МАРКС, ЛЕНИН, ТРОЦКИЙ И ТЕОРИЯ ПЕРМАНЕНТНОЙ РЕВОЛЮЦИИ

II Пролетариат и национальная буржуазия

Ленин не разрешил и, наверное, не мог разрешить, этих важнейших проблем, остро вставших перед мировым коммунистическим движением уже во второй половине 1920-х гг., когда события гражданской войны в Китае открыли дискуссию о тактике «единого фронта», наглядно противопоставившую теорию перманентной революции Троцкого сталинистской теории этапов. Историческим фоном этой полемики был подъем антиимпериалистической борьбы в бывшей Цинской империи, где еще в 1911 году победила антимонархическая Синьхайская революция.

Однако в результате Китай оказался раздроблен между соперничающими «милитаристскими кликами», что, разумеется, было использовано европейским, американским и японским империализмами в целях дальнейшего закабаления и раздела Поднебесной. Наиболее влиятельной политической партией Китая был в то время Гоминдан, стремившийся объединить массы китайских крестьян, национальную буржуазию, интеллигенцию, часть землевладельцев и патриотически настроенных военных в борьбе за национальное объединение и модернизацию страны. Идея «трех народных принципов» (национализм, народовластие, национальное благосостояние), лежавшая в основе гоминдановской идеологии, вполне соответствовала классовой природе этого блока, в котором разнородные социальные силы были объединены не столько общими классовыми интересами, сколько войной против внешних агрессоров. Русские революции 1905 и 1917 года оказали сильное влияние на китайскую интеллигенцию и уже народившийся рабочий класс, сконцентрированный в нескольких крупных городах. Взгляды вождя Синьхайской революции, Сун Ятсена, носили явный отпечаток либерального народничества. В начале 1920-х в Китае начинает распространяться марксизм в его большевистском варианте, создается и набирает вес Коммунистическая партия. В свою очередь, Коминтерн обращает все большее внимание на Китай. «Москва, — писал Исаак Дойчер, — рассматривала китайскую или какую-либо другую революцию на Востоке не как проявление чисто национальной борьбы, а как часть международного процесса; пролетарской социалистической революции на Западе по-прежнему отводилась ведущая роль во всемирной борьбе. Большевики проецировали свой опыт на мировой экран. В России революция произошла и в городе, и в деревне, но направляющие инициатива, идеи и воля исходили из города. По мнению большевиков, это должно было также произойти и во всемирном масштабе, где Запад будет своего рода „городом“, а слаборазвитый Восток — „деревней“». Однако неспособность сталинистского руководства III Интернационала сделать верные выводы из этой, в сущности, бесспорной, оценки обернулись для китайской революции катастрофой. Взяв курс на построение «национального» социализма в слаборазвитой, изолированной России (что с неизбежностью означало гегемонию «коммунистической» бюрократии над массами), сталинисты экстраполировали это свое «открытие» на другие страны и народы. Геополитические интересы СССР, прикрываемые двусмысленным лозунгом «антиимпериализма», все больше вытесняли из практики Коминтерна цели мировой революции. Дружба с Гоминданом, который рассматривался Кремлем как надежный внешнеполитический партнер и «подлинный представитель» китайского народа, неверие Сталина в самостоятельную роль китайского пролетариата и Компартии, привели к реанимации старой социал-демократической доктрины, согласно которой отсталые нации должны буквально повторить в своем развитии все этапы, пройденные передовыми капиталистическими нациями. Соответственно, китайская революция 1925—1927 гг. была объявлена Коминтерном «чисто буржуазной», а молодая КПК вынуждена не только признать руководящую роль Гоминдана, но и влиться в его ряды, тщательно избегая всего, что могло бы нарушить «союз четырех классов» — буржуазии, мелкой буржуазии, крестьянства и пролетариата. Будущий военный диктатор Китая и Тайваня, генерал Чан Кайши, был в то время любимцем Кремля и главным адресатом советской военной помощи. Руководимую им партию (Гоминдан) даже приняли в Коммунистический Интернационал (!) на правах «сочувствующей». Обескураживающий итог подобной политики не заставил себя ждать. Повторилась классическая ситуация, предшествующая установлению бонапартистских режимов: китайская и иностранная буржуазия, напуганные как разбойным хозяйничаньем милитаристских клик, так и ростом стачечного движения в городах, вступила в тайное соглашение с Чаном, видя в нем единственную силу, способную обуздать «анархию». Ближайшей целью этого союза было уничтожение коммунистов, ставших к этому времени влиятельной и быстро растущей фракцией национально-освободительного движения.

