Я прочла книжку «С чужого голоса», напечатанную в 1982 году издательством «Московский рабочий» в количестве 75 000 экземпляров.

Писать рецензию на это произведение я не собираюсь хотя бы потому, что мне недоступны те материалы, которыми, видимо, снабдили его авторов соответствующие секретные учреждения. Но около 40 страниц (из трехсот) книги (с 59-й по 97-ю), то есть примерно 12 процентов текста, посвящены предмету, о котором я знаю, пожалуй, больше, чем любые организации и учреждения. На этих страницах напечатан очерк Т. Гладкова «Куда заводят «Поиски»», и речь в нем идет о неподцензурном самиздатском журнале «Поиски», издававшемся в Москве в 1978–1979 годах. А я была одним из семи редакторов этого журнала.

Внимательно прочитав очерк (и всю книжку), я убедилась: книга это задумана, написана и издана с единственной целью – убедить читателя в том, что всякий инакомыслящий, то есть в чем-либо несогласный с властью (и тем более открыто высказывающий свое несогласие), тем самым автоматически становится орудием в руках иностранных разведок. А то и прямым их агентом. Примерно такое обвинение предъявляется и редакции журнала «Поиски».

Так вот, я заявляю, что это ложь, и постараюсь доказать это. Пусть опровержение мое останется хотя бы для истории: напечатать его у меня нет возможности. Но, будучи единственным оставшимся на свободе членом редакции (если не считать находящегося в эмиграции П. Егидеса и раскаявшегося В. Сокирко^[1]), я считаю себя обязанной выступить в защиту чести как своей, так и своих осужденных товарищей. Замечу при этом, что ни ЦРУ, ни ФБР, ни корреспондентам западной прессы данный документ я не передавала и не собираюсь передавать.

А теперь –  по существу.

Как и для чего создавались "Поиски"

Для будущего читателя (как, впрочем, и для нынешнего, если бы он был) существенно знать, что это за журнал «Поиски», когда и кем создавался, какие цели ставили себе его инициаторы. Обо всем этом книжка «С чужого голоса» умалчивает. Но ее название, даже до ознакомления с текстом, как бы предупреждает читателя о том, что мы, редакторы «Поисков», действовали будто бы, руководимые чужим, заграничным голосом.

Я заявляю, что это – неправда. И не ошибка, не заблуждение, а прямая, сознательная, заведомая ложь.

Журнал «Поиски» (тогда еще безымянный) был задуман в 1978 году двумя людьми – мною и Петром Марковичем Егидесом^[2]. Егидес находится сейчас за границей и может выступить по этому поводу сам; однако, я скажу вкратце и о нем, и о себе. К моменту, о котором идет речь, я была членом КПСС с более чем 50-летним партийным стажем и 40-летним опытом работы в советской печати. Сюда входил и опыт противостояния «чужим голосам» – контрпропагандистская работа в ТАСС и Радиокомитете СССР во время Великой Отечественной войны и последовавшей затем «холодной войны» (правда, в 1978 году у меня уже был 7-8-летний опыт выступлений в Самиздате). Егидес, философ-марксист, более молодой, но тоже член КПСС, года за три до описываемого времени был посажен в психиатрическую лечебницу (потом выпущен из нее) и исключен из партии за написанный им – в единственном экземпляре и от руки – философский труд. Поскольку труд этот остался в архивах КГБ, я его не читала и оценку дать, естественно, не могу. Но, зная почерк Егидеса, без особого риска могу утверждать, что полностью его не прочли ни следователи, ни психиатры, ни даже машинистки КГБ.

Задуман был журнал «Поиски» как орган, который дал бы возможность высказываться по насущным проблемам различным, разно мыслящим, но ищущим взаимопонимания людям, искренно озабоченным судьбами страны. Никакой «чужой голос» даже не подозревал о нашем существовании. Ни тогда, ни впоследствии, когда к нам присоединились более молодые Валерий Абрамкин, Владимир Гершуни, Глеб Павловский, Юрий Гримм и Виктор Сокирко. Все, если не ошибаюсь, бывшие комсомольцы.

К тому времени, когда мы встретились, у всех нас были разные взгляды, которые я, по естественным причинам, не буду здесь рассматривать. Нас объединяло одно: стремление к свободе и раскованности мысли, к не стесняемой цензурой гласности, в которой мы видели средство демократизации государственного строя и общественного уклада. Никакой другой цели мы перед собой не ставили: ни подготовки к государственному перевороту, ни создания новой политической партии, ни организации подпольной сети. Да и не могли ставить: среди семи членов редакции не было двух, придерживавшихся одинаковых политических, философских и прочих взглядов. Это был по-своему уникальный опыт: попытка создать журнал без единой программы, запрещавший лишь появление на своих страницах пропаганды человеконенавистничества, шовинизма, империализма, фашизма.

Это не значит, что все, что мы печатали, было хорошо, правильно, безупречно. Да с чьей точки зрения: ведь, как сказано выше, самые эти «точки» у нас были разные. Но что верно, то верно: все мы были инакомыслящие – и потому журнал наш не мог быть подцензурным. Ни одна из наших статей сквозь сито цензуры не прошла бы. Не потому, что мы лгали или клеветали, как обвиняли моих коллег на судебных процессах: этого не было. А потому, что в нашем журнале излагались те взгляды на реальную советскую действительность, которые замалчивались и продолжают замалчиваться подцензурной печатью. Эти взгляды, эти концепции – правильны они или неправильны (а это часто выясняется много времени спустя) – есть, существуют, имеют хождение среди мыслящей части нашего общества, которое вовсе не так едино, как пытается представить официальная пропаганда. И мы попытались дать им выход на страницы печати – пусть машинописной! – в том числе и тем, с которыми сами были не согласны или не вполне согласны. Потому что мысль не может развиваться в заранее предуказанных и ограниченных рамках. Потому, что подлинная идейная борьба предполагает не запрещение недозволенных мыслей и кару за них, а спор идей, убедительную, логичную и ясную аргументацию против мнений, свободно высказанных.

Жалею, что, приступив к изданию «Поисков», мы не догадались поставить эпиграфом к журналу цитату из предисловия Искандера (Герцена) к первому из сборников «Голоса из России», вышедшему в Лондоне в 1856 году. Вот эта цитата, через сто с четвертью лет очень хорошо выражающая суть, содержание, принципы редакции «Поисков»:

«...Мы открываем все двери, вызываем на все споры. Мы не отвечаем за мнения, изложенные не нами, нам уже случалось печатать вещи, прямо противоположные нашему убеждению, но сходные по цели. Роль цензора нам противна...»

Автор разбираемого мною очерка неоднократно упрекает нас, редакторов «Поисков», в лицемерии. Упрек этот он обосновывает тем, что, ссылаясь на законы и конституцию, мы использовали их не для того, чтобы критиковать «отдельные недостатки», а замахивались на «всю систему».

Да, совершенно верно, мы критиковали не «отдельные недостатки», а современную систему советского управления, хозяйствования, администрирования, воспитания, не имеющую, по мнению одних (к которым принадлежу и я), ничего общего с социализмом, а по мнению других (с которыми я не согласна), выражающую его, социализма, отрицательную сущность. Но ни те, ни другие не клеветали: они высказывали разные, часто противоположные мнения. Ни те, ни другие не лгали, не извращали фактов. И, уж конечно, не руководствовались никакими «голосами» – у нас были свои.

А кстати: где в Конституции или в УК сказано, что свобода слова, печати и совести распространяется только на критику «отдельных недостатков», а всякая критика «системы» власти есть уголовно наказуемое преступление?

Попутно замечу, что с удивлением рассматривала я вверстанное в очерк о «Поисках» клише, изображающее какую-то неведомую мне машинку. Правда, справа мы видим нашу обычную, родную пишущую машинку, каких у нас множество забрали на обысках. Но – слева...? Не знаю, что это за «множительная аппаратура, засланная в нашу страну для изготовления подрывных материалов». В распоряжении нашей редакции такой аппаратуры не было, и мы ее ни у кого не просили. Мы печатали «Поиски» на наших собственных машинках, покупали бумагу, копирку и ленты за собственные трудовые деньги, сами корректировали (что, благодаря профессиональной неопытности, породило множество опечаток), сами переплетали. Короче говоря, никаких – ни идеологических, ни материальных – субсидий мы ни от кого не получали.

...Характеризуя отдельных членов редакции, автор очерка особо останавливается на личности П. Егидеса. В частности он пишет: «Не был привлечен к судебной ответственности в связи с эмиграцией из СССР (?) еще один активный член редколлегии «Поисков» П. М. Егидес».

Что это значит? У читателя создается впечатление, что сначала Егидес эмигрировал, а потом уже стало известно, что он – член редакции «Поисков».

