Журнал «Свободная мысль», 2009, №10.

Валерий БУШУЕВ¹

ОКТЯБРЬ: ВЫХОД ИЗ ТУПИКА

Не утихают – и вряд ли утихнут в обозримом будущем – споры о том, чем в действительности был Октябрь 1917 года. Представлял ли он собой поддержанную народом революцию или же был верхушечным переворотом? Существовала ли реальная альтернатива ему? Ставили ли перед собой творцы Октября непосредственно социалистические задачи или же преследовали цели, продиктованные кризисным состоянием российского общества? Реальные события того времени давно обросли колоссальным количеством всевозможных мифов. Свою лепту в это мифотворчество внесли как официальная советская историография, так и нынешние ниспровергатели Октября. Попробуем взглянуть на события 1917 года, опираясь на свидетельства их очевидцев и активных участников.

В XX СТОЛЕТИЕ Россия вступила разочарованной в реформах, проведенных самодержавием во второй половине XIX века. Попытки реформаторов обмануть историю и избежать неприятных для себя последствий оказались безуспешными. По своей сути это были реформы, не расчищавшие путь в будущее, а охранявшие, консервировавшие прошлое.

Неспособность царизма решить с их помощью на­зревшие в стране проблемы привела к первому революционному взрыву 1905-1907 годов. Но и после него крестьяне не получили землю, Россия продолжала оставаться абсолютной монархией, никакой конституции в прямом смысле этого слова не существовало, сфера деятельности Думы была крайне ограничена, а сама она в любой момент могла быть распущена. Правда, под давлением Первой русской революции Николай II издал 17 октября 1905 года манифест «Об усовершенствовании государственного порядка», в котором пообещал ввести всеобщее избирательное право. Но на деле его получили лишь мужчины старше 25 лет, не состоявшие на военной службе и удовлетворявшие жесткому имущественному цензу. В экономическом плане, несмотря на несомненные промышленные достижения начала века, Россия оставалась аграрной страной с громадным, почти поголовно неграмотным крестьянским населением.

После свержения самодержавия в феврале 1917 года страна оказалась на развилке исторических путей. Свидетельством тому являлось не только двоевла­стие, но и борьба политических партий за выбор путей общественного развития. Историческая необходимость открыла перед Россией широ­кое поле возможностей политических и социально-экономических пер­спектив развития, форм и методов их реализации. Каждая из действовавших тогда партий стремилась отстоять свой выбор, свой вариант использования представившихся возможностей.

Меньшевики и эсеры возлагали надежды на опыт, знания и созидательно-организационные способности русской буржуазии. Но она не оправдала и не могла оправдать их надежд. Сформировавшаяся в условиях царского абсолютизма и потому политически малоопытная, консервативная, экономически узкокорыстная, лишенная, в отличие от западноевропейской, какого-либо престижа в глазах народных масс, предрасположенная не к уступкам народу, а к авторитарным методам правления, - такая буржуазия менее всего была пригодна стать носителем реформ. Для нее по-прежнему роднее и ближе были старые, царистские – грубые и насильственные – формы политической борьбы и государственного управления. Уже в апреле 1917-го, если не раньше, она затосковала по военной диктатуре. А после июльских дней и временного поражения большевиков орган крупной московской буржуазии – газета «Утро России» - поставила вопрос ребром: «Нечего бояться слова “диктатура”. Она необходима!» В своей печально знаменитой речи на II Всероссийском торгово-промышленном съезде в Москве 3 августа Рябушинский заявил, что «нужна костлявая рука голода и народной нищеты» для ликвидации «разных комитетов и советов».

Близорукая политическая позиция буржуазии предопределила и банкротство реформистской политики эсеров и меньшевиков. Предпринимавшиеся ими робкие попытки реформ разбивались о сопротивление и саботаж буржуазии, ее министров и старого чиновничьего аппарата. Осенью 1917 года это вынуждены были признать сами вожди меньшевиков и эсеров. Так, один из руководителей меньшевиков, П. Богданов, в речи на Демократическом совещании 14 сентября, заявив о своей принципиальной приверженности коалиции с буржуазией, сказал: «Одна часть правительства [буржуазная. – В.Б.] непрерывно тормозит работу другой [меньшевистско-эсеровской. - В.Б.]; то обстоятельство, что все реформы тормозятся, оторвало правительство от широких слоев народа»². А лидер эсеров, бывший министр Временного правительства В. Чернов, оценивая на страницах газеты «Дело народа» деятельность властей, заявил, что правительство «оказалось пораженным творческим бесплодием»³. Соглашательство с буржуазией связывало по рукам и ногам реформаторскую деятельность мелкобуржуазных демократов. Так, лево-меньшевистская газета «Новая жизнь» писала о двойственности, фактически двуличии политики эсеров в земельном вопросе: «Для народа громы и молнии против помещиков. А на деле нечто иное». Разработанный эсерами в Главном земельном комитете проект земельной реформы предусматривал сохранение помещичьего землевладения.