Особенно сильными позиции Компартии были в Шанхае, крупнейшем промышленном центре, контролировавшемся Международной концессией50, силами местного диктатора Сун Чуанфана и мафиозными группировками. В конце марта 1927 года, когда Народно-Революционная Армия Чан Кайши заняла подступы к городу, коммунисты призвали рабочих к восстанию. «Стачка была действительно всеобщей, — писал Гарольд Исаакс, автор книги „Трагедия Китайской революции“, — фактически каждый рабочий принимал в ней участие. В их ряды влилась городская беднота и конторские служащие. Общее число участников стачки было от 500 до 800 тысяч человек… Восстание началось сразу в семи местах. Во всех районах — за исключением одного — рабочие уже к вечеру 21 марта захватили здания районной полиции и военных учреждений. Многие полицейские и солдаты, побросав оружие и переодевшись в гражданское платье, скрылись… Северный вокзал… был местом, где солдаты оказали особо яростное сопротивление… Русские наемники51 патрулировали этот район по главным магистралям на бронетранспортерах, из которых обстреливали дома рабочих из пулеметов… Так как главный проспект, ведущий к Северному вокзалу, находился рядом с „Международной концессией“, то наступающим по проспекту рабочим приходилось иметь дело также и с интенсивным огнем со стороны британских солдат, охранявших концессию… В 18 часов 22 марта Северный вокзал был захвачен революционными частями». Все это время «революционная» армия Чана, находившаяся в нескольких километрах, и заранее оповещенная о выступлении, не предпринимала ни малейшей попытки придти на выручку товарищам по блоку. Лишь тогда, когда победа восставших стала полной, 1 дивизия НРА вопреки приказу (!) вступила в уже освобожденный город. Дальнейшие события стали дьявольской насмешкой над Коминтерном, за несколько дней до этого мягко упрекавших Гоминдан за «нехватку в его организме крови рабочих». «12 апреля, — продолжает Исаакс, — в четыре часа утра из здания штаба Чан Кайши раздался длинный сигнальный гудок армейской трубы. Одновременно на одном из китайских военных кораблей, курсировавшем вблизи Шанхая включили гудок. Этому дуэту в разных частях города начали подпевать звуки пулеметных очередей… Боевики «Триады"52 действовали по заранее разработанному сценарию: у всех у них должна была быть такая же форма как у Рабочей дружины, на левой руке — белая повязка с иероглифом „рабочий“… По замыслу организаторов переворота, все должно было выглядеть как борьба гоминдановских рабочих с „красными бандитами“. На помощь боевикам пришли войска Чана, исполнявшие в городе обязанности полиции. Первые удары „мафиозно-правоохранительных сил“ были направлены на штабы рабочих организаций, разбросанные по всему Шанхаю. С короткими боями, а где-то и без, большинство этих штабов было захвачено… Пленных дружинников немедленно расстреливали прямо на улицах города или вблизи штаба Чана. Гу Шэнчжан и его заместитель Чжоу Эньлай53 в царящей неразберихе сумели вырваться и… пошли жаловаться в штаб Второй дивизии…. В штабе, к их счастью, люди были настолько заняты истреблением коммунистов, что не сообразили арестовывать двух добровольно явившихся на убой… К шести часам утра последней позицией рабочей дружины было главное здание типографии „Щань У“. Его обороняли четыреста вооруженных рабочих. На призыв армейских офицеров вступить в переговоры рабочие ответили залпом из ружей, после чего армия приступила к штурму здания… Непрерывные артиллерийские удары наносились по позициям дружинников, у которых было всего несколько пулеметов и пятьдесят винтовок. Эти, не оставившие своих имен в истории, рабочие-герои живыми так и не сдались». Только теперь руководство Коминтерна осознало свою «ошибку». Однако время было безнадежно потеряно. Запоздалое и плохо подготовленное восстание Кантонской коммуны в декабре 1927 года захлебнулось в крови. Китайский пролетариат был раздавлен, а выжившие коммунисты на десятилетия растворились в сельской глуши, чтобы, по завету товарища Мао, нести «социализм» из патриархальной деревни в город.

