Журнал «Международная жизнь», 2009, Специальный выпуск «Вторая мировая война: история без купюр».

Валерий БУШУЕВ

ТРУДНЫЙ ВЫБОР 1939-го

Заметки историка

Рубеж 30-40-х годов ХХ века стал для нашей страны – да и для всего мира - в самом прямом и высоком смысле судьбоносным. Вторая мировая война, начавшаяся 1 сентября 1939 года с нападения Германии на Польшу, принесла Европе и миру неизмеримые страдания, стоила жизни 60 миллионам людей. Она на десятилетия вперед определила европейский политический порядок.

Для Советского Союза в повестку дня в конце 1930-х годов был поставлен вопрос о необходимости выбора внешнеполитического курса - с кем и куда двигаться дальше, на что делать ставку – предпринимать новые попытки сохранить мир или ускорить подготовку к войне? Речь шла даже не о выживании установленного в СССР общественного строя и правившего сталинского режима, а о том, «быть или не быть» самой стране как независимой и суверенной державе, существовать или быть порабощенным, подвергнуться истреблению нашему народу. По сути дела, 1939 год вобрал в себя все противоречия и узловые моменты, определившие дальнейшее развитие и нашего Отечества, и всего мира.

До той поры исход переломных моментов в российской истории ХХ века определялся в первую очередь внутренними факторами. Так было во время Февральской и Октябрьской революции, Гражданской войны, перехода от «военного коммунизма» к НЭПу. Так же обстояло дело при отказе сталинской группировки от ленинского плана строительства социализма, при низведении Советской власти до уровня одного из «приводных ремней диктатуры», в периоды коллективизации и индустриализации, в годы уничтожения Сталиным кадров прежней большевистской партии и создания вместо нее собственной, верноподданнической партии под тем же названием. Но к концу 1930-х годов возникла ситуация, когда выбор стал зависеть не только от соотношения сил внутри страны, но и от ее положения в системе мировой политики и международных отношений.

ЗА МИНУВШИЕ десятилетия литература, посвященная этому сложнейшему периоду мировой истории, приобрела колоссальные объемы¹. Но, как всегда бывает с крупными историческими событиями, наряду с серьезными, добросовестными трудами специалистов широкое распространение получили всевозможные мифы и легенды. Их число резко возросло в нынешнем году, в связи с 70-летием начала Второй мировой войны. Словно по команде, на протяжении всего нынешнего года европейские и американские СМИ, как и либеральные авторы в России, усиленно занимаются мифотворчеством. Свою лепту в искажение подлинной истории предвоенных и военных лет вносят и руководящие деятели ряда стран, прежде всего, таких как Польша, Литва, Украина, Латвия, Эстония.

В массовое сознание внедряется несколько мифологем. Причем, если западные СМИ делают это довольно тонко и изощренно, то пресса стран т.н. «новой Европы» порой действует совершенно топорно, не придавая значения абсурдности ряда своих утверждений и их несоответствию исторической истине. Примером такого рода может служить опубликованная в канун 70-летия начала войны редакционная статья в литовской газете «Lietuvos rytas»², как будто вознамерившейся разом выплеснуть весь набор нынешних, антироссийских по сути своей, мифов. Вот некоторые, наиболее распространенные из них. Войну начала не Германия, а Советский Союз. Ведя хитрые переговоры с наивными французами и британцами и одновременно заключив с Гитлером пакт о ненападении, Сталин спровоцировал Германию на агрессию против Польши. Если бы Сталин не подтолкнул Гитлера, тот не совершил бы этого нападения и Второй мировой войны удалось избежать. Кое-кто до сих пор остается в зависимости от взглядов «конструктора войны» Сталина, а это, мол, особенно выгодно правопреемнице СССР - России. Уравнивая, как это стало в последнее время принято на Западе, нацистский и сталинский режимы, газета утверждает, что впоследствии два диктатора, которые начали войну как агрессоры-союзники, просто «подрались» между собой. После чего Советский Союз смог пройти по всей занятой им Европе. За все это России и надлежит снова и снова каяться перед европейскими народами.