В конечном счете, лидерам меньшевиков и эсеров пришлось, по сути, отказаться от программы социальных реформ, принеся их в жертву политике сотрудничества с буржуазией. А ведь массы, особенно крестьяне и солдаты, в первые месяцы революции доверяли эсерам и меньшевикам, надеялись, что можно будет все вопросы разрешить ко всеобщему благу посредством реформ и соглашения с буржуазией. Вопреки здравому смыслу, даже в самые сложные моменты эсеро-меньшевистские лидеры отвергали идею сотрудничества с большевиками. Так, например, они отказались от компромисса, предложенного им большевиками после поражения корниловщины, - перехода власти к эсеро-меньшевистским Советам и разрыва блока с буржуазией⁴. Трудно, конечно, сказать, какую перспективу политического развития это открыло бы перед страной, но одно несомненно: удалось бы избежать раскола революционных и демократических сил (или отсрочить его), а значит, предотвратить гражданскую войну.

Ощущая приближение развязки, эсеровская газета «Дело народа» в середине октября призывала правительство: «…Нужно дать, наконец, массе почувствовать осязательные результаты революции, ибо семь месяцев революционного бесплодия привели к разрухе, к анархии, к голоду»⁵. Тем не менее, властью не было предпринято ни одного реального шага навстречу требованиям масс о земле и мире. В этих условиях лозунги большевиков «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!», «Вся власть Советам!», «Фабрики рабочим, земля крестьянам, мир народам!» своей доходчивостью и простотой не могли не будоражить умы, привлекая симпатии огромных масс народа. Здесь и следует искать причину того, что курс большевистской партии на свержение беспомощного Временного правительства получил поддержку этих масс не только в Петрограде, но и практически на всей территории страны. Какие же конкретные задачи выдвигали большевики?

В СОВЕТСКОЙ историографии считалось бесспорным, что после свер­жения самодержавия в центре общественно-политической жизни Рос­сии находилась борьба за выбор между социализмом и капитализмом. При этом авторство социалистической альтернативы приписывалось Ленину. Миф об этом родился в апреле 1917 года вместе с появ­лением Апрельских тезисов вождя большевиков. В ходе вызванной ими острой дискуссии Ленин неоднократно разъяснял, что попытки интерпретировать его тезисы как обоснование курса на социалистическую революцию следует отнести на счет недобросовестности или непонимания политических оппонентов. Несмотря на это, упомянутый выше миф прочно утвердился не только в официозной советской историографии, но и в большинстве современных, либеральных публикаций на эту тему.

Представление об Апрельских тезисах как программ­ном документе социалистического выбора — результат их произвольной интерпретации. Ее характер во многом предопределило то обстоя­тельство, что со второй половины XIX века и вплоть до недавней поры общественная мысль развивалась главным образом в жестких рамках противопоставления двух общественных формаций – капитализма и социализма. Показательно в этом отношении истолкова­ние оппонентами Ленина его вывода о своеобразии сложившейся в стране ситуации. В Апрельских тезисах он сформулирован следующим образом: «Своеобразие текущего момента в России состоит в переходе от первого этапа революции, давшего власть буржуазии в силу недостаточной сознательности и организованности пролетариата, — ко второму ее этапу, который должен дать власть в руки пролетариата и беднейших слоев крестьянства»⁶. При этом Ленин решительно выступал против попыток интерпретировать в социалистическом духе экономическую платформу Апрельских тезисов. «Контроль за банками, слияние всех банков в один, это еще не социа­лизм, но шаг к социализму»⁷. Возвращаясь к этой мысли в работе «Гро­зящая катастрофа и как с ней бороться», он подчеркивал, что лишь читатель, воспитанный «на ходячих оппортунистических идеях эсеров и меньшевиков», может утверждать, что предлагаемые меры не демокра­тические, а социалистические⁸. Словом, лидер большевиков не хуже своих оппонентов сознавал, что в России, по известному выражению Г. Плеханова, еще нет той муки, из которой можно было бы испечь пирог социализма.