Мы не стали бы так подробно останавливаться на истории китайской революции, если бы трагический пример Шанхая и Кантона чему-нибудь научил сталинистских деятелей, если бы гибельная тактика «единого фронта» не была канонизирована ими как «единственно верная» в условиях колониального мира. Но, к сожалению, все произошло именно так, причем Китай не стал даже самым кровавым из многочисленных фиаско этой политики. Когда в конце 1940-х гг. в освободившейся голландской колонии Индонезии у власти встало националистическое правительство Сукарно, опиравшееся на «прогрессивную буржуазию», «прогрессивных помещиков» и «прогрессивную армию», Компартия Индонезии с готовностью вошла в этот блок. В течение 20-ти лет она служила «левой ногой» коррумпированного, автократического режима, призывая рабочих и крестьян хранить «антиимпериалистическое единство». Путч генерала Сухарто в 1965 г. подвел под этим «единством» кровавую черту. Сотни тысяч коммунистов во главе с генеральным секретарем КПИ Айдитом были убиты. Советский биограф Сукарно так описывает эту бойню: «Под дулами автоматов каратели заставляли сельское население участвовать в расправах над коммунистами… Правые мусульманские лидеры оправдывали убийства „волей аллаха“… Казнить коммунистов объявлялось „делом чести“… Обычно сам староста деревни нес списки убитых представителям военных властей, которые регистрировали их». И это притом, что индонезийская компартия считалась чуть ли не самой массовой коммунистической организацией мира!

Однако и события в Индонезии не поколебали решимости коммунистов вновь и вновь наступать на старые грабли. Спустя 15 лет Народная Партия Ирана («Туде») совершила коллективное самоубийство, признав «антиимпериалистический» характер режима аятолл и войдя в исламистское правительство. Как с удовлетворением отмечалось в одном советском справочнике, «НПИ заявила о своей поддержке тех положений социально-политической программы лидера исламской революции аятоллы Хомейни, которые имеют объективно прогрессивный характер». Спустя пару лет «объективно прогрессивные», но субъективно — крайне реакционные, муллы устроили левым и коммунистам кровавую баню.

С точки зрения «марксистского» начетничества, поддержка рабочими периферийной буржуазии в борьбе против буржуазии империалистической имеет «обоснование» в трудах классиков. Еще в 1847 г. Энгельс следующим образом определял задачи нарождающегося коммунистического движения: «В Англии, Франции и Бельгии, где господствует буржуазия, коммунисты пока еще имеют общие интересы с различными демократическими партиями… В Америке, где введена демократическая конституция, коммунисты должны будут поддерживать ту партию, которая хочет обратить эту конституцию против буржуазии и использовать ее в интересах пролетариата… Наконец, в Германии решительная борьба между буржуазией и абсолютной монархией еще впереди. Но так как коммунисты не могут рассчитывать, что им придется вступить в решающий бой с буржуазией прежде, чем буржуазия достигнет господства, то в интересах коммунистов помочь буржуазии возможно скорее достичь господства, чтобы затем как можно скорее в свою очередь свергнуть ее». Не следует ли аналогичным образом понимать и призыв Ленина к коммунистам Востока «базироваться на буржуазном национализме… который имеет историческое оправдание»?