Конечно, в цитируемой статье нашли проявление крайние позиции тех политических сил, для которых неприемлемо абсолютно все, что связано с Россией и вообще с самим фактом ее существования. Но в целом, несмотря на отдельные нюансы, подобные фальсификации характерны для материалов, появившихся в канун 70-летия начала войны во множестве других печатных и электронных СМИ Запада и в российской либеральной прессе. Тон подобного рода публикациям задают те политические деятели и публицисты, кто не только игнорирует и грубо извращает реальные факты истории, но и изначально отказывается от основного, краеугольного принципа любого претендующего на серьезность исследования прошлого – от принципа историзма. Часть из них в силу явной политической ангажированности, часть – из-за широко распространенного, увы, не только у нас исторического невежества подходят к освещению событий 70-летней давности с позиций сегодняшней действительности, с моральными мерками, утвердившимися в мире – да и то далеко не полностью – лишь на рубеже ХХ-ХХI веков. Больше того, в целом ряде случаев совершенно не учитываются особенности той атмосферы, в которой к концу 1930-х годов приходилось действовать политикам десятков стран, неумолимо вовлекаемых в процессы подготовки новой мировой бойни. Но без учета этой сгущавшейся, поистине страшной атмосферы, в которой нередко совершались абсолютно непредвиденные и даже иррациональные на сегодняшний взгляд действия, невозможно понять ни всей глубины надвигавшейся на мир трагедии, ни мотивов, которыми руководствовались в быстро менявшейся обстановке те или иные акторы. Попытки экстраполировать наши нынешние представления и оценки на политические действия 70-летней давности представляются просто бессмысленными, поскольку совершенно иными были в те годы сам контекст общественной жизни и условия принятия конкретных решений.

ГОДЫ, месяцы, дни, а порой и часы, предшествовавшие началу войны, досконально изучены учеными различных стран. Нет необходимости подробно освещать все обстоятельства этого сложнейшего периода истории ХХ века. Напомним лишь канву основных событий, в ходе которых советскому руководству приходилось делать выбор, наиболее адекватный задачам обеспечения безопасности страны.

С момента прихода к власти нацистов в 1933 году советская дипломатия активно стремилась создать в Европе систему коллективной безопасности против нацистской угрозы, предлагала подписать конвенцию об определении агрессора. В 1934 году СССР выступил за сокращение и ограничение вооружений, принятие мер по предотвращению военных конфликтов, выработку соглашений, гарантирующих безопасность европейских государств. Гитлер между тем приступил к пересмотру решений Версальского договора, которые резко ограничивали возможности проигравшей Первую мировую войну Германии. В марте 1935 года он объявил об отмене военных статей этого договора. Была восстановлена всеобщая воинская повинность, объявлено о воссоздании военной авиации, строительстве подводных лодок. Рост военной угрозы со стороны Германии заставил таких наиболее дальновидных представителей правящих кругов Франции, как Л. Барту и Э. Эррио, вновь обратиться к идее традиционного союза с Россией (СССР). 2 мая 1935 года между двумя странами был подписан пакт о взаимопомощи. Он предусматривал, что в случае неспровоцированного нападения на территорию одной из двух договаривающихся сторон третьей европейской державы, они окажут друг другу помощь и поддержку.

Несмотря на сопротивление правых сил, договор вступил в силу после его ратификации французским парламентом в марте 1936 года. Гитлер отреагировал на заключение договора демонстративным введением войск в демилитаризованную Рейнскую зону. Это была чистой воды авантюра: у Германии в тот момент не было достаточных сил, чтобы оказать сопротивление многократно превосходившей ее по военной мощи Франции. Но Париж не предпринял никаких действий, чтобы заставить немцев убраться, а всего лишь обратился в Лигу Наций с жалобой на нарушение Германией Локарнских соглашений и Версальского договора. После длительных обсуждений Лига Наций приняла решение, признававшее, что ремилитаризация Рейнской зоны действительно нарушает договор. Но ничего, кроме слов осуждения, за этим не последовало. Тем самым был нанесен первый мощный удар и по Версальскому договору, и по европейской безопасности, и по советско-французскому договору. Гитлера это убедило в том, можно и далее не только совершенно безнаказанно нарушать статьи Версальского договора, но и переходить к еще более активной фазе экспансии в Европе. Пользуясь негласной поддержкой правых кругов Англии, Германия продолжила политику милитаризации и перевооружения, готовя вермахт к наступательным операциям.

В правящих кругах западных демократий здравые интересы национальной безопасности все больше уступали место безрассудной идее «канализировать» агрессию нацистской Германии в восточном направлении, ускорить ее военный конфликт с Советским Союзом и, дождавшись, когда обе державы обескровят друг друга, продиктовать им свои условия. В Москве не могло пройти незамеченным демонстративное назначение в конце 1937 года британским послом в Берлине Гендерсона, воплощавшего упорное стремление правящих кругов Великобритании к соглашению с Гитлером. Посол всеми силами старался обеспечить тесное сотрудничество с нацистской Германией, добивался «умиротворения» Гитлера за счет Австрии и Чехословакии. Не оставались секретом и целенаправленные утечки информации из ближайшего окружения британского премьера Н. Чемберлена о том, что Лондон не будет возражать против аннексии Австрии, если Гитлер, в свою очередь, обязуется не претендовать на колониальные владения самой Великобритании. Как докладывал И. фон Риббентроп, Чемберлен серьезно стремился к соглашению.