Неправда! Все всё отлично знали. Фамилии членов редакции были напечатаны на обложке журнала. Задолго до получения разрешения на выезд у Егидеса, как у всех нас, были отобраны его архивы и пишущие машинки. Как и других членов редакции (кроме меня), его неоднократно вызывали на допрос – именно по делу «Поисков» – к следователю Мосгорпрокуратуры Ю. Бурцеву.

Почему же Егидеса выпустили за границу, а не судили? Почему меня даже не привлекли к ответственности, и моя фамилия вообще не упоминается Гладковым?

Мне думается, этому есть объяснение, и я попытаюсь его изложить.

Давая «личную характеристику» П. Егидесу, автор очерка заявляет, что он, Егидес, «в ноябре 1941 года поступил на службу к оккупантам в качестве переводчика сельской комендатуры».

И это – ложь. И опять же: не ошибка, не путаница – а заведомая ложь. Автор, которому, надо полагать, предоставлены были следственные материалы, не мог не знать, что поклеп, возведенный на Егидеса четыре десятилетия назад и приведший его в тюрьму и лагерь, был вскоре опровергнут и что Егидес давным-давно полностью реабилитирован. (В противном случае, кстати сказать, была бы совершенно невозможна его последующая многолетняя деятельность в качестве преподавателя философии в Ростовском/на Дону университете. Да и не мог Егидес быть никаким переводчиком, ибо знал немецкий язык только пассивно /читал Маркса и Гегеля со словарем/.)

Все это – безвинное заключение в сталинский лагерь, отправка в психушку за философскую рукопись – непременно фигурировало бы на суде (по инициативе если не адвоката, то подсудимого), и это представляло известные неудобства для обвинения. Вот почему, вероятно, те, кому ведать надлежит, предпочли выпустить Егидеса за границу: инкриминировать человеку опровергнутые 30 лет назад обвинения гораздо удобнее, если человек этот – эмигрант. Попутно реанимация ложного доноса сорокалетней давности используется для того, чтобы набросить тень на всю редакцию «Поисков».

Это о Егидесе. О себе могу только предполагать. Допускаю, что, кроме неудобства судить 75-летнюю старуху (это бы можно презреть), возникло неудобство более серьезное. Если сказать правду, то надо признать одним из главных виновников издания «подпольного антисоветского» журнала старую коммунистку, сорок лет работавшую в советской печати и всю войну сражавшуюся с геббельсовской пропагандой. Это звучало бы не слишком правдоподобно, не очень убедительно и вызывало бы сомнения: а действительно ли журнал подпольный? А действительно ли он антисоветский? И что заставляет людей, всю жизнь отдавших борьбе за советскую власть и социализм, становиться диссидентами (а я не одна такая)?

Впрочем, это только мое предположение: пусть его подтвердит или опровергнет будущее.

Перейдем к фактам, то есть к содержанию журнала «Поиски» и к тому, как интерпретируется оно в книжке «С чужого голоса». Оговорюсь при этом: опровергая вымыслы интерпретатора, я вынуждена опираться только на свою память. Сверять приводимые цитаты с подлинными текстами у меня нет возможности: ни одного номера «Поисков» я не имею. Кое-что помню хорошо, –  но, конечно, не текстуально, – и, вступая в спор с тенденциозным автором, подвергаю себя некоторому риску. Но тут уже ничего не поделаешь: если мне до сих пор не вернули отнятые у меня на обыске мои комсомольские воспоминания и переписанные мною стихи Ахматовой, Пастернака, Твардовского, Берггольц, Слуцкого, то тем более никто не предоставит мне для обозрения номера «Поисков». Даже мои собственные статьи.

Тексты «Поисков» в кривом зеркале 

Статья Адама Кузнецова «Бедность народов», напечатанная в двух номерах журнала, конечно, принадлежит перу не марксиста и не социалиста. Писал ее, несомненно, сторонник частнокапиталистического строя – и я с его выводами не согласна. Но кто сказал, что лучший способ опровержения – это затыкание рта? Что лучший способ доискаться истины – это запретить все, с чем ты не согласен? Кажется, Рабиндранат Тагор где-то сказал: «Если закрыть двери перед заблуждением, куда же войдет истина?»

Да, с выводами я (и не только я) была не согласна. Но статья содержала богатейший фактический материал и интересные мысли, она могла послужить основой для серьезной и полезной экономической дискуссии. Разумеется, если бы изучением ее занялись не следователи, а экономисты и социологи. Если бы анализировали ее, не подгоняя статью в журнале под статьи Уголовного кодекса.

Однако произведение Т. Гладкова для того ведь и написано, для того и опубликовано, чтобы задним числом, через два года после осуждения редакторов «Поисков», оправдать это осуждение. Теперь, когда ни подсудимые, ни адвокаты уже не могут сказать ни слова, автор на досуге может спокойно утверждать, что возражения Адама Кузнецова против марксовой теории есть уголовное преступление, предусмотренное ст. 190-1 УК РСФСР.

Странно, конечно, выступать на защиту марксизма, вооружаясь Уголовным кодексом: Карл Маркс, как-никак, не Трофим Лысенко. Но уберечься от непрошенного адвоката великому ученому не удалось. Вдохновленный собственным невежеством, Т. Гладков возмущенно обвиняет Адама Кузнецова в «клевете на Маркса», ибо Кузнецов назвал-де «галиматьей» известные марксистские положения (подчеркнуто мной – Р. Л.) о том, что все зло на свете происходит от эксплуатации, что человек есть продукт своей эпохи, что совесть – понятие классовое и ряд других.

Вот уж, поистине, «избави нас от друзей...». Что там писал Кузнецов о Марксе, неясно, потому что цитаты не приводятся, а пересказываются «своими словами». Но то, что пишет от себя Т. Гладков – действительно галиматья. Без всяких кавычек.

Потому что нет таких «марксистских положений»! Не писал Маркс таких пошлостей. В отличие от автора очерка о «Поисках» и обучавших его вульгаризаторов, Маркс, надо полагать, знал, что эксплуатация хоть и главное, но не единственное социальное зло, да и бывает она в разных формах. И что, кроме социальных бед, человечество страдает и от других: так, существуют еще землетрясения, наводнения, засухи, рак и даже самоубийства от несчастной любви. И что современный человек – «продукт» не только своей эпохи, но и всех предшествующих, всей человеческой истории и культуры.

И уж вовсе поклепом, заставляющим вспоминать о крыловском услужливом медведе, является приписанное Марксу утверждение, будто «совесть» – понятие классовое. Ничего подобного Маркс никогда не писал. Другое дело, что в марксистской философии наименее разработаны как раз этические категории. И все же, трактуя такие формы общественного сознания, как мораль, нравственность, этика, марксизм никогда не ограничивал их содержание только классовыми интересами, а утверждал, что в них, наряду с общечеловеческими элементами, включаются исторически преходящие классовые нормы, принципы, идеалы. Совесть же, как сказано даже в популярных изданиях, например, в Энциклопедическом и Философском словарях, есть «...внутренняя убежденность в том, что является добром и злом...», «выражение способности личности осуществлять нравственный самоконтроль».

Если такой способности у личности нет, стоит ли ей вдаваться в рассуждения о столь незнакомом ей предмете, как совесть?

Но, может быть, Т. Гладкову более доступны не философские, а экономические аспекты разбираемой им работы? Если ему не удалось доказать, что Кузнецов оклеветал Карла Маркса, может быть, он привел убедительные доказательства того, что Кузнецов оклеветал советскую экономику, советскую хозяйственную систему, советский государственный аппарат? Измыслил факты? Выдумал то, что в действительности не существует?

Нет, этого Т. Гладков не говорит. Он признает, что факты почерпнуты Адамом Кузнецовым «из доброго десятка советских газет» и «оттуда же заимствованы высказывания крупных специалистов, хозяйственников, партийных и советских работников, инженеров и рабочих».

Может быть, клеветническим является утверждение Кузнецова, что производительность труда и уровень жизни народа у нас ниже, чем в развитых капиталистических странах?

Нет, и это не отрицается. Автор очерка лишь пытается оправдать наше отставание «тяжелым наследием, полученным от царской России с ее вековой отсталостью», «приходом в промышленность в восстановительный период и в годы первой пятилетки миллионов вчерашних малограмотных крестьян...» и «до сих пор ощущаемыми... последствиями последней разрушительной войны».

Оправдания несостоятельны: прошли уже все исторические сроки, когда можно было принять их. Поздно искать причины нашего отставания в пороках царизма (65 лет), в неграмотности рабочих первой пятилетки (более 50 лет) и даже в чудовищно разрушительной последней войне (почти 40 лет). Как, заметим к слову, нельзя уже ссылаться на «пережитки капитализма в сознании», когда речь идет об отрицательных явлениях в нашем обществе, в нашем быту, морали, отношениях между людьми. Поздно! Мы сами это общество создали и сами должны нести ответственность за все, что в нем происходит и что не соответствует тем идеалам, которые вдохновляли нас в 1917 году.