В действительности, лжеортодоксальный, талмудический подход к марксизму, возобладавший в официальных компартиях под именем «марксизма-ленинизма», не имеет ничего общего с методом Маркса и Ленина. Выше мы уже имели возможность убедиться, что родоначальники научного социализма (именно в силу научности их мышления) отталкивались не от мертвой традиции, не от буквы «Писания», как их позднейшие эпигоны, а от живой действительности, формулируя гипотезы и постоянно проверяя их практикой. В полной мере это относится и к вышеприведенному тезису Энгельса. Чтобы правильно оценить его, необходимо учесть исторический контекст, в котором данное положение было высказано.

Господствующей политической реальностью Европы 1847 года было реставрированное средневековье. Даже в Англии и Франции, странах, где, по определению Энгельса, буржуазия уже достигла власти, огромное большинство мелких и даже средних собственников не имело доступа к госуправлению. Крупная земельная аристократия (в значительной степени обуржуазившаяся), финансовая и промышленная олигархия (в значительной мере — титулованная), сословная бюрократия и обскурантистское духовенство — вот та политическая элита, с которой имели дело демократы 1848 года. Однако наряду с этими мертвецами или подкрашенными под мертвецов оппортунистами, на историческую сцену уже выходит новый, полностью экспроприированный, общественный класс — пролетариат. И именно этот факт является решающим для Маркса и Энгельса, которые вовсе не собирались ждать замены пара электричеством, изобретения конвейера или Интернета, чтобы признать «объективные предпосылки» социализма созревшими. Блок рабочих и либеральных буржуа для них — не стратегия на длительную историческую эпоху, а временный тактический компромисс, подобно антигитлеровской коалиции 1941 года. Будущая революция распадается как бы на два этапа, «зазор» между которыми минимален: сначала демократическая буржуазия в союзе с пролетариатом очистит Европу от бесчисленных пережитков старого порядка — абсолютизма, национальной раздробленности, сословных привилегий, бюрократической опеки над рынком, клерикального засилья и т. д.; а затем рабочий класс — этот могильщик могильщиков — отправит в сорную корзину истории саму буржуазию.