Все это возымело свое действие. На рассвете 12 марта 1938 года немецкие войска вторглись в Австрию. Два дня спустя Гитлер подписал акт о ее присоединении к Германии. Англия и Франция, являвшиеся государствами-гарантами независимости Австрии, ограничились всего лишь формальным протестом. В июне 1938 года Англия пошла на соглашение с фашистским режимом Муссолини, признав захват Италией Эфиопии и легализовав итальянскую интервенцию в Испании. Вслед за Англией удар в спину Испанской республике, которая боролась с начавшимся в июле 1936 года мятежом фалангистов, нанесла Франция, закрыв франко-испанскую границу. В начале следующего года Англия и Франция официально признали профашистское правительство генерала Ф. Франко. Трудно было не увидеть в этом желание Парижа и Лондона в очередной раз угодить германским интересам.

Теперь настала очередь Чехословакии. Объявив, что немецкое население, проживающее в западной части этой страны, подвергается угнетению, Гитлер в ультимативной форме потребовал присоединения Судетской области к Германии. У Чехословакии были в то время договоры о союзе с Францией и о взаимной помощи с Советским Союзом. Но этот последний договор мог вступить в действие только в том случае, если выполнит свои обязательства Франция. Поскольку общей границы между СССР и Чехословакией не было, Москва предложила обратиться в Лигу Наций с просьбой принять решение о пропуске советских войск через территорию Польши или Румынии. Под предлогом военных учений в СССР после проведения частичной мобилизации к западным границам были направлены значительное количество дивизий и эскадрильей самолетов. Польша, однако, категорически отказалась допустить советские войска на свою территорию. А руководители Франции и Англии предпочли попросту откупиться от Германии с помощью новых уступок. Было решено, что передача Судет Германии является единственным средством избежать войны и предотвратить захват всей Чехословакии. Прилетевший для переговоров в Бертесгаден британский премьер Н. Чемберлен заявил, что на слово Гитлера можно положиться. Французский премьер Э. Даладье поддержал его. 29 сентября 1938 года оба они подписали мюнхенское соглашение с Гитлером и Муссолини. Судетская область передавалась Германии. Четыре державы брали на себя гарантии неприкосновенности оставшейся части Чехословакии.

В сложившейся ситуации не самым достойным образом повела себя Польша. У российской разведки были в то время все основания предполагать, что подписанный в 1934 году польско-германский договор о ненападении сопровождался подписанием секретных протоколов, направленных против СССР и другого соседа - Чехословакии. Дальнейший ход событий подтвердил такие предположения. Осенью 1938 года, действуя, судя по всему, по заранее разработанному плану, Варшава разыграла в свою пользу решения Мюнхенского сговора, оккупировав Тешинскую область Чехословакии.

Между тем 30 сентября была обнародована англо-германская декларация Гитлера и Чемберлена о том, что эти страны не намерены воевать друг против друга. А 6 декабря, после переговоров французского министра иностранных дел Боннэ с Риббентропом была опубликована франко-германская декларация, объявившая, что граница между двумя государствами является окончательной и нерешенных проблем между ними больше не существует. При этом Риббентроп недвусмысленно дал понять, что Германия считает Восточную Европу своей сферой влияния. Возражений со стороны Боннэ не последовало. В Берлине это было истолковано, как доказательство того, что Франция не собирается защищать восточноевропейские страны. И это еще более разожгло аппетиты Гитлера.

14 марта 1939 года он пригласил в свою резиденцию президента Чехословакии Гаху и потребовал его согласия на установление германского протектората над Чехословакией. В противном случае Гитлер угрожал немедленно начать бомбардировки чехословацкой территории. Престарелому Гахе пришлось подписать соглашение, по которому он вручал судьбу своей страны в руки фюрера. На следующий же день в чешские земли были введены подразделения вермахта и был создан протекторат Богемии и Моравии, а в Словакии создано марионеточное правительство, полностью зависимое от Берлина. Накануне вторжения Англия и Франция заявили, что у них нет оснований вмешиваться в развитие событий в Чехословакии. Министр иностранных дел Франции Боннэ назвал Чехословакию государством, «не способным» к самостоятельному существованию, а его английский коллега лорд Галифакс высказал мнение, что захват Германией чехословацкой территории даже создает определенные выгоды, ибо гарантии западных держав Чехословакии стали «несколько тягостными».