Расхожее мнение об Апрельских тезисах как программном доку­менте перерастания буржуазно-демократической революции в револю­цию социалистическую противоречит ленинскому осознанию историче­ской необходимости. Этот документ намечал курс на перерастание буржуазной революции обычного типа в буржу­азно-демократическую революцию, которая бы соответствовала совре­менной Ленину эпохе и конкретно-историческим условиям России. Его политическим содержанием должны были стать переход власти в руки Советов рабочих и солдатских депутатов и создание революционно-демократического государства. В экономической же области предстояло осуществить «своего рода подталкивание государством капиталистиче­ского развития» с целью перехода от отсталого капитализма к «госу­дарственно-капиталистической монополии»⁹.

Выдвинув в качестве альтернативы отсталому капитализму «госу­дарственно-монополистический капитализм при действительно револю­ционно-демократическом государстве»¹⁰, Ленин как бы застраховал себя и свою партию от опасности «впасть в субъективизм, в желание “перепрыгнуть” через незавершенную — не изжившую еще крестьянского движения — рево­люцию буржуазно-демократического характера к революции социали­стической»¹¹.

Но не следует забывать: революция в России разворачивалась в условиях, когда идеи социа­лизма приобрели характер доминанты общественно-политической жизни партий и масс. Родовые муки современного индустриального общества многие вслед за К. Марксом тогда ошибочно принимали за пред­смертные судороги капитализма, а призрак мировой социалистиче­ской революции казался чуть ли не перспективой завтрашнего дня, вселяя реальный страх в одних и надежды в других. Будучи убежденным социалистом и сыном своего времени, Ленин не мог не отдать дань социалистическим ожиданиям. «Идти вперед, в России XX века, завоевавшей республику и демократизм революционным путем, — утверждал он, — нельзя, не идя к социализму, не делая шагов к нему»¹². Такими шагами и должна была стать предложенная им альтер­натива. При этом в соотношении движения и конечной цели его внима­ние было сконцентрировано на первом. Приоритет отдавался не социа­лизму, а ведущим к нему шагам. В это время о социализме Ленин гово­рил как об объекте пропаганды, а вовсе не строительства. «Мы не можем стоять за то, чтобы социализм “вводить”,— это было бы величайшей нелепостью. Мы должны социализм проповедовать»¹³.

ЛЕНИНСКИЙ ВЫВОД о неизбежном перерастании первого этапа революции во второй ее этап полностью подтвердил последующий ход событий. Одним из факторов, обусловивших этот процесс, стало двое­властие, представленное безвольным Петроградским Советом и беспомощным Временным правительством. Симбиоз того и другого обернулся для России фактическим безвластием, неизбежным заверше­нием которого могли стать либо установление диктаторской власти пра­вого или левого толка, либо торжество анархии и разгул стихии. В пер­вом исходе были заинтересованы все ведущие политические партии страны, что объяснялось осознанием пагубности второго исхода, вероят­ность которого была весьма велика. Объективно оценивая обстановку, сложив­шуюся в стране после свержения самодержавия, французский исследо­ватель Ж. Элленстейн отмечал, что «Россия пережила целый демократи­ческий период, который среди прочего таил в себе и неизбежную угрозу анархии и хаоса»¹⁴.

Реальность упомянутой угрозы побуждала и правых, и левых (кадетов и большевиков) стремиться к тому, чтобы положить конец разгулу постфевральской демократии, все больше приобретавшей охлократический характер. Линия большевиков, направленная на установление диктаторской власти в стране, нашла широкое освещение в литературе. Только, если раньше, при Советской власти, эту линию единодушно ставили ей в заслугу, то теперь всячески пытаются вме­нить в вину. Проявление враждебности ко всему, что связано с больше­виками, ведет к очередному искажению исторической правды не только в отношении этой партии, но и в отношении их основных оппонентов — кадетов. Для усиления отрицательного восприятия большевиков нынешние критики прибегают к чрезмерному облагораживанию их противников. Противопоставляя большевикам кадетов, они представляют их не иначе как в качестве ревностных и последовательных поборников демократической линии развития страны, противников насилия и дик­татуры.