Реальность не оправдала этой части прогноза авторов «Коммунистического манифеста». Экономический кризис конца 1840-х гг., охвативший все капиталистические страны, и ударивший даже по зависимой от зернового экспорта Российской империи, вызвал беспрецедентный в истории революционный взрыв. В считанные дни вся Европа, от Сицилии до Польши, от Бельгии до Венгрии, покрылась баррикадами и пожарищами. В феврале 1848 г. во Франции провозглашена II республика, в марте прусский король вынужден сформировать либеральное правительство, пообещать конституцию и объявить выборы в ландтаг. В мае во Франкфурте начинает заседать всегерманское Национальное собрание. На миг кажется, что вернулась героическая эра 1789—1794 гг., однако, это не более чем мираж. Весна народов увядает, не успев расцвести. Июльское восстание парижского пролетариата зверски подавлено той самой республиканской буржуазией, которую за пять месяцев до этого те же рабочие подняли на своих плечах. Германские буржуа во Франкфуртском собрании лишь сотрясают воздух и марают бумагу, в то время как контрреволюция собирает войска. Спустя несколько лет, уже в эмиграции, Маркс произнесет убийственный приговор над буржуазной демократией, продавшей дело народа за чечевичную похлебку стабильности: «Гегель где-то отмечает, что все великие всемирно-исторические события и личности появляются, так сказать, дважды. Он забыл прибавить: первый раз в виде трагедии, второй раз в виде фарса… В первой французской революции за господством конституционалистов следует господство жирондистов, за господством жирондистов следует господство якобинцев. Каждая из этих партий опирается на более передовую. Как только данная партия продвинула революцию настолько далеко, что уже не в состоянии ни следовать за ней, ни тем более возглавлять ее, — эту партию отстраняет и отправляет на гильотину стоящий за ней более смелый союзник… Обратное происходит в революции 1848 года. Пролетарская партия выступает как придаток мелкобуржуазной демократической партии. Последняя ей изменяет и способствует ее поражению… Демократическая партия, в свою очередь, опирается на плечи буржуазно-республиканской партии. Не успели буржуазные республиканцы почувствовать себя твердо на ногах, как они сбрасывают с себя докучливых товарищей и сами опираются на плечи партии порядка. Партия порядка поводит плечами, опрокидывает буржуазных республиканцев и сама спешит усесться на плечи вооруженной силы. Она еще продолжает думать, что сидит у нее на плечах, когда в одно прекрасное утро обнаруживает, что эти плечи превратились в штыки. Каждая партия лягает напирающую на нее сзади партию и упирается в спину той партии, которая толкает ее назад. Неудивительно, что в этой смешной позе она теряет равновесие и падает, корча неизбежные гримасы и выделывая удивительные курбеты. Революция движется, таким образом, по нисходящей линии. Она оказывается втянутой в это попятное движение еще прежде, чем была убрана последняя февральская баррикада и установлена первая революционная власть». Причина этого мгновенного перерождения очевидна. Буржуазия, давно достигшая экономического господства, жаждет сосредоточить в своих руках всю полноту политической власти. Но для этого она вынуждена опереться на пролетариат как на свою революционную армию. Проблема, однако, состоит в том, что эта «армия» представляет куда большую угрозу буржуазной собственности, чем все коронованные транжиры вместе взятые. «Прогрессивный» буржуа-якобинец неожиданно для себя оказывается в одной лодке с аристократами, попами и полицейскими, становится заложником и проводником реакционной политики (утешая себя мыслью о том, что пищеварительные соки капитализма постепенно разложат эти неподатливые остатки средневековья). «Все классы и партии, — констатирует Маркс, — во время июньских дней сплотились в партию порядка против класса пролетариев — партии анархии, социализма, коммунизма… Они избрали паролем для своих войск девиз старого общества: «Собственность, семья, религия, порядок», и ободряли контрреволюционных крестоносцев словами: «Сим победиши!» Начиная с этого момента, как только одна из многочисленных партий, сплотившихся под этим знаменем против июньских повстанцев, пытается в своих собственных классовых интересах удержаться на революционной арене, ей наносят поражение под лозунгом: «Собственность, семья, религия, порядок!» Общество оказывается спасенным каждый раз, когда суживается круг его повелителей, когда более узкие интересы одерживают верх над более общими интересами. Всякое требование самой простой буржуазной финансовой реформы, самого шаблонного либерализма, самого формального республиканизма, самого плоского демократизма одновременно наказывается как «покушение на общество» и клеймится как «социализм».

С тех пор, как в июле 1848 года капиталисты почувствовали на своем горле хватку «четвертого сословия», они были обречены либо отрекаться от демократии, либо откупаться ею. Вновь возникавшие национальные группы мирового буржуазного класса появлялись на свет уже с этой «генетической мутацией», так же как позднее «коммунистические» режимы Восточной Европы рождались бюрократически деформированными, копируя «опыт» СССР, а не повторяя его. Противостоя более сильным соперникам, периферийные буржуа ставили на международной сцене ту же самую пьесу, которую буржуа 1848 года разыграли на европейских подмостках. Ненависть современных исламистов к Западу аналогична зависти, которую испытывал мелкий французский лавочник XIX века по отношению к Ротшильдам; их антиимпериализм (т. е. стремление к «справедливому» разделу мира между капиталистическими едоками) тождествен старому республиканству, преследовавшему те же цели в рамках отдельных наций; их антикоммунизм — антикоммунизму Июльских дней. В ХХ веке человечество в целом пережило то, что передовые страны испытали за сто лет до этого. Деколонизация была «весной народов» третьего мира. Сталины, Мао, Ким Ир Сены — ее Луи Бланами и Ледрю-Ролленами. Чан Кайши, Хомейни и Сухарто — ее Кавеньяками и Галифе. Путины и Ахмади-Нежады — ее Луи Бонапартами.

И. Овсянников (Соцсопр)