Прошло совсем немного времени – и Гитлер начал новую пропагандистскую кампанию. На сей раз под прицелом оказалась Польша. Пресса подняла шум, что немецкое меньшинство там тоже подвергается угнетению и необходимы меры для его защиты. Германия потребовала от Польши немедленно разрешить «спорные вопросы», включая передачу под немецкий контроль Данцига (Гданьска) и предоставление Германии права на сооружение экстерриториальной транспортной магистрали через польскую территорию. В апреле в рейхстаг было внесено предложение не пролонгировать договор о ненападении с Польшей. В том же месяце Гитлер утвердил план «Вайс», предусматривавший готовность германской армии к нападению на Польшу в любой момент, начиная с 1 сентября 1939 года. Решение, таким образом, было принято, сроки агрессии предопределены - вне зависимости от заключения пакта о ненападении с СССР, который в то время еще и не планировался.

Но дело не ограничивалось Европой. Пока Гитлер готовился к агрессии против Польши, на Дальнем Востоке Япония фактически вступила в конфликт с СССР. В мае 1939 года подразделения японских войск, к тому времени оккупировавших и отторгших от Китая Маньчжурию, перешли границы Монголии в районе озера Буир-Нур и реки Халхин-Гол, предъявив территориальные претензии этой стране. В соответствии с договором 1936 года Советский Союз оказал вооруженную поддержку Монголии и в августе 1939 года разгромил 6-ю японскую армию.

Еще в июле, в разгар боев на Халхин-Голе, правительство Англии заключило с японским правительством соглашение Арита-Крейги, признавшее «законность» японской агрессии в Китае. Фактически, речь шла о дальневосточном варианте «Мюнхена», поощрявшего Японию к новым военным авантюрам на Дальнем Востоке, в том числе и против нашей страны. В один из решающих моментов мировой истории Советский Союз оказывался практически в полной изоляции.

К весне 1939 года цели Гитлера стали совершенно очевидными даже для руководства Англии и Франции. Оставалось мало сомнений в том, что политика «умиротворения» агрессора не приносит желаемых результатов и надо искать иные пути защиты от германской экспансии. Эмиссары Парижа и Лондона начинают зондировать почву в Москве: как поведет себя СССР, если следующей жертвой Гитлера окажется Румыния? Муссируются слухи о возможности заключения Францией, Англией и Советским Союзом трехстороннего пакта о взаимопомощи на случай дальнейшей агрессии Германии, и что по этому вопросу ведутся переговоры.

Но британские и французские лидеры по-прежнему ищут такого выхода из ситуации, который позволил бы им самим остаться в стороне от надвигавшегося на Европу полномасштабного военного конфликта. Чемберлен и его окружение все еще лелеют надежды, что Гитлера можно будет убедить в целесообразности направить свою агрессивность исключительно на Восток. Летом 1939 года германские представители ведут в Лондоне тайные переговоры о перспективах заключения с Англией пакта о ненападении и разделении сфер влияния. Нацисты дают понять, что не претендуют на колониальные владения Британии, а считают своей сферой влияния Восточную Европу.

Во Франции глава МИД Боннэ также призывает любой ценой договариваться с немцами: пусть у них будет свобода рук на Востоке, главное – сохранить империю. Другая правительственная группировка, в которую входил и начальник генерального штаба Гамелен, хотя и не исключает вероятности войны с Германией, считает, что военные действия не должны быть наступательными. На совещании высших военных руководителей Гамелен заявляет: «Мы должны сначала придерживаться оборонительной тактики. У нас совершенно недостаточна подготовка. Нужно дождаться, пока Англия развернет свои силы»³. Англия же в то время практически не располагала сухопутной армией, в наличии имелось всего 5 дивизий. Всеобщую воинскую повинность там ввели только после оккупации Гитлером Чехословакии. Поэтому и в Лондоне было решено в случае войны придерживаться оборонительной тактики.

Такова внешняя канва событий, которые тщательно анализировались тогда в столицах всех ведущих государств мира. Но нельзя упускать из виду и закулисных игр разведок различных стран, по максимуму своих возможностей использовавших в те дни различного рода фальсификации, вполне правдоподобные версии, сфабрикованные свидетельства и документы, запускавших в печать самые немыслимые слухи и домыслы. Все это играло роль - и немалую - в определении каждой из стран своих позиций, своего политического курса.

Какие бы мифы ни «фабриковали» сейчас политики и пресса на Западе, неопровержимым историческим фактом было и остается то, что именно подписание мюнхенских соглашений, отдавших Гитлеру на растерзание Чехословакию, непосредственным образом предшествовало заключению пакта Риббентропа-Молотова. Для любого непредвзятого, честного исследователя не представляет ни малейшего сомнения: не будь сделки в Мюнхене, не было бы и московского пакта. Именно мюнхенский сговор убедил советское руководство, что рассчитывать на сотрудничество с западными демократиями в предотвращении надвигавшейся схватки не приходится, что, напротив, совершенно реальна угроза закулисного соглашения Англии и Франции с Гитлером за наш счет. «Мюнхен» создал возможность тактического сближения СССР и Германии и, в конечном итоге, открыл дорогу для развязывания Гитлером Второй мировой войны.