Какой же политики придерживались кадеты на самом деле? Факты свидетельствуют, что кадеты, как и большевики, предпочитали дикта­туру демократии. Так, во время апрельского политического кризиса кадеты более чем положительно отнеслись к попытке генерала Л. Кор­нилова вооруженным путем подавить революционные выступления тру­дящихся Петрограда. По свидетельству председателя петроградской кадетской организации учащихся средних школ Д. Мейснера, уже апрель­ские события показали, что среди кадетов было много «внутренне гото­вых к гражданской войне» и несших «в своих душах идею сильной власти, военной диктатуры»¹⁵. К их числу принадлежал и лидер партии П. Милюков, предложивший тогдашнему главе Временного правительства князю Г. Львову личное содействие в привлечении воинских частей, дислоцированных в Москве, для подавления антиправительственных выступлений в сто­лице. К вопросу о желательности применения силы кадетское руковод­ство вернулось в связи с очередной антиправительственной демонстра­цией, состоявшейся в Петрограде 18 июня. При обсуждении этого вопроса на заседании ЦК партии звучали предложения не только о применении вооруженной силы, но и об установлении военно-террори­стической диктатуры. Из-за разногласий относительно сроков исполь­зования вооруженной силы принятие соответствующего решения было отложено. Но уже 2 июля ЦК кадетов такое решение принял.

События, происшедшие в Петрограде 3—4 июля, стали своего рода переломным моментом на пути от Февраля к Октябрю. Явив элементы стихийного бунта, левого и правого экстремизма, они помогли обществу определиться в своих политических симпатиях и предпо­чтениях, поставили вопрос о сильной власти в практическую плоскость. Вскоре после июльских событий большевики взяли курс на вооружен­ное восстание, которое призвано было обеспечить торжество революци­онно-демократической диктатуры пролетариата и крестьянской бед­ноты. Кадеты же утвердили курс на установление военной диктатуры.

Вряд ли и сегодня кто-то может всерьез оспорить тот факт, что перемены в политическом устройстве России были тогда совершенно неизбежны. Вопрос состоял лишь в том, на каком из названных вариан­тов остановит свой выбор история. Первыми попытались осуществить свой замысел кадеты, владевшие в то время инициативой. Ставка была сделана на корниловский мятеж, в идейно-политической подготовке которого они сыграли решающую роль. Вопросы, связанные с выступ­лением Корнилова, обсуждались на IX съезде кадетской партии, прохо­дившем 23-28 июля, и двух заседаниях ее ЦК, которые состоялись 11-12 и 20 августа. Представление о том, как кадетское руководство оценивало текущий момент, какая тактическая линия была ими наме­чена, дает протокольная запись заседания ЦК от 20 августа. Прежде всего, следует отметить понимание его участниками масштабов и послед­ствий надвигавшейся катастрофы. В своих выступлениях А. Карташев, А. Шингарев, А. Тыркова и другие члены ЦК говорили о бездействии и беспомощности правительства, нарастании элементов распада, пробу­ждении бунтарских инстинктов, разрухе, продовольственных неуряди­цах и всеобщем недовольстве. Исходя из сложившейся ситуации, высту­павшие предлагали перейти от терапевтических методов лечения госу­дарственных болезней к хирургическому вмешательству. «Дело идет к расстрелу»¹⁶,— констатировал Шингарев. Карташев предлагал передать власть в руки того, «кто не побоится стать жестоким и грубым»¹⁷. Буду­щему диктатору, подчеркивала Тыркова, «нам придется отдать еще больше, чем Керенскому. Другого выхода нет — только через кровь»¹⁸.

Признавая неизбежность диктатуры и кровавых расправ, кадет­ское руководство считало, что сама партия должна быть в стороне от них. «Процесс этот,— говорил Милюков,— совершится без нас, но мы по отношению к нему не в нейтральном положении: мы признаем и сочув­ствуем ему в известной мере»¹⁹. Лукавая позиция кадетов объяснялась не только стремлением сохранить незапятнанным свое реноме, но и их, как заметил Карташев, «интеллигентской неспособностью к власти»³⁶. Исполнение своих замыслов кадетское руководство уступало «старым боевым генералам», поскольку «только они, может быть, сейчас и могут еще справиться с развалом»²⁰. А лидер партии Милюков шел еще дальше. В августе 1917 года в конфиденциальном письме членам ЦК партии он заявлял: «Спасение России в возвращении к монархии... Народ не способен воспринять свободу»²¹.

Чем закончился корниловский мятеж: — известно. Отвергнув дикта­туру «старых боевых генералов», Россия шагнула в Октябрь. Однако на пути к нему предстояли еще два мучительных месяца распада страны, углубления кризиса и человеческих страданий. Война продолжала «пере­малывать» многие тысячи солдатских жизней, истощая людские и мате­риальные ресурсы страны, неумолимо приближая ее к катастрофе. Один день войны обходился казне в 65 — 67 миллионов рублей. Солдатам российской армии досаждали не только пули, штыки и снаряды против­ника, но и голод. При общей численности армии 9,5 миллиона человек продовольственного обеспечения хватало лишь на 7 миллионов. Высту­пая на заседании комиссии по обороне и иностранным делам Предпар­ламента 20 октября, военный министр А. Верховский говорил о полном развале армии, о том, что «никакие убеждения не в состоянии подейство­вать на людей, не понимающих, ради чего они идут на смерть и лише­ния»²². Заключая эту часть своего выступления, он вынужден был кон­статировать: «Что касается выхода из этого тяжелого положения, то его, строго говоря, нет»²³. В отличие от министра солдаты этот выход видели. «Если до конца октября,— говорилось в одном из солдатских писем,— не будет миру, то солдаты придут в Петро­град и переколют все Временное правительство»²⁴.