Итак, проблему Кузнецов ставит важнейшую, опирается на факты совершенно достоверные. Почему же статья его именуется клеветнической, и публикация ее признается основанием для уголовного преследования редакторов напечатавшего ее журнала? Потому что неверны его выводы (Кузнецов рекомендует «возврат к свободному предпринимательству»)? Так оспорьте их, опровергните, разбейте в открытой дискуссии, пользуясь данными статистики, экономики, истории. Столько у вас научных институтов, докторов наук и профессоров – неужели никому не под силу справиться с Адамом Кузнецовым, кроме Мосгорсуда и «марксиста»-любителя Т. Гладкова?

Я – не экономист и не могу принять участие в этом споре. Но я не согласна с требованиями возврата к частнокапиталистической системе. Я думаю, что следует идти не назад, а вперед, к подлинному социализму. Но для этого надо отдать себе ясный, честный отчет в том, что его у нас нет. И порукой этому слова Ленина, утверждавшего, что для победы социализма самое важное, самое главное – производительность труда. И пока мы отстаем от капиталистических стран и по уровню производительности труда, и по уровню жизни народа, пока мы не нашли социалистического способа достичь и превзойти этот уровень, – мы не имеем права говорить о победе социализма. То, что за 65 лет эти способы не найдены и не осуществлены, – это порок нашей системы, наш собственный порок. И чтобы избавиться от него (как и от других пороков), нужна прежде всего бесстрашная мысль, бесстрашная, ничем не ограниченная гласность в критике этой системы.

Пойдем дальше.

Многое из того, что в очерке объявляется «противоправными высказываниями» авторов и редакторов «Поисков», вовсе не нами придумано, а есть лишь «хорошо забытое старое». Причем не очень давнее старое, а так, периода «оттепели», «позднего Реабилитанса». Например, подыскивая соответствующую статью УК для П. Егидеса и П. Подрабинека, наш нештатный следователь ставит им в вину призыв к «введению права на оппозицию». Но ведь еще Пальмиро Тольятти в своей известной статье, опубликованной после XX съезда КПСС, писал, что оппозиция необходима правящей партии как воздух. Как воздух! И что именно расправа с оппозицией, уничтожение оппозиции положили начало чудовищным преступлениям сталинского периода и тяжелым изменениям в характере советского общества. Это писал не Рейган, не Бжезинский и даже не Солженицын. Это писал руководитель итальянской компартии, именем которого назван в нашей стране завод (оборудованный, кстати сказать, зарубежной капиталистической фирмой) и выросший вокруг него город.

Да, совершенно верно, мы призывали к введению права на оппозицию. Мы призывали к отмене цензуры (которую в свое время обещали отменить Ленин и Луначарский; этому обещанию тоже уже больше 60 лет), к широкой гласности, к праву открытой критики правительства, открытого высказывания различных – в том числе и неверных с точки зрения властей – мнений. С тем, чтобы опровергать их аргументами, а не репрессиями. Но где же здесь клевета? Где «чужой голос»?

...Вот напечатанная в «Поисках» статья М. Байтальского «Религия государства». Байтальский несколько лет назад умер – и упражнения Т. Гладкова ему уже ничем не грозят. Но и возразить он, мертвый, не может, и читатели, хоть и живые, тоже не могут, ибо никогда статьи Байтальского не читали. А я читала, помню и помню еще, что написана статья в период обсуждения проекта новой Советской Конституции. Теоретически это предполагает юридическое право каждого советского гражданина свободно критиковать любой ее пункт.

К сожалению, только теоретически.

Обвиняя мертвого М. Байтальского во множестве грехов (анархизм, антипатриотизм, антисоветская направленность и пр.), Т.Гладков не приводит ни одной цитаты. Это вообще его излюбленный творческий метод: цитата заменяется искаженным пересказом, включающим собственную трактовку, или риторическим вопросом, на который не дается ответа. Так и здесь: сообщая, что Байтальский критикует редакцию ст. 62 Конституции СССР, автор возмущенно спрашивает: «С чем он, собственно, не согласен?» – и не отвечает на этот вопрос, ограничиваясь голословными политическими обвинениями.

Так можно ли установить, с чем именно не согласен Байтальский? Для этого следовало бы привести его подлинные слова. Гладков может это сделать, но не хочет. Я – хочу, но, к сожалению, не могу. Могу только привести собственные возражения против редакции ст. 62, которую (редакцию) я тоже не считаю удачной^[3], хотя, возможно, мои возражения не совпадают с возражениями М. Байтальского.

Статья 62 Конституции СССР обязывает советского гражданина не только оберегать интересы советского государства, не только укреплять его могущество, но и укреплять его, государства, авторитет. А родина и государство – не идентичные понятая. Как и государство и общество. Как и могущество и авторитет. Естественно вменить в обязанность гражданина оберегать интересы своей родины, укреплять ее благоденствие, защищать ее неприкосновенность – если понадобится, и с оружием в руках. Но укреплять авторитет государства должно избранное народом правительство и его органы, а дело граждан, общества сулить о том, насколько они справляются с этой задачей. Известно, что правительственные органы не всегда укрепляют авторитет государства. В истории вообще и в истории нашей страны, в частности, это доказано неоднократно. Чтобы не ходить далеко, обратимся хотя бы к деятельности того ведомства, которому поручено как раз обеспечение государственной безопасности и которое в течение десятилетий возглавлялось Ягодой, Ежовым, Берией... Тот самый Михаил Байтальский, которому Т. Гладков посмертно отказывает в патриотизме, прошагал с боями солдатом всю Отечественную войну до Берлина –  в промежутке между двумя безвинными многолетними отсидками в сталинских лагерях. Так кто выполнил свой гражданский долг – Михаил Байтальский или те следователи, прокуроры, «оперы» и «кумовья», которые держали его в заключении, «укрепляя могущество и авторитет» сталинского государства?

Нельзя конституционно обязать гражданина любить и почитать власть – пусть об этом позаботится сама власть. Нельзя отсутствие оной любви или уважения рассматривать как уголовное преступление гражданина: как правило, это отсутствие – результат деятельности тех, кто доверия народа не оправдал.

В свете приведенных выше и многих других фактов нельзя не отнестись иронически к экскурсам Т. Гладкова в область исторической науки. Они не более успешны, чем его занятия марксистской философией.

В «Поисках» была напечатана статья П. Юлина, в которой речь шла о фальсификации истории, о замалчивании и искажении нашей исторической наукой ряда событий прошлого. П. Юлин назвал это «убиением исторической памяти», способствующим воспитанию тупых и послушных обывателей.

За напечатание этой статьи редакции «Поисков» предъявлено обвинение в «преднамеренной клевете» (та же статья 190-1).

Такое обвинение есть продолжение той же фальсификации, того же стремления стереть историческую память. Процесс искажения истории происходил на глазах моего поколения, и мы были в него вовлечены. Но мы уходим из жизни, а последующие поколения уже знают только историю искаженную. Мы помним, как мы учились по сталинскому «Краткому курсу», как изучали благоговейно бериевский труд «Из истории большевистских организаций Закавказья», как исчезали внезапно из литературы имена политических деятелей и целых народов, а с географических карт – контуры целых республик. Но откуда же это знать молодым? Пример сравнительно недавний: в стенограммах XX съезда КПСС отсутствует доклад Н. С. Хрущева о культе личности Сталина. Спросите любого сорокалетнего человека: что он знает об этом докладе, сыгравшем, несмотря на все его недостатки, большую историческую роль? Подавляющее большинство не знает ровно ничего.

Это стирание прошлого из памяти последующих поколений и есть убиение исторической памяти. И оно продолжается: сегодня человек возносится на пьедестал, его имя у всех на устах, каждое его решение и слово объявляется откровением. Завтра он умирает или сходит со сцены – и его вычеркивают из памяти. Ни при жизни, ни после смерти его деятельность, – а она так или иначе влияет на жизнь народа, – недоступна ни критике, ни анализу.

Пытаясь объявить клеветой тезис об убиении исторической памяти, наш обвинитель хватается за школьный учебник и чуть ли не по пальцам перечисляет его содержание – от восстания Пугачева до Великой Отечественной войны: вот как хорошо знаем и помним мы нашу историю.

Да, учебник, конечно, надо знать. Но не только знать, а и понимать. Учебники тоже пишут люди и они тоже подвержены влияниям. Поэтому иные учебники есть средство познания истории, а иные – орудие ее фальсификации. Чтобы в этом убедиться, достаточно сравнить несколько изданий одного и того же учебника и посмотреть, что, как и почему кардинально меняется и переосмысляется в последующих изданиях. Школьнику 4-го класса это, конечно, не под силу. Но мы-то взрослые люди. Еще, наверное, не вышли на пенсию все учителя, которым приходилось вчера объяснять детям, что Шамиль был вождем национально-освободительного движения, а сегодня, пряча глаза от учеников, объявлять его английским и турецким шпионом. Что это, как не воспитание тупых и послушных обывателей? И из учащихся и из учащих, обязанных мгновенно менять свою точку зрения на исторический факт. Под угрозой увольнения или еще более страшной кары.