КАК ДОЛЖНО было вести себя руководство СССР в ситуации, сложившейся к концу 1930-х годов? Можно по-разному относиться к более чем 70-летней истории Советского государства и оценивать результаты его деятельности. Но непреложным фактом остается то, что противостояние, даже взаимная вражда, а как минимум, недоверие друг к другу СССР и ведущих западных держав являлись одной из определяющих черт мировой политики. Оснований для этого имелось более чем достаточно. Запад предпринимал постоянные – то возраставшие, то ослабевавшие - усилия, направленные на то, чтобы покончить с установленным в СССР общественным строем. Советский Союз, со своей стороны, старался, где только возможно, содействовать подрыву позиций «международного империализма», повсюду в мире оказывать поддержку «силам социального и национального освобождения».

Сейчас редко кто упускает случай поиронизировать над психологией «осажденной крепости», многие годы культивировавшейся в нашей стране. Бесспорно, на каком-то этапе развития СССР эта психология стала самодовлеющей и использовалась в качестве средства укрепления авторитарной власти, оправдания ее репрессивной политики. Но, если оставаться на позициях объективности, нельзя отрицать, что для ощущения себя в положении «осажденной крепости» (или, как тогда говорили, «враждебного капиталистического окружения») у наших отцов и дедов имелись все основания. Создание западными державами «санитарного кордона» вокруг Советской республики, иностранная военная интервенция в 1918-1920 годах, активная поддержка белых армий во время Гражданской войны, непрерывные попытки сколачивания антисоветского фронта в конце 1920-х, содействие образованию в начале 1930-х годов очага напряженности и агрессии в самом центре Европы, вооруженные вылазки по всему периметру границ нашей страны - все это не могло не закреплять в сознании, как руководства СССР, так и широких масс населения, обостренного чувства военной опасности, угрозы окружения Родины ее противниками.

Советские спецслужбы тоже довольно активно пытались играть на межимпериалистических противоречиях, стремясь столкнуть своих будущих союзников. Во многом недоверие, которое проявляли к сталинскому режиму западные страны, связано, в том числе, и с некоторыми спецоперациями, проводившимися как раз во второй половине 1930-х годов. Не следует забывать, что вплоть до 1943 года существовал еще и Коминтерн. И это только усиливало напряженность и подозрительность по отношению к СССР.

Не только Советский Союз, но и страны Запада, Япония на протяжении всего межвоенного периода интенсивно готовились к новому противостоянию, по-прежнему делая ставку на применение силы и достижение превосходства, пуская в ход изощренные средства подрывной деятельности, дезинформации и фальсификации.

Готовясь к предстоящей схватке, германская дипломатия добилась в октябре 1936 года оформления «оси» Рим – Берлин. Месяц спустя был создан Антикоминтерновский пакт Германии и Японии, к которому в ноябре 1937 года присоединилась Италия. Завершились эти усилия присоединением к Тройственному пакту Венгрии, Болгарии, Словакии и Румынии. Советский Союз оказывался во все большей изоляции.

Каждая сторона старалась обеспечить себе в будущей войне наиболее удобную, выгодную позицию, позволяющую, ко всему прочему, столкнуть потенциальных противников, выждать удобный момент и, накопив достаточно сил, нанести им решающий удар, когда они будут предельно истощены. Если игнорировать эти обстоятельства, практически невозможно разобраться в хитросплетениях предвоенной политической ситуации, в условиях которой советскому руководству предстояло принимать важнейшие решения, ограждая страну от надвигавшейся угрозы новой мировой войны.

Хотя узел противоречий - в скрытой или явной форме - и приходился в то время на взаимодействие СССР и Германии, многое определялось и весьма неоднозначными отношениями этих стран с другими государствами. Огромное количество просчетов, неверных оценок и шагов проистекало от их взаимной - и зачастую вполне обоснованной - подозрительности и непонимания мотивов и целей действий друг друга, от поверхностных, а нередко (хотя бы из-за дефицита времени) и не до конца взвешенных и продуманных суждений относительно поведения партнеров и возможных противников. И, не в последнюю очередь, - от идеологической зашоренности и груза прошлого, давившего на каждого из персонажей исторической драмы, разыгрывавшейся в мире на рубеже лета и осени 1939 года.

В выборе шагов, направленных на сближение с Германией, несомненно, сказалось традиционное недоверие Сталина к политике правящих кругов Англии и Франции - главных зачинщиков антисоветского фронта на протяжении всех лет после Октябрьской революции. В неискренности и нечестной игре западных демократий советское руководство имело возможность убедиться и в ходе проходивших летом 1939 года бесплодных политических и военных переговоров с представителями Англии и Франции. Как быстро выяснилось, они даже не имели полномочий для обсуждения и подписания сколько-нибудь значимых документов, способных создать преграду на пути приближавшейся войны.