Призрак голода навис не только над армией, но и над страной в целом. В своем докладе Предпарламенту 16 октября министр продо­вольствия С. Прокопович жаловался, что «продовольственное дело висит на ниточке... Эта ниточка в любой момент может порваться»²⁵. В таких условиях перед правительством встала дилемма: «или пытаться получить хлеб добровольно... или непосредственно перейти к репрессив­ным мерам — применению воинской силы и с помощью этой силы взять хлеб у населения»²⁶.

О надвигавшейся катастрофе свидетельствовали и расстройство финансовой системы, затухающее производство, растущая безработица, острые социальные конфликты. Осенью Россию захлестнула мощная волна стачечного движения, в котором приняло участие около двух мил­лионов рабочих, массовые выступления крестьян и национально-осво­бодительная борьба народов на окраинах империи.

Катализирующее воздействие на вызревание социального взрыва в стране оказывал перманентный кризис власти, переросший в конечном счете в ее полный паралич. Думается, Н. Бердяев имел достаточно оснований для вывода о том, что за революцию «более всего ответственны реакционные силы старого режима»²⁷.

Временное буржуазное правительство оказалось беспомощным не только в решении экономических и социальных проблем, но и в области утверждения и развития демократических начал в государственной жизни. Имея достаточно времени, оно не сумело ни ввести в русло представительных институтов митинговый демократизм, ни созвать Учредительное собрание.

Трагедия постфевральской России состояла в том, что у кормила государственной власти оказались лица и партии, страдавшие, по опре­делению эсеровского лидера В. Чернова, панической боязнью ответ­ственности, властобоязнью. «Большинство предыдущих революций,— писал он,— было ареною ожесточенной борьбы за власть. Наша, рус­ская, революция порою вырождается в борьбу за то, как отчураться от власти и свалить ее на чьи-нибудь плечи. И не совсем преувеличение — разговоры недавнего времени “о власти, валяющейся на улице”, власти, которую получить ничего не стоит: наклонись и подыми»²⁸.

Стране, уставшей от безвластия, жизненно необходимой стала твер­дая власть, которая бы одной рукой смело, твердо и властно навела порядок, а другой рукой — не менее смело, твердо и властно — прово­дила бы назревшие социальные реформы²⁹. В октябре пробил час второго этапа революции. Нашлась и партия, которая не побоялась взять на себя ответственность. При этом большевики отдавали себе полный отчет в том, с какими трудностями им предстоит стол­кнуться. Среди них были и такие, которые рассматривали свой приход к власти как акт самопожертвования.

Большевиков от партий правящей коалиции отличало не только отсутствие властобоязни, но и понимание логики революционного процесса. Февраль­ская революция породила в народе невиданный подъем социальных ожиданий и неукротимое стремление к коренным переменам. Стихия народного движения несла в себе не только созидательный заряд. В ней было много анархического, пугачевского. В отличие от эсеров и меньшевиков, которые, по выражению одного современника, пытались остановить разрушительный стихийный поток какими-то «ничтожными щепоч­ками»», большевики понимали, что этот поток остановить невозможно. Следуя логике революции, они сумели направить его в организованное русло. Не случайно П. Струве вынужден был признать, что «логичен в революции, верен ее существу был только большевизм, и потому в революции победил он»³⁰.

Объективно оценивая ленинскую партию, следует помнить, что к власти она пришла не в благоденствующей стране, а в стране, которая, по характеристике воочию увидевшего ее английского писателя Г. Уэл­лса, пережила такой всеобъемлющий крах, какого не знала ни одна социальная система того времени. В стране, которая была близка не к торжеству демократии, а к анархическому бунту и победе разрушительной стихии. Ска­занное выше свидетельствует не о попытке возродить традиционную для советской историографии канонизацию большевистской партии, а о том, что она достойна серьезной критики вместо сегодняшнего шельмова­ния. Сторонникам злобного негативизма выгодно противостоят те, кто пережил большевистскую революцию как момент собственной судьбы, кто в отличие от многих сегодняшних противников большевиков не был обла­скан Советской властью. В качестве примера вновь сошлемся на Бер­дяева, которому была глубоко антипатична точка зрения многих рос­сийских эмигрантов, считавших большевиков злодейскими силами, чуть ли не кучкой преступников³¹. Против изображения большевиков в качестве «воров и супостатов» выступал, опираясь на опыт личного зна­комства с ними, Ф. Шаляпин.