Память моего поколения хранит множество примеров фальсификации истории. И внезапная «переоценка» Ивана Грозного, в одночасье, по велению Сталина превратившегося из кровавого тирана (каким его считал даже монархист Карамзин) в «защитника русского народа». И мгновенное (совсем как в Министерстве Правды Оруэлла) забвение характеристики Российской империи как «тюрьмы народов» и объявление всех ее колониальных завоеваний «добровольным присоединением» к ней завоеванных народов. И изъятие из Музея революции портретов народовольцев и многое другое.

Чем ближе к современности, тем чаще в исторических трудах искажения, пробелы, лакуны. В истории советского общества их, как ни странно, вероятно, больше, чем в истории прошлых веков. Здесь существуют свои «опасные зоны», которые историки предпочитают обходить. А умолчание в исторической науке – та же фальсификация. История – не парадный рапорт и не сияющий иконостас. Писать, например, историю 30-х годов как историю побед и достижений, умалчивая при этом о голоде на Украине и массовой гибели крестьянства, о провокационном убийстве Кирова и последовавшем за ним тотальном сталинском терроре, – значит извращать историю.

Но этого нам помнить, видимо, не полагается. Это – непроизносимо. Об этом в школах не учат, книги не издаются, в учебниках не пишется, в словарях не упоминается. А если некоторые фамилии и произносятся, то так, что молодые читатели и не узнают никогда, почему, где и как погибли, к примеру, академик Николай Вавилов, поэты и писатели Мандельштам, Клюев, Бабель, Иван Катаев... И еще – имя им легион.

Разве это не убиение исторической памяти?^[4]

История не терпит пустот. Рано или поздно потомки докапываются до истины и недобрым словом поминают ее гробовщиков. Надо ли ждать далекого будущего? Является ли признаком любви к родине «патриотическая» ложь, перекраивание прошлого по сегодняшней политической моде, замалчивание и замазывание грехов и преступлений деятелей этого прошлого? Современникам необходима правда о прошлом, как и правда о настоящем. И есть средство против убиения исторической памяти, против фальсификации истории. Это средство – открытость, гласность исторических исследований, полная доступность исторических документов, свобода научных исследований и дискуссий при независимости ученых от заранее заданных, предписанных тенденций.

Этого и добивались мы в «Поисках».

Руководствуясь пониманием исторического процесса сквозь призму уголовного кодекса, автор очерка выступает и в защиту истории России от философа-социолога Г. Померанца, напечатавшего в журнале «Поиски» несколько эссе из своего цикла «Сны земли». Редакция журнала обвиняется в том, что она напечатала произведение, «соединяющее воедино навет на историю русского народа и попытку бросить комок грязи на нынешний общественно-политический строй».

Доказательство «навета» следующее: говоря об истории России, Померанц назвал ее «страной рабов».

Не предполагаю у Т. Гладкова такой уж безграмотности, чтобы он не знал: авторство этого определения, ставшего ходовым в XIX веке, принадлежит не Григорию Соломоновичу Померанцу (который вовсе не выдает его за свое), а Михаилу Юрьевичу Лермонтову. Именно великий русский поэт более чем 140 лет назад написал свое знаменитое стихотворение, которое когда-то учили в школах (теперь, может быть, уж не учат, не знаю):

Прощай, немытая Россия,

Страна рабов, страна господ,

И вы, мундиры голубые,

И ты, послушный им народ. 

Быть может, за хребтом Кавказа

Укроюсь от твоих пашей,

От их всевидящего глаза,

От их всеслышащих ушей.

Голубых мундиров нынче, правда, не носят, а литературоведы особого типа вообще ходят в штатском. Было бы вполне последовательно, если бы данный штатский литературовед поднял вопрос о привлечении к уголовной ответственности, наряду с редакторами «Поисков», и редактора-издателя «Русской старины» М. И. Семевского, впервые напечатавшего это стихотворение Лермонтова в 1887 году. А в качестве соответчиков – и самого М. Ю. Лермонтова, и Н. Г. Чернышевского, написавшего: «Жалкая нация, нация рабов, снизу доверху – все рабы». А заодно уж и В. И. Ленина, поддержавшего Чернышевского в своей статье «О национальной гордости великороссов», где сказано: «Никто не повинен в том, если он родился рабом, но раб, который не только чуждается стремлений к свободе своей, но оправдывает и прикрашивает свое рабство (например, называет удушение Польши, Украины и т. д. «защитой отечества» великороссов), такой раб есть вызывающий законное чувство негодования, презрения и омерзения холуй и хам».

Все перечисленные выше «подозрительные личности» давно умерли, поэтому следователю Мосгорпрокуратуры Ю. Бурцеву, литературоведу Т. Гладкову и соответствующим судьям было бы нетрудно с ними справиться. Материала же для посмертного осуждения их по ст. 190-1 за «клевету» на историю России набралось бы никак не меньше, чем для осуждения редакторов «Поисков».

Но есть еще вторая часть обвинения: «попытка бросить комок грязи на нынешний общественно-политический строй». А это как доказывается? Без особого расходования умственных сил. Намек на то, что «власть кнута» распространялась на все послепетровское время, следовательно, и на наши дни (?) (подчеркнуто мной – Р. Л.) уже не предмет научной дискуссии, а предмет судебного разбирательства по соответствующей статье УК.

Ну почему же? Это и предмет исторической, и предмет юридической дискуссии. О том, сколько лет в России продолжалась «власть кнута» (и рабство народа), идут дискуссии, не прекращающиеся со времен Радищева и декабристов. Что же до «предмета судебного разбирательства», то и на этот раз автор солгал. В тексте Померанца отсутствует приводимое Гладковым выражение «все послепетровское время», там сказано: «и до, и после Петра». А после Петра прошло более 250 лет. Следовательно, вывод, что «власть кнута» распространилась и «на наши дни», принадлежит Т. Гладкову, а не Померанцу, и вменить ее редакции «Поисков» юридически невозможно. Хотя фактически, как видим, нетрудно.

Ну, а, допустим, был намек? В Уголовном кодексе есть статья, запрещающая намеки? Нет такой статьи. Да и как можно доказать, на что именно намекает автор? Это ведь литература – может наш цензор-доброволец понять, что такое литература?

Даже иные царские чиновники это понимали: в некоторых цензурных уставах прошлого века запрещалось толковать в отрицательном для автора смысле то, что недоказуемо. До тех пор, пока существует цензура, будут существовать и намеки, и «неконтролируемый подтекст», и эзопов язык. А не было бы их – не существовало бы в русской литературе ни Салтыкова-Щедрина, ни Ал. К. Толстого, ни Михаила Булгакова...

Система доказательств в очерке о «Поисках» вся построена на передергиваниях. Пересказываются не поддающиеся проверке цитаты, вылавливаются «намеки и полунамеки», выдаваемые за «прямые клеветнические измышления». Одно из таких передергиваний касается непосредственно меня.

В № 4 «Поисков» напечатана стенограмма дискуссии на тему «Классика и мы», состоявшейся в Центральном доме литераторов в 1977 году. Стенограмма сопровождалась комментарием. Характеризуя этот комментарий как пример крамольных «намеков, полунамеков и многозначительных аналогий (помимо прямых клеветнических измышлений)», Т. Гладков пишет: «...комментируя дискуссию, один из редакторов делает безапелляционный вывод: проведение дискуссии на такую тему несомненно свидетельствует об официальной поддержке властями антисемитизма в СССР».

«Один из редакторов» – это я, Раиса Лерт. Это я прокомментировала в журнале «Поиски» «неизвестно кем сделанную, весьма небрежную» стенограмму (оговорив, кстати, ее несовершенство). Это я – подписав комментарий своим именем и фамилией – открыто, без всяких «намеков и полунамеков», обвинила в антисемитизме и сталинизме Палиевского, Кожинова, Куняева, в попустительстве им – Феликса Кузнецова, в уклончивости и трусости – Евтушенко, Борщаговского, Эфроса. А то, что именно Палиевский, Феликс Кузнецов, Кожинов и Куняев пользуются официальной поддержкой, – ни для кого не секрет. Опровергните, если можете! Опубликуйте – в ответ на несовершенную стенограмму неизвестного слушателя – свою совершенную, сделанную официальными стенографистками Союза советских писателей. А рядом с ней – мой комментарий и полемизирующий с ним свой собственный. Пусть читатель судит, кто прав.

«Слабо!» – как говорят дети. Стенограмма литературной дискуссии, очевидно, представляет собой государственную тайну, и упоминание о ней приравнивается к сотрудничеству с иностранными разведками. Потому что сразу после проведения дискуссии стенограмму эту спрятали в некий секретный сейф – и так она с тех пор и не публиковалась.