Одна из главных причин провала этих и предшествовавших им переговоров – все то же огромное недоверие сторон друг к другу. В марте 1939 года Чемберлен писал в одном частном письме: «Должен признаться, что Россия внушает мне самое глубокое недоверие. Я совершенно не верю в ее способность провести действенное наступление – даже если бы она этого хотела. И я не доверяю ее мотивам, которые, по моему мнению, имеют мало общего с нашими идеями свободы»⁴.

Особо следует сказать о позиции США, которым предстояло сыграть важную роль в приближавшейся войне. В Америке тоже неизменно с большим подозрением относились к СССР и не доверяли Сталину - хотя бы в силу разного рода тайных операций, которые проводились в треугольнике «США - Япония - Советский Союз». В Вашингтоне не без основания подозревали, что Москва втягивает США в войну с Японией, отводя угрозу от СССР. Давно не секрет, что советская разведка пыталась переключить японские интересы на Соединенные Штаты и убедить американцев в том, что угроза их жизненным интересам исходит из Японии. На самом деле это было не так уж далеко от истины. Тем не менее, когда этим очень активно занимались разведслужбы, американские политики верхнего эшелона, естественно, не могли не относиться с подозрением к намерениям Советской России.

В Европе для правящей американской верхушки в равной мере были неприемлемы оба диктаторских режима: в Германии - Гитлера, а в СССР - Сталина. Вытекающие из этого задачи были сформулированы в одной из недавно обнародованных аналитических записок Госдепартамента США (1940 год). Содержание ее сводилось к тому, что, поскольку битва диктаторов в Европе с вовлечением в войну всего континента становится неизбежной, Америке следует не мешать этому и ждать ослабления обоих режимов. В результате Первой мировой войны США стали политической, экономической и военно-стратегической мировой державой, финансовым центром мира. В новой войне в Европе американские правящие круги рассчитывали еще больше укрепить свои мировые позиции. Итог закулисных политических дискуссий по этим вопросам был очень точно подведен в начале войны сенатором, будущим вице-президентом, а затем и президентом США Г. Трумэном: «Если мы увидим, что выигрывает Германия, то нам следует помогать России, а если будет выигрывать Россия, то нам следует помогать Германии, и, таким образом, пусть они убивают как можно больше...». Такая позиция по долгосрочным целям совпадала с британской. По словам известного историка А.Уткина, У. Черчилль «старался вовлечь американцев в вязкую средиземноморскую стратегию, чтобы в небывалой истребительной войне Германия и Россия исчерпали свою жизненную энергию»⁵.

Нельзя, разумеется, утверждать, что эти задачи были облечены в какую-то соответствующую внешнеполитическую доктрину, но некий инстинкт выживания западных демократий за счет Германии и СССР, очевидно, все же был одной из движущих сил, приведших ко Второй мировой войне. Ведь ни та, ни другая страна не вписывалась в ряд остальных. В каждой из них был и особый, весьма далекий от демократии политический режим, и не вполне рыночная экономика – в СССР откровенно нерыночная, а в Германии - с немалыми остатками рынка. Кроме того, говоря современным языком, в таком подходе проявлялся элемент антикризисного управления. США и другие ведущие державы Запада только выходили тогда из экономического кризиса. И естественным образом возникал вопрос: а почему бы не столкнуть страны, уход которых с исторической арены открывал перспективы нового передела мира?

Не только общественное мнение, но и политики англосаксонских стран видели в Гитлере и Сталине разные, но одинаково враждебные им силы и готовы были на определенном этапе из тактических соображений согласиться на союз с одним из диктаторов, с расчетом рано или поздно военным путем добиться уничтожения того и другого. Мог ли в такой обстановке Сталин, прекрасно сознавая все это, идти на союз с западными демократиями? Думается, это было исключено. Никакого союза с ними, никакого выбора в этом направлении скорее всего быть не могло. Прежде всего потому, что ни рука, протянутая в сторону этих стран, ни любые заверения в добрых намерениях не были бы там восприняты. Сталину бы никто не поверил. А если бы он попытался какими-то мерами завоевать доверие, это могло создать угрозу устойчивости его личной власти.

Таким образом, выбор 1939 года был во многом предопределен. Фактически он был сделан не самим Сталиным, а за Сталина. Поскольку западные демократии изначально вывели его за скобки, уравняв с Гитлером, ничего другого, кроме как идти на сближение с Германией, у него по существу не оставалось. В заключении пакта была некая обреченность. Волей-неволей приходилось иметь дело только с Гитлером. И тот, надо признать, блестяще использовал в своих целях взаимное недоверие и подозрения между Сталиным и западными демократиями.

