совершенно не запоминаются, их эмоции (в которых нет недостатка) совершенно не трогают. И вновь - нельзя не заметить какую-то мистическую иррациональность во всех поступках основных действующих лиц: у них нет и попытки осмысления происходящих событий, они движимы сверхчеловеческими, довлеющими как рок, понятиями долга (перед кем?) и веры (во что?). Такое впечатление, что Вайда хотел показать не пленных польских офицеров, а последних шляхтичей Речи Посполитой, «без страха и упрёка» идущих на смерть. Скажем больше: этот замысел мог бы получиться, изобрази Вайда не ХХ век, а хотя бы конец XVIII-го: так он мог бы опереться на действительную историческую драму, а не на собственные фантазии. Польша Пилсудского - лимитрофная республика на содержании у Франции и Англии - это, как ни крути, уже не Польша краковских королей. Рыцарские поединки уступили место массовым расстрелам. Времена изменились - и любые параллели неизбежно выглядят как неуместная натяжка.

Кроме вольного обращения с историей есть и ещё одна причина неубедительности нарисованных Вайдой образов: это фрагментарность повествования. Сама структура фильма разбивается на несколько между собой никак (кроме общей темы) не связанных эпизодов, в которых повествование вязнет и захлёбывается. Оно как бы вырвано из ткани живой действительности: без лишних предисловий мы знакомимся с уже пленёнными поляками и их семьями - все, что было раньше описываемых событий, зритель, видимо, обязан додумать сам, руководствуясь знаниями из школьного учебника истории. Но это - мелочи по сравнению с противопоставлением в фильме жизни поляков в годы немецкой оккупации и после прихода советских войск. Случайно ли, что крикливо-неуравновешенные нацисты в фильме смотрятся на фоне хладнокровных «большевиков» как школьные хулиганы рядом с серийным убийцей? Характерно и то, что никто из героев фильма не погибает от рук нацистов (разве только отправленный в Освенцим пожилой краковский профессор, с которым зритель не успевает даже толком познакомиться). Семьи расстрелянных поляков в фильме без особых хлопот переживают немецкую оккупацию, но вот приход Красной Армии, если верить Вайде, несёт лишь смерть и страдания. Собственно, здесь надо говорить уже не о псевдохудожественных недостатках фильма, а о сознательной фальсификации истории, о неуважении не только к памяти десятков тысяч советских воинов, погибших при освобождении Польши, но и к полякам-бойцам антифашистского сопротивления.

Думается, есть определённая взаимосвязь между фрагментарностью художественной формы фильма (которая и обеспечила ему поток негативных отзывов) и таким же фрагментарным, избирательным отношением к реальной истории ХХ века, которая, в идеале, и должна была служить почвой для картины.

На самом деле режиссёр намеренно вырвал из живого исторического континуума один эмпирический и потому бесспорный (в особенности после откровений российского президента в мае этого года) факт катынского расстрела - и попытался «дедуцировать» из этого действительно трагического эпизода настоящую эпическую кинотрагедию.

Попытка эта, как мы уже знаем, окончилась полным провалом: именно в силу фрагментарности мышления самого Вайды (и, очевидно, адресатов его кинопослания). Получился не фильм-эпос, но политическая агитка, внутренняя структура (вернее, отсутствие структуры) которой позволяет усомниться в его художественности.

Но закономерен вопрос: а в принципе, может ли быть художественно изображена гибель тысяч, в общем-то, невинных людей? Кто знает, может, такие вещи надо преподносить именно так, как это делает Вайда - односторонне, пристрастно и тенденциозно?

Здесь надо различать тенденциозность и тенденциозность. Тенденциозная - в лучшем смысле слова - картина отражает действительность такой, какая она есть, во всей её исторической сложности и цельности. Чем меньше автор добавляет своего субъективного морализаторства - дурной тенденциозности - тем правдивее будет произведение, тем художественнее оно будет.

Историческую действительность - сложную, противоречивую - Вайда, похоже, увидеть не смог (или не захотел). И утопил реальную историю в мутной воде сентиментальностей о «долге и вере». А между тем, трагедия Катыни не сводится к эмпирическому факту расстрела, и, более того, не в самой гибели польских офицеров эта трагедия и заключается.

Для того чтобы показать Катынь как трагедию (вернее - ввести эпизод в трагическое целое), режиссёр должен был хотя бы пунктиром - но обязательно! - изобразить и сложную историю советско-польских взаимоотношений, начиная с 1920 года, и предгрозовую общественную обстановку 30-х годов прошлого века. Только понимание мировой истории как целого, интегрирующего в себя катынский эпизод, могло бы возвысить художественное изображение массовых расстрелов в смоленских лесах до уровня действительной трагедии. Трагическое вообще никогда не бывает местечково-национальным, напротив, оно всегда измеряется общечеловеческим масштабом. Но - увы! - мы вынуждены довольствоваться пропагандистской сагой о советской «империи зла», угнетающей свободолюбивую Польшу.