А мы вот опубликовали. Не иначе как по заданию ЦРУ.

Уму непостижимо, где отыскал у меня Т. Гладков вывод, что «проведение дискуссии на такую тему (подчеркнуто мной – Р. Л.) несомненно свидетельствует... об официальной поддержке властями антисемитизма в СССР». Такого текста – независимо от того, что думаю я об антисемитизме в СССР, – в моем комментарии нет. Тема дискуссии («Классика и мы») ни о чем подобном не свидетельствует. Это не мой вывод, это вывод Т. Гладкова, бессознательно иллюстрирующего мудрость народной поговорки насчет горящей на воре шапки. Я, наоборот, утверждала, что тема дискуссии представляла собой только ширму, прикрытие, камуфляж для разнуздавшихся шовинистов (в том числе и антисемитов). И об открытом официальном антисемитизме в СССР у меня не сказано ни слова. Ибо он, хотя реально существующий, всем известный, но – скрытый.

...Перейдем к следующему обвинению.

Приводится вырванная из контекста статьи Егидеса и Абрамкина цитата: «Всякому массовому движению предшествует период теоретической, идеологической подготовки. В этом, по сути, и заключается смысл самиздатской литературы, в том числе и «Поисков»».

На основании этой цитаты, утверждает наш критик, «деятельность Егидеса и Абрамкина может быть квалифицирована четким юридическим термином подстрекательство».

Подстрекательство – к чему? К восстанию, террору, насильственному захвату власти?

Обнаружить подобные призывы на страницах «Поисков» не удалось. Если и были на этих страницах какие-либо призывы, то только к самостоятельному мышлению, которое действительно является предпосылкой всякого движения. И мне и посейчас невдомек, что самое слово «движение» уже является юридически предосудительным.

Учиняя строгий заочный допрос Абрамкину и Егидесу, Т. Гладков риторически вопрошает: если по вашему мнению ваши статьи и материалы не противоречат Уголовному кодексу и Советской конституции, то на какое «массовое движение» вы рассчитывали, под каким знаменем вы его мыслили?

Но ответить некому. Один из авторов в лагере, другой – за границей. В следственных и судебных протоколах ответов тоже не найдешь: там меньше всего интересовались содержанием журнала, а больше тем, кто его печатал и кому передавал. И Гладков придумывает несуществующие ответы Абрамкина и Егидеса, а затем риторически возмущается ими. Как же можно квалифицировать эти выдуманные Т. Гладковым (точнее, теми, кто заказал ему статью) тексты «четким юридическим термином» для обвинения Абрамкина и Егидеса?

Нет, с юрисдикцией Т. Гладков явно так же не в ладу, как с историей и философией. Видимо, он просто не может представить себе массовое движение, идущее не сверху, а снизу. А ведь можно бы, при некоторой доле воображения, представить себе, например, движение за отмену цензуры, от которой стонет вся творческая интеллигенция. Или – за отмену всех и всяческих привилегий. Или – за выдвижение нескольких кандидатов на одно депутатское место. Пока возможностей таких движений нет, но почему бы не готовить к ним умы? Какая опасность в этом движении мысли? А если эту опасность кто-то в чем-то видит, почему бы ее прямо не назвать? Лично я не вижу, например, опасности реставрации капитализма даже в реформе Уголовного кодекса с изъятием из нее статьи 190-1 как не соответствующей принципам социалистического законодательства.

...«Поиски» не организовывали заговоров – они добивались свободы мысли. И если такая свобода считается государственным преступлением, это – моральный и политический дефект государства. Страх мысли не украшает государственную власть.

...Замечания о литературном разделе «Поисков» сами по себе интереса не представляют. Но то, о чем автор умалчивает, и то, как интерпретирует он те или иные произведения, показательно. Не для характеристики литературной части нашего журнала, а для положения подцензурной литературы в стране.

В № 1 «Поисков» была напечатана глава из романа Фазиля Искандера «Сандро из Чегема». Роман лет десять назад публиковался в «Новом мире», но глава «Пир Валтасара» (как и еще добрая половина книги) в журнале исчезла. Советскому читателю роман в неизуродованном виде до сих пор не известен, но недавно он без сокращений вышел на Западе. Глава же «Пир Валтасара», в которой со свойственной Искандеру сочностью изображается застолье Сталина, пирующего со своим Малютой и прочими, в первый и единственный раз (если не считать отдельных самиздатских экземпляров) опубликована в СССР именно «Поисками». Я считаю это нашей заслугой.

Обо всем этом автор очерка «Куда заводят «Поиски»» молчит – как воды в рот набрал. Упрекая нас в том, что мы опубликовали главу из романа Фазиля Искандера без согласия автора, он даже названия этой главы не приводит. Почему он не заступался за права автора, когда его роман уродовали в почтенном многотиражном журнале, уже обезглавленном снятием Александра Твардовского? Почему он ни полсловечка не говорит о содержании опубликованной нами неподцензурной главы?

Пусть будущий историк литературы ответит себе на эти вопросы сам.

Оставим без внимания замечания о безвестных авторах «Поисков»: в конце концов, кому что нравится. Мне самой далеко не все, напечатанное в нашем журнале, представляется настоящей литературой. К сожалению, это же можно сказать и о большей части того, что печатается в подцензурных изданиях и в эмигрантской прессе.

Обратимся к тому, что наш критик считает заслуживающим уголовного преследования.

Здесь он прежде всего отмечает произведения Г. Владимова и В. Войновича. В «Поисках» действительно были напечатаны повесть (или отрывок из повести?) Владимова «Генерал и его армия» и рассказ Войновича «Персональное дело».

Я не намерена полемизировать с литературными оценками Т. Гладкова: это не интересно ни мне, ни читателю, ни даже самому Гладкову – ему бы подтянуть эти произведения к статье 190-1. Делается это старым, добрым, испытанным методом: «каждому умному по ярлыку навешено было однажды». «Повесть Владимова», –  гласит один ярлык, – «вполне осознанная, заведомая клевета»; «в рассказе Войновича», – утверждает другой ярлык, – «трудно разобрать чего больше: невежества, патологической злобы или злонамеренной клеветы».

Попробуем все же разобраться, у кого чего больше.

В пересказе Т. Гладкова сюжет повести Г. Владимова таков: майор военной контрразведки «Смерш» вербует в «стукачи» шофера командарма, поручая ему, шоферу, следить, чтобы генерал не перебежал к фашистам. И вот этот-то сюжет, самый сюжет и объявляется клеветой. Не было такого! Никогда не было! Никогда наши органы не вербовали «стукачей» для слежки за своими начальниками! И даже слова такого «стукач» у нас не знают.

Так, что ли?

А ведь что может быть правдивее, реалистичнее, точнее описанной ситуации? Да простит меня очень уважаемый мной Георгий Николаевич Владимов, но его недруги, желая придраться, уже скорее могли бы упрекнуть его в излишней фактографичности, ну, например, в чересчур скрупулезном следовании действительности, или, предположим, в недостатке фантазии («Процесс» Ф. Кафки или «Мастер и Маргарита» М. Булгакова и впрямь фантастичнее). Но во лжи, в клевете?! Да вспомним же хотя бы тысячи командиров Красной армии, сидевших в лагерях, расстрелянных по инспирированным доносам, посмертно реабилитированных. Вспомним осуждение и расстрел накануне войны маршалов и командармов Блюхера, Примакова, Якира, Эйдемана, Путну, Тухачевского! Известно, ведь, какую роль в этом сыграли доносы и провокации, инспирированные не только на низшем, но и на высшем уровне.

Образу контрразведчика Светлоокова противопоставляется «правильный» контрразведчик Михеев из романа В. Богомолова «В августе сорок четвертого». Прием вообще недопустимый: так можно обвинить, скажем, А. Куприна в том, что он в «Поединке» оклеветал русское офицерство, а вот Лев Толстой, наоборот, показал прекрасного русского офицера Тушина. Видимо, советские контрразведчики, как и русские офицеры, бывали разными. Да и в романе Богомолова есть не только героический Михеев, но и вполне отчетливые Светлооковы. И есть еще роман Василя Быкова «Мертвым не больно», где «смершевец», во всех подозревавший шпионов и трусов, попав сам в плен, готов лизать сапоги гитлеровцам. Впрочем, перечислять романы ни к чему: правдивость литературного произведения проверяется не другим произведением, а – жизнью.

В «Персональном деле» Войновича коммунист-учитель Шевчук, узнав о нападении фашистской Германии, непроизвольно воскликнул: «Вот тебе, бабушка, и Юрьев день!» Понять его можно: за неделю до начала войны ТАСС опубликовал официальное сообщение, опровергавшее «слухи» о концентрации немецко-фашистских войск на наших границах. Тем не менее, Шевчука «прорабатывают» на бюро райкома так, что доводят его до инфаркта и смерти. Два других персональных дела, разбиравшихся на том же заседании бюро, кончаются для ответчиков благополучно: повинные только в уголовных деяниях, они отделываются выговорами.