ВЕСЬ ХОД ПОСТФЕВРАЛЬСКОГО РАЗВИТИЯ России убеди­тельно свидетельствует о закономерности Октябрьского взрыва. Его неизбежность и закономерность признавали и непримиримые оппо­ненты большевиков. Тот же Бердяев, например, считал Октябрьскую революцию неизбежной и справедливой, мучительной, но необходимой операцией во имя спасения смертельно больной страны. Ее несчастье он видел не в том, что она была преждевременной, а в том, что она была запоздалой. С его точки зрения, большевики «не столько непосред­ственно подготовили революционный переворот, сколько им воспользо­вались»³².

В целях усиления негативного отношения к Октябрю современные критики пытаются развести его с Февралем по разные стороны барри­кад. В их изображении Февраль предстает революцией, открывшей для России путь к демократии и процветанию. Октябрь же на его фоне рису­ется как источник бед и страданий. Если таким убежденным противникам Октября, как тот же Бердяев, Милюков, Изгоев, Церетели, антибольшевизм не мешал смотреть в глаза правде истории, то нынешним ниспровергателям пролетарской революции он служит средством утверждения очередного перекоса исторического зрения, игнорирующего органиче­скую связь между Февралем и Октябрем, их родовую общность.

А между тем эта общность обусловливалась, во-первых, их однотип­ным характером. Выше уже отмечалось, что еще в апреле 1917 года будущий революционный взрыв Ленин рассматривал как второй этап буржуазно-демократической революции. Этим видением он и его партия руководствовались в процессе вызревания и осуществления Октябрь­ской революции. И она изначально носила именно такой характер. Доказательством тому служат первые декреты и первые практические начинания Советской власти. Среди них не было ни одного, который бы носил социалистический характер. Оценивая Октябрь, Ленин признавал, что «наша революция до лета и даже до осени 1918 г. была в значительной мере революцией буржуазной»³³.

Во-вторых, Февраль и Октябрь были идентичными и по способу своего осуществления. И в том, и в другом случае это было вооруженное восстание, то есть насильственное низвержение старой власти. Но была и разница. Февралю противостояла власть, легитимизированная трехсотлетней российской историей. Октябрь же низвергал прави­тельство, вся легитимность которого состояла в том, что оно вышло из «Временного комитета членов Государственной думы», а стало быть, являлось не более чем частным учреждением.

И, наконец, в-третьих, Октябрь унаследовал не только программу Февраля, но и его тактические приемы. Нравится или не нравится это современным критикам Октября, но факт остается фактом, что именно из арсенала демократического Февраля им были заимствованы воору­женный способ разгона антиправительственных демонстраций, закрытие неугодных газет, преследования и аресты политических оппонентов, продразверстка, продотряды, высылка опасных для строя элементов за границу и др.

Есть, таким образом, достаточно оснований для вывода о том, что Октябрь не низвергал Февраль, а был естественным продолжением начатой последним буржуазно-демократической революции. Другое дело, что ему не удалось удержаться в своих исторических рамках. Большевики оказались в ситуации, предсказанной в свое время Ф. Энгельсом. В письме И. Вайдемейеру от 12 апреля 1853 года он писал: «Мне дума­ется, что в одно прекрасное утро наша партия вследствие беспомощно­сти и вялости остальных партий вынуждена будет стать у власти, чтобы в конце концов проводить все же такие вещи, которые отвечают непо­средственно не нашим интересам, а интересам общереволюционным и специфически мелкобуржуазным; в таком случае под давлением проле­тарских масс, связанные своими собственными, в известной мере ложно истолкованными и выдвинутыми в порыве партийной борьбы печат­ными заявлениями и планами, мы будем вынуждены производить ком­мунистические опыты и делать скачки, о которых мы сами отлично знаем, насколько они несвоевременны»³⁴.

Среди факторов, загнавших большевиков в историческую ловушку, помимо указанных Энгельсом, следует назвать предельно враждебное неприятие Октября противниками большевиков. В конечном счете, эта ненависть выли­лась в Гражданскую войну, которую вызвало не столько неприятие про­граммы свершившейся революции, сколько чувство утраты власти. Указывая на то, что побудило боль­шевиков «производить коммунистические опыты», Ленин говорил: «Тактика, принятая классом капиталистов, состояла в том, чтобы тол­кнуть нас на борьбу, отчаянную и беспощадную, вынуждавшую нас к неизмеримо большей ломке старых отношений, чем мы предполагали»³⁵.