В целом, можно констатировать, что польский режиссёр попал в ситуацию, которую условно можно назвать «ловушкой Вайды»: по сути, он стал заложником как сугубо объективных, общественных закономерностей современного художественного творчества, так и собственных (впрочем, возможно, не всегда осознанных) взглядов на искусство и свою роль в нём.

Мы уже говорили о тщетной попытке Вайды скроить своих героев по трафарету средневекового рыцарства - как будто не прошли века со времён Речи Посполитой! Но ошибка режиссёра - не только в усилии создать современную эпику по классическому образцу - она в ошибочном мнении, что эпос вообще возможен в эгоистическую и бездушную эпоху глобального капитализма. Герои буржуазного мира ныне обитают за стенами не замков, но фондовых бирж и банков, а рыцарский кодекс чести уступил место морали обогащения любой ценой.

В своём фрагментарно-пристрастном подходе Вайда насквозь идеологичен - но идеология враждебна искусству, хотя бы потому, что всегда принимает в расчет лишь нужные ей факты и нимало не заботится о действительной связи вещей. В то же время искусство как форма познания реальности, не может отвергать целостность и объективность этой реальности, не желая при этом отвергнуть и свою собственную сущность. Так что Вайда сам здесь оказался в западне - преодолеть собственную историческую обусловленность никому не дано. Да, но при этом можно хотя бы подняться до высоты современной эпохи, выразить её сущностные проблемы и интересы - не в этом ли задача настоящего художника? Задача, с которой Вайда не справился.

К объективным причинам нехудожественности «Катыни» присоединяется и ещё одно обстоятельство: старая проблема «художник и власть», которую Вайда всегда решал в конформистском ключе. У руля «коммунисты» - режиссёр снимает «Пепел и алмаз» и «Землю обетованную». Потянуло «ветром перемен» - вот вам «Дантон» и «Бесы». Польское правительство резко забирает вправо, делая антикоммунизм, национализм и католичество государственной идеологией - Вайда оперативно, как раз к 70-й годовщине расстрелов, откликается своей «Катынью».

Прослеживается интересная закономерность, признаваемая не только «левыми» критиками режиссёра: его наиболее удачные творения пришлись на годы «тоталитарного коммунистического режима», и, наоборот - чем дальше от той эпохи, тем слабее и неубедительнее его работы. И дело не в естественных процессах старения - настоящим мастерам оно работать не мешает. Может быть всё проще: атмосфера неолиберального парадиза не очень-то благоприятна для духа творчества?..

В отсутствие героики и самой возможности эпоса их место заполняет мифология: вакуум трагедии (вот уж действительно - трагический вакуум!) в «Катыни» заняли мифы. И тем успешнее, что мифологичность фильма, его идеологизированная необъективность удобна «власть предержащим» по обе стороны российско-польской границы.

С одной стороны, тема Катыни и её экранный эквивалент позволили подкинуть немало дровишек в топку «национальной гордости» поляков, переводя таким образом энергию возможного недовольства «родным» правительством в безопасную для системы псевдо-патриотическую форму. Действительно, зачем роптать на рост безработицы и падение зарплат, если «Jeszcze Polska nie zginęła» («Ещё Польша не погибла»)!

Давно подмечено: условиях недостатка материальных продуктов во все времена граждане получают двойную порцию продуктов официального агипропа - ведь надо же «консолидировать» население?!

Разумеется, не только «по ту» сторону российско-польской границы. Очевидно, «ужасы тоталитарного прошлого», живописуемые Вайдой, призваны и российскому зрителю внушить мысль о том, что альтернативой современному общественному устройству могут быть только массовые расстрелы, что, следовательно, любая попытка изменить мировой статус-кво - безумна и «тоталитарна» априори. Такая установка на борьбу «с ужасным прошлым», по сути, лишает миллионы людей будущего, отличного от представлений о нём в среде господствующего класса. Либеральный «антитоталитаризм» оборачивается на поверку не меньшим тоталитаризмом.

Печально, что пропагандистские игры с темой Катыни, в коих Вайда и его фильм оказались разменной монетой, демонстрируют, что «сильным мира сего» нужна только идеологическая Катынь, вечно разделяющая народы, и приковывающая их, как Прометея, к скале буржуазного общества, выдаваемой если не за «благо», то за меньшее зло.

Напротив, народам России и Польши нужна Катынь историческая, Катынь наконец-то понятая, осознанная - и этим преодолённая.