Ни невежества, ни клеветы, ни злобы (да еще «патологической») не вижу. Сатиру – вижу. И тема сатирического воплощения заслуживает. За 40 лет работы в советской печати я побывала, можете мне поверить, на многих партийных собраниях и заседаниях партбюро... И, вспоминая особенно 30-е и 40-е годы (о которых и пишет Войнович), я невольно перебираю в памяти те «персональные дела», в результате которых честные, чистые люди гибли от инфарктов, стрелялись, вешались, сходили с ума. Могу, например, вспомнить, как исключили из партии человека за то, что он, по долголетней привычке, прибавил к фамилии «Троцкий» слово «товарищ». Или за то, что, говоря в период договора с Германией о немецких фашистах, назвал их «нашими злейшими друзьями». За недооценку драматургии Сурова. За поддержку «менделизма-морганизма», то бишь теперь всеми признанной научной генетики. За отказ признать «врагом народа» мужа. Или жену. Или отца и мать. Да мало ли еще за что... В то же время я могу припомнить не так уж мало случаев (и отраженных, и не отраженных в газетных фельетонах), когда уголовные преступники отделывались выговорами и продолжали свою служебную и партийную карьеру. Не говоря уже о тех, кто по своему высокому положению в фельетоны не попадал.

Войновичу и нашей редакции ставится в вину издевательский тон? Так сатира и должна издеваться над злом. Печатание таких произведений не вызывает любви и уважения к тем, кто занят слежкой за невинными людьми и инквизиционными допросами? Да, конечно: именно против них направлено негодование авторов, написавших правду, и редакторов, эту правду напечатавших. Удивительно ли, что они узнают себя в этих сатирических произведениях и мстят их авторам – благо у них в руках и власть, и пресса.

...В № 6 «Поисков» напечатан тюремный дневник украинского литератора Гелия Снегирева. Тут уж не художественное произведение, тут документ. Страшный человеческий документ!

В очерке «Куда заводят «Поиски»» сказано следующее:

«Через несколько недель после ареста обнаружилось, что Снегирев неизлечимо болен. Учитывая его тяжелое физическое состояние, а также письменное заявление (оно было опубликовано «Радяньской Украиной» и перепечатано «Литературной газетой»), следственные органы пришли к выводу, что Снегирев не представляет общественной опасности. Он был освобожден из-под стражи, а возбужденное против него уголовное дело было прекращено».

Дальше рассказывается, что Снегирева поместили в больницу, операцию ему сделал известный хирург, но спасти его не удалось. Снегирев скончался в больнице, и заключение патологоанатомической экспертизы гласило: рак предстательной железы с метастазами во все части тела.

Все это напечатано и в «Поисках». Какие же основания обвинять редакцию в «провокационных действиях»?

Печатая дневник Снегирева, редакция, заметим к слову, никого не винила в его смерти. В своем очень кратком комментарии мы так и писали: никто его не пытал, кроме рака. И все-таки напечатание дневника Снегирева трактуется как «клевета», как уголовное преступление. Почему?

Да потому, что из простого сличения дневника Снегирева с его же «покаянным» письмом явственно следует: пока этот умиравший в муках человек не подписал покаяния, ни о какой больнице, ни о какой операции, даже ни о каком кардинальном облегчении его страданий и речи не шло. Поэтому напечатание дневника Снегирева есть реальное обвинение, предъявленное нами тем, кто, пользуясь физическими мучениями Снегирева, вынудил у него раскаяние (за которое он, судя по дневнику, сам себя презирал).

Заключенный (даже еще не осужденный, с недоказанной виновностью), не вынеся мук страшной боли, подписывает покаяние. И только после этого его признают уже не представляющим общественной опасности. А разве раньше он эту опасность представлял? Да, Снегирев был противником советского строя, антикоммунистом, антисоветчиком. Но он не организовывал заговоры, не готовил террористические акты, не собирал и не передавал шпионские сведения. Он не хотел жить в нашей стране и отказался от советского гражданства. Ну и что же? Отнюдь не будучи его политическим единомышленником, я не понимаю, как можно отказ от гражданства трактовать как уголовное преступление. Кстати, ни антисоветчиком, ни антикоммунистом Снегирев не родился – он был членом КПСС. Чем вынуждать у него на краю могилы неискреннее покаяние, не лучше ли было бы задуматься о причинах такой метаморфозы?

Да, у редакторов «Поисков» и редактора книжки «С чужого голоса» резко расходятся представления о нравственности. Т. Гладков считает безнравственным опубликование нами дневника Снегирева без разрешения его родных (хотя мы получили этот горький документ не от них). Мы же считали (я и сейчас считаю) безнравственным использование физических мук лишенного свободы человека, чтобы получить от него выгодный соответствующим органам документ. И поэтому ответственность за добавочные физические и душевные муки умирающего лежит, конечно, на этих органах, в распоряжении которых находился Снегирев перед смертью.

...В одном из номеров «Поисков» (не помню, в каком) был опубликован некий, ранее не публиковавшийся документ более чем шестидесятилетней давности: письмо, отправленное в 1918 году членами партии меньшевиков из Таганской тюрьмы, куда они был заключены за поддержку мятежа левых эсеров. История этого мятежа хорошо известна; документ, напечатанный в «Поисках», всего только еще один штрих в истории политической борьбы тех давних лет. В редакции нашей были споры насчет того, представляет ли сейчас этот документ интерес вообще и для нашего журнала в частности. Высказывалось мнение, что публикация таких давних документов – задача скорее такого альманаха, как «Память», выполняющего некоторым образом функцию старого «Былого».

Но независимо от того, кто из нас был прав, независимо от характера опубликованного вместе с письмом комментария, я прошу вдумчивого будущего читателя кое-что сравнить. Сравнить, скажем, репрессии, которым подверглись в 1918 году левые эсеры, выступившие против советской власти с оружием в руках, и те, которые были применены в 1980 году – к членам редакции «Поисков», напечатавших об этом событии документ шестидесятилетней давности.

Как пишет сам Т. Гладков, после подавления левоэсеровского мятежа лидера партии левых эсеров Марию Спиридонову – главную вдохновительницу восстания – осудили на три года домашнего ареста. А через год всех левых эсеров (и Марию Спиридонову в их числе) амнистировали^[5]. Поддержавшие их меньшевики были освобождены из тюрьмы через несколько месяцев. Все это происходило в обстановке чрезвычайной опасности для страны.

А через 60 лет, во вполне мирной обстановке, в 1980 году, напечатание на машинке письма этих давно умерших меньшевиков об этом давно исчерпанном политическом конфликте явилось одним из пунктов обвинения члена нашей редакции Валерия Абрамкина. Молодой инженер-химик, сын рабочего, получивший образование при советской власти, отбыл трехлетний срок заключения полностью. Да не в собственной квартире, а в уголовном лагере. И по истечении этого срока не был выпущен на свободу, а в результате ложного доноса «наседки» получил новый трехлетний срок уже в лагере строгого режима.

И вот это-то и есть движение от классового общества к бесклассовому? От вынужденной жестокости гражданской войны – к  гуманному социалистическому правосудию?

Характер комментария Абрамкина к опубликованному «Поисками» документу не имеет ровно никакого значения. Когда Т. Гладков с пафосом восклицает: «Разве не правильно поступил Московский городской суд, расценив подобные писания В. Абрамкина не как «борьбу за права человека», а как «антисоветскую клевету»?», – то на это следует ответить: Московский городской суд вообще не имел права рассматривать этот вопрос. Это – дело не судей, а истории и историков. Ошибки можно опровергать, против них можно возражать, но прежде всего их следует доказать. И не в уголовном суде, а в научном споре. Заключать же человека в тюрьму или лагерь за то или иное толкование исторического документа – вот это и есть нарушение законности, нарушение прав человека.

Перейдем к тому, что названо в книжке «С чужого голоса» «самыми позорными страницами «Поисков»» – к освещению трагического события 8 января 1977 года.

В этот день в вагоне московского метро на Арбатско-Покровской линии произошел взрыв самодельного снаряда, унесший жизни семи человек; еще 44, в том числе дети, были ранены. Как сообщила советская печать, преступники готовили и другой взрыв – в зале ожидания Курского вокзала, но его, к счастью, удалось предотвратить. Через какое-то время появилось сообщение, что преступники найдены, арестованы, ведется следствие. Спустя длительное время (кажется, через два года), из газет и радиопередач стало известно: следствие закончено, суд состоялся, виновные сознались и, ввиду тяжести преступления, приговорены к расстрелу. Приговор приведен в исполнение.