Трансформацию Октября завершил переход к политике военного коммунизма, породивший у большевистского руководства социалисти­ческие иллюзии. Однако попытка повести Россию к социализму военно-коммунистическим маршем завершилась крахом. После чего пришло время новой экономической политики, время признания Лениным коренной пере­мены «всей точки зрения нашей на социализм»³⁶. НЭП стал своеобразной попыткой возвратить Октябрьскую рево­люцию в ее изначальные исторические рамки, не отказываясь при этом от социалистического образа, утвердившегося за ней в годы Гра­жданской войны. Попытки же поставить под сомнение социалистиче­ский характер Октября встретили решительное противодействие со сто­роны партийно-научных кругов, которые квалифицировали их как меньшевистские. Впро­чем, судьбу этой концепции решили, не научные, а политические соображения, одержавшие верх после утверждения у власти сталинского режима. Вывод о социалистическом характере Октябрьской революции надолго утвердился в советской исторической науке в качестве историографической аксиомы. И лишь в последние годы целый ряд исследователей вновь подняли вопрос о правомерности данного вывода. Основанием для этого явились не только соображения участников и очевидцев Октябрьской революции, не только ее первые практические начинания, но и конечный результат.

Существуют большие сомнения относительно того, можно ли в полной мере считать существовавший почти 74 года советский строй подлинно социалистическим. Не следует ли, как полагают некоторые обществоведы, скорее отнести его к некоей разновидности государственного капитализма без буржуазии, но с псевдосоциалистическим идеологическим обрамлением? С момента краха советского строя прошло, однако, слишком мало времени, чтобы делать окончательные выводы как о его природе, так и о глубинных причинах поражения. Будущим поколениям исследователей еще предстоит дать ответ, насколько этот строй на разных этапах своего развития соответствовал критериям подлинной социалистичности.

Объективный подход к оценке исторического значения Октябрьской революции предполагает преодоление и апологетики советской историографии, и негативизма постсоветской критической волны, представители которой объявляют Октябрь «главным преступ­лением века». Когда сталкиваешься со стенаниями ряда авторов по поводу будто бы прерванной Октябрем альтернативе, с попытками попенять истории и народу на оши­бочность их выбора, невольно вспоминается одно остроумное замечание Г. Плеханова. Критикуя Н. Михайловского, он писал, что тот пока­зывает не то, как шла история, а как она должна была идти, чтобы заслу­жить его одобрение. Отказывая Октябрю в праве на гражданство в рос­сийской и мировой истории, сторонники враждебно-тенденциозного отношения к нему используют все негативное, случившееся в советское время, следуя формуле «после этого — значит вследствие этого». Цен­тральное место в обвинительном приговоре отводится «красному террору» и Гражданской войне. При этом обвинители «забывают», что речь идет о революционном способе разрешения проблем общественного развития, который сравним с хирургической операцией. История не знает безбо­лезненных и бескровных революций. К сожалению, Октябрь не стал исключением в этом плане.

Не может служить подспорьем в творческом переосмыслении исто­рического значения Октября и апологетико-мессианская его оценка советской историографией. Сегодня отнюдь не бесспорно утверждение о том, что Октябрьская революция явилась главным событием века. Но то, что она стала одним из главных событий российской истории,— не может вызывать сомнений.

ВЫХОД ИЗ ТУПИКА, в котором оказалась Россия, был найден на пути революционного захвата власти и безотлагательного воплощения в жизнь требований народа о земле и мире. Сейчас, по прошествии стольких десятилетий, легко рассуждать о предпочтительности иного выбора, нежели свержение Временного правительства. В идеале – несомненно. Но в конкретной исторической ситуации, сложившейся осенью 1917-го, реальной альтернативы этому не существовало. Все разговоры о возможности демократического выхода носят иллюзорный, утопический характер. Над Россией совершенно явственно нависала двойная угроза: либо всесокрушающего взрыва масс, измученных войной и разрухой, либо контрреволюционного военного переворота с последующим кровавым террором, по масштабам способного затмить и сталинские репрессии. Если оставаться на почве историзма, оценивать события той поры объективно, а не в угоду очередной политической конъюнктуре, то следует признать: Октябрь спас Россию от надвигавшейся национальной катастрофы.