Сейчас, по прошествии многих десятилетий, легко рассуждать о предпочтительности иного выбора, нежели заключение пакта с Германией. В идеале - несомненно. Но в реальности тогда, в августе 1939-го, альтернативы этому не просматривалось: совершенно неясно было, как поведут себя в условиях обострения нараставшей напряженности в мире Англия и Франция. Какую позицию займут Соединенные Штаты, Япония, Турция. Большую тревогу вызывала и позиция ближайшей соседки - Польши⁶. С кем придется иметь дело и на кого можно будет хоть в какой-то мере положиться стране в годину предстоявших ей тяжких испытаний? Как выиграть время, столь необходимое для восстановления боеспособности Красной Армии после сталинских чисток, в результате которых она лишилась цвета командного состава? И еще успеть провести перевооружение…

По словам профессора Калифорнийского университета (Беркли) М. Малиа, «из двух возможных дипломатических решений… Сталин предпочел союз с Германией: ввиду своей географической близости она представляла собой наибольшую опасность; урок Брест-Литовска также не был забыт. Другая причина состояла в том, что мир с Германией исключал бы возможность войны на два фронта в случае нападения Японии на Сибирь. Наконец, Сталин боялся, что англо-французские империалисты, коварные и ненадежные, попытаются втянуть СССР в конфликт с Гитлером. Поэтому все годы следования политике “коллективной безопасности” Сталин не переставал прощупывать почву в Берлине. И если из этого ничего не вышло – то лишь потому, что Гитлер, занятый консолидацией своих позиций на Западе, не проявил ответного интереса». Этот выбор, замечает далее Малиа, объясняется и тем, что Сталин «в первую очередь стремился по мере возможности отсрочить “черный день” вступления в войну; кроме того, он полагал, что конфликт тем временем будет развиваться по образцу домеханизированной войны 1914-1918 гг. Иными словами, он ожидал возникновения длительной тупиковой ситуации на Западе, которая позволит ему перевооружиться, после чего именно он станет арбитром во всем происходящем. И в этом, разумеется, состоял его главный просчет»⁷.

Разведка докладывает: война явно на пороге, все приготовления к нападению на Польшу завершены, оно может произойти в августе или сентябре, а англичане проводят какие-то секретные консультации с немцами. В то же время давно идущие англо-франко-советские переговоры к концу июля продолжают топтаться на месте. Дискуссии безнадежно застряли на обсуждении вопроса об определении косвенной агрессии⁸. К тому же создавалось впечатление, что переговорщики вообще ведут речь о совершенно разных проблемах, не желая слышать и слушать друг друга и по существу просто затягивая время.

Как замечает известный российский историк Е. Зубкова, «идея антигитлеровской коалиции в том формате, как она обсуждалась в ходе трехсторонних переговоров между Советским Союзом, Великобританией и Францией в 1939 году, была обречена с самого начала. Точнее, ни о какой антигитлеровской коалиции речь тогда вообще не шла. Обсуждались возможности создания так называемой системы коллективной безопасности в Европе. Одним из элементов этой системы должны были стать гарантии "малым" странам со стороны "больших", которые брали первых под свою защиту в случае агрессии. Советская сторона по­пыталась добиться для себя статуса гаранта безопасности для стран Балтии, что предполагало в том числе советское военное присутствие в этих странах. Резко негативная реакция на эти предложения Латвии и Эстонии во многом определила позицию Англии и Франции. Но разногласия по поводу гарантий и гарантов не были главной причиной срыва переговоров. Переговорщики так и не смогли найти общий язык. Впрочем, как показывают документы, и не особенно старались его найти»⁹.

Какие вообще варианты выхода из тяжелой ситуации, складывавшейся в Европе летом 1939 года, могли в те дни и недели рассматриваться и всесторонне анализироваться в Кремле?

Первый вариант. Сохранить нейтралитет. Тогда Германия захватит всю Польшу, а затем и Прибалтику. Советский Союз в этом случае не только не приобретает никаких выгод для себя, но и становится крайне уязвимым в случае будущей гитлеровской агрессии.

Второй вариант. Заключить соглашение с Англией и Францией о совместном противодействии германской агрессии. Но в этом случае Советский Союз не получает ни малейших гарантий того, что две эти державы и в самом деле вступят в войну, а не поведут себя точно так же, как в дни оккупации Рейнской области, аншлюса Австрии и расчленения Чехословакии. СССР в таком случае окажется один на один с нацистской Германией и рано или поздно примет на себя ее главный удар.

Оставался третий вариант –принять в Москве Риббентропа, подписать предложенный немцами договор о ненападении. Избран был именно этот вариант. В соответствии с заключенным договором стороны брали на себя обязательства в течение 10 лет не нападать друг на друга, консультироваться по разным поводам - самое обычное в подобных документах содержание.