Ни у кого, конечно, и в мыслях не было оправдывать убийц. Но – кто убийцы? Почему решились они на столь страшное злодеяние? Ясных ответов на эти вопросы не было, и это смущало людей, вызывало сомнение. Не только у «диссидентов» – у обычных читателей газет и слушателей радио. Странным показалось, что из трех казненных назван только один: как можно присудить к смерти анонимных преступников (для миллионов советских людей они так и остались анонимными)? Странным был закрытый (а вовсе не открытый) характер судебного процесса: ведь дело взволновало все население Москвы. Ничего не было известно ни о мотивах преступления, ни о доказательствах вины – вообще о судебной процедуре.

Сколько мне помнится (опять же никаких документов я не имею), именно стремлением к ясности дела, стремлением добиться справедливого расследования и было вызвано письмо академика А. Д. Сахарова Л. И. Брежневу с просьбой сделать суд как можно более открытым и гласным. Впоследствии это письмо – в СССР не опубликованное – трактовалось в нашей печати как выступление «отщепенца Сахарова» в защиту убийц. Неправда! Сахаров никого не обвинял и не защищал: он только требовал тщательности расследования и гласности суда, справедливо считая, что в деле, где речь идет о жизни и смерти, не должно быть недоговоренности и секретности. Я присутствовала при чтении Сахаровым вслух своего письма и прекрасно это помню.

Примерно в таком же духе выступили и «Поиски». Не было на наших страницах никакой истерики и никакого категорического оправдания или обвинения кого бы то ни было. Что было – так это высказанное мнение о недоказанности обвинения. Именно это высказывали (только в частных разговорах) многие люди, ибо рядовым читателям и слушателям никаких доказательств и не предъявлялось. Это мы и отмечали, указывая, что сомнения и недоумения вызваны именно закрытостью, секретностью судебной процедуры.

Вполне допускаю и такую реакцию на это мое заявление: ага, вы не верите советскому суду? Значит, вы антисоветчики, значит, вас волнует не гибель советских людей и страдания их детей, а заслуженная кара их убийц.

Да неправда все это, бессовестная демагогия! Никакой любви к людям, никакого патриотизма нет в том, чтобы верить всякому официальному учреждению на слово. Особенно нельзя верить на слово в судебных делах, где необходима строгая юридическая доказательность.

Казалось бы, сравнительно недавно наше общество получило тяжелый урок, познав, к чему приводит слепая вера. Казалось бы, два слова «реабилитирован посмертно», зазвучавшие в наших ушах в конце 50-х – начале 60-х годов, должны были заставить нас с сугубой осторожностью относиться именно к работе юридических и карательных органов. Но прошли годы и десятилетия, слова эти забылись, стерлись, вычеркнуты из памяти, и в обиход снова, как эталон гражданской добродетели, вместо способности размышлять входит слепое доверие.

Что же на самом деле?

На предыдущих страницах я привела, думается, достаточно примеров беззастенчивых вымыслов, явных передержек, тупой безграмотности и прямой лжи, содержащихся в очерке «Куда заводят «Поиски».

Дело, конечно, не в авторе этого очерка: он всего лишь в меру своих способностей выполнял задание, и его фамилия, если и присутствует здесь, то лишь для удобства изложения. Видимо, кем-то повыше, чем Гладков, по соображениям, которых я не знаю, но о которых могу догадываться, редакцию «Поисков» решено было изобразить не свободно мыслящими соотечественниками, а рупорами «чужих голосов», инспирированными из-за рубежа. Это касается не только редакции «Поисков». В книжке «С чужого голоса», составной частью которой является очерк о нашем журнале (как и в ряде изданных за последнее время произведений небезызвестного Н. Яковлева и других), всякое инакомыслие, всякое разногласие с властями объявляется идеологической диверсией, совершенной по указке и на потребу иностранных спецслужб.

Это, повторяю, ложь.

Факты действительной жизни, события тридцати последних лет нашей истории – политической, экономической, социальной, духовной – свидетельствуют об обратном. Они дают множество доказательств того, что существующая в нашем обществе оппозиция выросла именно на отечественной почве. Собственно, ее даже трудно назвать оппозицией – настолько она организационно не оформлена и идейно разнородна. Скорее это именно инакомыслие, точнее – разномыслие, которое было бы естественно для здорового общества: трудно, ведь, представить себе, что миллионы людей могут обо всем судить одинаково. Но у нас различные течения мысли, задавленные сталинским режимом, стали чуть проявляться лишь после XX съезда КПСС. Потрясение, испытанное нашим обществом в 50-х–60-х годах, когда ему открылась лишь небольшая часть изнанки сталинской системы, не могло не привести к идейному кризису. Печальная и страшная действительность, открывшаяся за лозунгами, которым люди верили, неотвратимо компрометировала эти лозунги. Она заставляла мыслящую часть общества – особенно молодежь – отбрасывать набор идеологических штампов и искать собственных ответов на проклятые вопросы. В этих поисках (без кавычек и с маленькой буквы) были свои издержки и свои обретения. В издержках можно числить свойственный молодежи максимализм – отказ от всего, чему ее до сих пор учили (надо признать, учили плохо и недобросовестно), включая мировоззрение, которое молодые не вырабатывали, а получали готовым и упрощенным. Обретения же могли быть большими: уменье самостоятельно мыслить, критически осознавать историю и современность, без страха и оглядки браться за решение важнейших для народа и страны экономических, социальных и духовных проблем.

Могли бы... Но для этого как раз и требовались бесстрашие мысли, открытость информации, доступные всем поиски оптимальных решений. Требовался диалог между различными течениями общественной мысли, которого не было у нас с 20‑х годов и который был насущно необходим на переломе, наступившем в 50‑х.

Вместо этого самое понятие диалога внутри страны очень скоро стало рассматриваться как преступление. Сначала послышались окрики, а затем наступил период нового «завинчивания гаек», ресталинизации, воскрешения репрессивной политики. Споры, дискуссии, возражения, – все это прекратилось. Изо всех диалогов остался один – следователя с подследственным. Органы слежки и расправы, очнувшись от непродолжительного испуга, испытанного ими после XX съезда, возвращались «на круги своя» без особых потерь: им вновь поручались идеологический контроль над соотечественниками и расправа с неугодными.

Но мысль не хотела и уже не могла возвращаться к оцепенению сталинских времен.

Вот откуда произошли идейные разногласия в нашей стране, а вовсе не из тайных кабинетов ЦРУ. Да, конечно, ЦРУ, как всякая охранка, способно на все: это особенно заметно сейчас, на пороге страшной для человечества перспективы атомного уничтожения. Но попытки искать в этой тлеющей атомным пожаром обстановке «внутренних врагов» и «иностранных агентов» как раз и есть излюбленный метод всех спецслужб, всех охранок. Ведь и в США объявляют инспирированными из-за границы все антикапиталистические и антивоенные выступления и при любой массовой демонстрации ищут «руку Москвы».

Нет, так не бывает в живой действительности, в живой жизни народов. Как бы далеко ни тянулись «чужие руки» и «чужие голоса», общественное сознание питается соками отечественной реальности. Идеи можно, конечно, и экспортировать и импортировать, но приживаются и дают ростки они только там, где этому способствует состояние общества и его духовный климат. И корни антикапиталистических движений на Западе надо искать в природе капитализма. А корни диссидентства, идейного противостояния властям в СССР надо искать у нас дома – в нашем режиме, нашем общественном укладе, наших общественных отношениях, которые десятилетиями не подвергались ни открытой критике, ни объективному анализу.

Попытки такого анализа начались было в конце 50-х – начале 60-х годов – сначала в подцензурной прессе (вспомним «Новый мир» Твардовского), потом, когда это стало невозможным, в Самиздате, в ряде неподцензурных изданий (в том числе и в нашем журнале). Эти попытки анализа не были опровергнуты (хотя среди них вероятно, были и неудачные) – они были подавлены репрессивным путем. Без затраты аргументов. Сила есть – ума не надо.

Такова была и судьба «Поисков».

Мы – небольшая группа людей, задумавших «Поиски взаимопонимания» (так сначала предполагалось назвать наш журнал), не только не были подпольной группой, но, наоборот, хотели вывести общественную мысль из подполья. Хотели представить обозрению советских граждан (в том числе и официоза, где мы предполагали наличие некоторого количества мыслящих, а не только приказывающих и запрещающих людей) тот пестрый конгломерат суждений, мыслей, взглядов, предположений и предложений, из которых действительно, а не в представлении сотрудников секретного ведомства, состояла духовная жизнь наших сограждан. При этом, как и Герцен (прошу прощения за такое сопоставление: не страдая манией величия, я понимаю разницу масштабов), мы «открывали все двери, вызывали на все споры». Мы тоже сплошь и рядом не соглашались с нашими авторами (и даже друг с другом), но старались избежать роли цензоров, осточертевших нам, вероятно, не меньше, чем Герцену.

Мы хотели дать выход свободной мысли. Мы знали, что и эта мысль будет блуждать, плутать и ошибаться. Но и ее заблуждения, и ее озарения являлись результатом работы собственного разума, а не чьих-либо инструкций. У нас не было ни инструкторов, ни цензоров. Мы писали то, что думали.