Честная, непредвзятая оценка Октября должна принимать во внимание и то, что он стал событием не только отечественной, но и мировой истории. Осмысливая это событие, не раз уже цитировавшийся Бердяев отмечал, что оно имеет «огромное значение не только для судьбы России, но и для судьбы всего мира»³⁷. Октябрь в значительной степени способствовал мировой эволюции. Как писал крупный английский историк Э. Хобсбаум, «историю ХХ века нельзя понять без русской революции и ее прямых и косвенных последствий. Фактически она явилась спасительницей либерального капитализма, дав возможность Западу выиграть Вторую мировую войну против гитлеровской Германии, дав капитализму стимул к самореформированию, а также поколебав веру в незыблемость свободного рынка…»³⁸.

Что бы ни утверждали сегодня противники Октября, непреложным фактом истории является то, что одержавшие в 1917-1920 годах верх большевики опирались на широкие массы народа. Не будь их поддержки, крайне малочисленная в масштабах России ленинская партия не могла бы добиться успеха по всей гигантской стране, а события 25 октября остались бы в памяти как всего лишь попытка переворота в пределах Петрограда. Антибольшевистские силы потерпели сокрушительное поражение именно потому, что народные массы отказали им в доверии. Октябрьская революция явилась, таким образом, выбором большинства народа, с оружием в руках отстоявшего его в годы Гражданской войны. Нелепо игнорировать и отрицать этот реальный исторический факт. В равной мере нелепы и предпринимаемые ныне попытки вычеркнуть советскую эпоху из российской и мировой истории, делая вид, будто ее не существовало вовсе.

Но столь же непреложен и тот факт, что семь десятилетий спустя, в августе и декабре 1991 года, никто и нигде в стране не вышел на улицы, чтобы оказать сопротивление или, по меньшей мере, протестовать против запрета деятельности компартии и ликвидации Союза ССР. На сей раз массы отказали в доверии наследникам тех, кто пришел к власти в октябре 1917-го. Это стало расплатой партийной верхушки за отказ от планов строительства социализма, разрабатывавшихся Лениным накануне его ухода из жизни, за превращение рожденной Октябрем Советской власти в придаток сталинской диктатуры, за бюрократическое вырождение партии, ее отрыв от народных масс и неспособность ответить на вызовы современной эпохи.

1 БУШУЕВ Валерий Геннадиевич - кандидат исторических наук.

2 «Новая жизнь», 15.09.1917.

3 «Дело народа», 04.09.1917.

4 См. В.И. Ленин. Полн. собр. соч., т.34, с.244.

5 «Дело народа», 14.10.1917.

6 В.И. Ленин. Полн.собр.соч., т.31, с.114.

7 Там же, с.143.

8 См. В.И. Ленин. Полн.собр.соч., т.34, с.190.

9 Там же, с.176, 190, 192.

10 Там же, с.191.

11 В.И. Ленин. Полн.собр.соч., т.31, с.137.

12 В.И. Ленин. Полн.собр.соч., т.34, с.192.

13 В.И. Ленин. Полн.собр.соч., 31, с.357.

14 См. «Октябрь 1917-го. Величайшее событие века или социальная катастрофа?» М., 1991, с.113.

15 Д. Мейснер. Миражи и действительность. Записки эмигранта. М., 1966, с.31.

16 «Хрестоматия по истории России 1917-1940 гг.». М., 1995, с.48.

17 Там же, с.47.

18 Там же, с.49.

19 Там же, с.50.

20 Там же, с.47.

21 См. «Октябрь 1917-го. Величайшее событие века…», с.31.

22 «Хрестоматия по истории России 1917-1940 гг.», с.62.

23 Там же, с.61-62.

24 См. «Октябрь 1917-го. Величайшее событие века…», с.144.

25 «Хрестоматия по истории России 1917-1940 гг.», с.62.

26 Там же, с.61-62.

27 Н.А. Бердяев. Самопознание. М., 1991, с.226.

28 Цит. по: В. Чернов. Страницы из политического дневника. – «Вопросы истории КПСС», 1991, №6, с.117.

29 См. там же, с.125.

30 «Октябрь 1917-го. Величайшее событие века…», с.102.

31 См.: Н.А. Бердяев. Самопознание, с.226.

32 Там же, с.227.

33 В.И. Ленин. Полн.собр.соч., т.38, с.143.

34 К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т.28, с.490.

35 В.И. Ленин. Полн.собр.соч., т.44, с.202.

36 В.И. Ленин. Полн.собр.соч., т.45, с.376.

37 Н.А. Бердяев. Самопознание, с.242.

38 Э. Хобсбаум. Эпоха крайностей. Короткий двадцатый век (1914-1991). М., 2004, с.96.