Полезно ли для общества, для народа, для страны, когда ее граждане без страха и оглядки говорят и пишут то, что думают? Я полагаю – необходимо. Кто и когда, какой Маркс или Ленин, какая программа утверждали, что к коммунизму можно прийти, находясь во власти чиновников, контролирующих не только каждое действие, но и каждую мысль граждан?

Утверждение, что всякий, кто выступает с критикой правительства, с критикой существующей системы, действует по заданию и в интересах иностранных спецслужб, – такое утверждение есть сознательная ложь. Ее не делают правдоподобной и ссылки на то, что конфронтирующие с СССР государства используют критику инакомыслящих.

Да, наверное, используют. Так всегда было и есть в любых межгосударственных отношениях, и так, вероятно, и будет, пока существуют государства. Может ли это служить основанием для того, чтобы не говорить правду своему народу под предлогом того, что ее услышат за рубежом?

Способ компрометировать оппозицию обвинением ее в содействии иностранным державам, искать врагов внутренних, когда грозят опасности внешние, – этот способ стар почти как мир.

Английская «Интеллидженс сервис», несомненно, весьма интересовалась национально-освободительной войной кавказских народов против армий Николая I. Но отсюда вовсе не следует, что тот же Шамиль, о котором я уже упоминала, был агентом иностранных разведок, как учили нас некоторые ретиво услужавшие Сталину историки. Спецслужбы Российской империи тоже, вероятно, использовали в своих интересах сведения о восстании сипаев в Индии. Но возмущение индийцев против британского колониального владычества было вызвано британскими колонизаторами, а не русскими агентами.

Немецкий генеральный штаб в 1917 году, разумеется, был заинтересован в ослаблении русской армии – и именно поэтому пропустил через свои границы возвращавшихся после февральской революции в Россию русских политэмигрантов, в том числе и В. И. Ленина. Это отнюдь не делает правдоподобной неуклюжую клевету, пущенную в ход накануне Октября 1917 года (недавно ее пытались реанимировать некоторые зарубежные «патриоты»), будто вернувшиеся из-за границы большевики были завербованы германским генштабом и организовали Октябрьскую революцию по его поручению и на его средства.

Можно найти и более свежие примеры. Так, за действиями внутрипартийных оппозиций в 20-х годах весьма пристально следили, конечно, разведки всех капиталистических стран. Но только в 30-х годах, после организованного им убийства Кирова, Сталин широко пустил в ход провокационную версию о том, что все руководители оппозиционных группировок суть шпионы, диверсанты и наемные агенты иностранных разведок. Такая же методика была применена в отношении иностранных коммунистов. Стоило Иосипу Броз Тито ослушаться Сталина, как сиятельный тезка объявил его «кровавой собакой» и «фашистским агентом».

Похоже на то, что в последнее время наша пропаганда возвращается к этому примитивному, но кое-кому удобному методу: объявлять иностранным наемником любого несогласного с властью. Это так просто, особенно при условии незнакомства с историческими прецедентами и при полной невозможности публично возражать. И это очень действенно. Читателям и слушателям вовсе не нужно разбираться в том, что же они на самом деле говорят и пишут, эти диссиденты, – достаточно поверить, что говорят и пишут они «с чужого голоса», и это вызывает естественный рефлекс отталкивания. Что и требуется. Для этого и издаются большими тиражами произведения, бульварный характер которых обеспечивает распространение. Со времен «Тли» Шевцова и «Чего же ты хочешь?» Кочетова политический бульвар значительно преуспел.

Пока еще не восстановлены в правах слова «враги народа». Пока еще не вытащена из сталинских запасников теория «обострения классовой борьбы по мере приближения к коммунизму». Но ведь и терминология, и теоретические «допуски» меняются по мере надобности. Не «враги народа», так «агенты ЦРУ» – какая разница? Для вынесения уголовных приговоров годится любой ярлык.

История свидетельствует о том, что люди, открыто вступающие в спор с всесильными властителями, редко бывают агентами иностранных держав. Хотя чаще других обвиняются в этом. Многие реабилитированные после 17 лет отсидки в сталинских лагерях «за шпионаж» рассказывали, что настоящих шпионов они встречали в лагере, может быть, раз или два. Ни одного бывшего оппозиционера среди фашистских прихвостней, – полицаев, бургомистров, палачей, – они тоже что-то не припоминают. А вот генерал Власов и бывший представитель СССР в ООН Шевченко ни оппозиционерами, ни диссидентами не были.

Разномыслие здоровому обществу не опасно. Опасно вынужденное страхом единомыслие, отказ от мысли, трусливое приспособленчество. Опасны маленькие и большие талейраны и фуше, никогда не выступающие «против», всегда – «за». Хотя бы это «за» было диаметрально противоположно вчерашнему. Вот для таких-то, всегда готовых продать и продаться, прекрасным питательным бульоном является атмосфера обязательного единомыслия.

Эта статья написана для опровержения клеветы о «Поисках». Но, работая над ней, я не могла пройти мимо того, что и в данной книжке («С чужого голоса»), и в других аналогичных изданиях содержатся такие же обвинения – в действиях с чужого голоса – по адресу и других лиц. Правозащитников, диссидентов, инакомыслящих – то есть людей, взгляды которых не совпадают с общепринятыми.

Не берусь судить о тех, кого я не знаю и чья деятельность мне неизвестна. Но некоторых из них я знаю. Знаю, что они достойны уважения, любят свою родину, не скажут ни слова против совести и слушают только ее голос. И клевета, распространяемая против таких людей, заставляет меня не верить и тому, что написано в этих книжках о людях, мне вовсе не знакомых. Ведь, например, книжка «С чужого голоса», несмотря на фамилии 15 авторов, написана единым стилем, единым духом, – действительно, с одного голоса. И если столько лжи уместилось на 37 страницах, сколько же ее вместили триста? И другие, многократно издающиеся бульварные произведения?

Я все-таки надеюсь, что не все верят бульварной литературе. Я все-таки надеюсь, что многие думают. Пожалуй, это единственная уцелевшая у меня надежда – на человеческую мысль и на извечное стремление людей к созданию справедливого общества. Для моего поколения вся жизнь и работа определялась этим стремлением, озарялась словом «социализм». Сейчас я не хочу говорить о словах. Жизнь прожита, а справедливого общества я в современном мире не вижу. Увидят ли его дети и внуки? Не знаю. Знаю одно: если люди потеряют стремление к справедливости и способность мыслить, они перестанут быть людьми.

Если не перестанут быть вообще...

Постскриптум к моим друзьям.

Я прошу сохранить эту мою рукопись – как документ, как свидетельство очевидца и участника, наконец, как мою последнюю работу. Писать больше не могу – кончились силы. С трудом взялась я за эту статью, чтобы исполнить долг перед моими товарищами. На этом я кончаю свой литературный путь.

Не поминайте лихом.

Р. Лерт

Сентябрь–октябрь 1983 г.

---

^[1] В книжке «С чужого голоса» В. Сокирко именуется В. Васильевым.

^[2] Возможно, мысль о таком издании носилась в воздухе, и, может быть, его задумывали и другие. Но мне известны только мои беседы с Егидесом и наша с ним работа над № 1 «Поисков». А я пишу о том, что мне известно.

^[3] Напоминаю, что гражданин обязан подчиняться закону, но не обязан его одобрять.

^[4] Я не упоминаю здесь фамилий убитых и стертых из истории политических деятелей. Но вот свежий пример своеобразного «воскрешения» некоторые из них. В «Правде» от 1.12.1983 напечатана статья «Жизнь, созвучная эпохе», посвященная 80-летию со дня рождения Н. А. Вознесенского – бывшего члена Политбюро ЦК ВКП(б), бывшего председателя Госплана СССР и члена Государственного комитета обороны во время Отечественной войны. Статья начинается словами «Его жизнь была коротка...» Действительно, коротка – всего 47 лет. Почему же так мало жил этот человек? В статье сказано много добрых слов о нем и о его делах – не сказано только, что он был оклеветан и расстрелян по так называемому «ленинградскому делу». Так не правильнее ли было бы назвать посвященную ему статью «Смерть, созвучная эпохе»?

^[5] Не имея возможности ходить по библиотекам и архивам, я вынуждена ограничиться пересказом того, что пишет о событиях 1918 года Т. Гладков. Однако, сверившись с имеющимся у меня дома 3-м изд. собр. соч. В. И. Ленина (т. 23, примечания и комментарии), я убедилась, что действительная судьба левых эсеров Гладковым смягчена: он умолчал о том, что 13 активных участников восстания были тогда же, в 1918 году, расстреляны. Всех же остальных в 1918 году действительно амнистировали. Только впоследствии Мария Спиридонова была вновь арестована, затем жила в ссылке, а в конце 30-х годов ее снова арестовали и в 1941 году расстреляли.