Но важнее всего был секретный дополнительный протокол, который зафиксировал разграничение интересов в Восточной Европе. К сфере интересов СССР были отнесены территория Польши к востоку от линии рек Нарев, Висла и Сан¹⁰, а также Финляндия, Эстония, Латвия. Цинично, аморально? Да, конечно. Но Сталин в этой ситуации меньше всего думал о соблюдении моральных норм. Да и много ли в истории случаев, чтобы в условиях даже относительной военной опасности для той или иной страны ее руководство проявляло заботу о высоких моральных принципах?

Почему-то те, кто обвиняют Сталина и тогдашний СССР во всех мыслимых и немыслимых грехах, полностью игнорируют моральную сторону поступков других крупных игроков на внешнеполитической сцене того времени. Руководящим деятелям США и Англии на всем протяжении ХХ века вполне хватало политической воли. И очень многие из них в той или иной мере были замараны кровью. Нет, например, оснований не доверять утверждениям о том, что трагических последствий разрушительных бомбардировок Ковентри могло и не быть, если бы У. Черчилль загодя дал команду об эвакуации населения. Ведь исследователи не исключают, что он был осведомлен о предстоящих бомбардировках. Но перед ним стоял выбор: либо раскрыть немцам, что благодаря поднятой с потопленной германской подлодки шифровальной машины «Энигма» он читает все их коды, либо спасать свое население. Задним числом оправдывая свое бездействие, англичане заявляли, что жертвы Ковентри свели на нет все усилия фельдмаршала Роммеля в Северной Африке. И вообще успех средиземноморской кампании англичанам и американцам обеспечила возможность читать все германские шифровки. Конечно, с точки зрения гуманизма и высокой морали, такой поступок не сравним с действиями Сталина, который не дрогнувшей рукой подписывал смертные приговоры сотням людей. Тем не менее, и Черчилль, видимо, не очень колебался, жертвуя своим населением.

Ф.Д. Рузвельт тоже мог быть заранее информирован о планах нападения на Перл-Харбор. Поэтому сегодня ряд историков, при бесспорно большом уважении к Рузвельту, не исключают того, что он допустил японские бомбардировки совершенно сознательно, с целью обеспечить единство нации и добиться от Конгресса санкции на вступление в войну, которого стремились не допустить традиционные американские изоляционисты. Версия о внезапном нападении давала ему политическую поддержку и соответствующий мандат на ведение войны, которая должна была завершиться резким усилением мощи США и новым переделом мира.

В любом случае, заключением пакта СССР предотвращал возможность нового соглашения Германии с Англией и Францией и создавал весьма немаловажные предпосылки для того, чтобы оказаться в ряду держав, которым суждено определять судьбы мировой политики и ее будущее.

СПОРА НЕТ - за Сталиным великое множество грехов, на нем лежит ответственность за тягчайшие злодеяния. Но, как бы кто ни относился к его личности и роли в истории истекшего столетия, невозможно не признать: деятельность Сталина на международной арене неизменно диктовалась интересами обеспечения и защиты национальной безопасности СССР, расширения и укрепления его влияния. Разумеется, с учетом того, как он сам понимал и трактовал эти интересы и это влияние. Ведь и в этой области им было допущено немало ошибок и просчетов, подчас чреватых самыми серьезными последствиями.

Пойдя на заключение пакта, Сталин с точностью до наоборот совершил то, что на протяжении предшествующих лет предпринимали Англия и Франция, всячески старавшиеся столкнуть Германию с Советским Союзом, «канализировать» агрессивные устремления Гитлера на Восток. Больше того, Сталин, видимо, рассчитывал повторить то, что сделали во время Первой мировой войны США, включившиеся, как известно, в военные действия в Европе только тогда, когда противники достаточно измотали друг друга.

Можно с уверенностью утверждать, что у всех тогдашних мировых лидеров были сходные замыслы. Раз война неизбежна, значит, нужно втянуться в нее как можно позже. Именно к этому стремились и Англия, и Франция, и США, и СССР. У каждого были свои мотивы, свои дальнейшие стратегические цели, но тактическая линия поведения была общей. Сталин вел себя точно так же, как и руководители других держав.

В последний день лета 1939 года гитлеровский вермахт изготовился к совершению новой агрессии. В ночь на 1 сентября, инсценировав польское нападение на радиостанцию в пограничном городке Глейвиц, германские войска вторглись в Польшу. 3 сентября Англия и Франция объявили войну Германии. Хотя польская армия мужественно сражалась, силы оказались слишком неравными. К тому же оправдались худшие опасения Кремля: следуя прежним установкам «умиротворения» Гитлера, союзники приняли 12 сентября в Абвиле решение не начинать военных действий и тем самым бросили Польшу на произвол судьбы, как ранее Австрию и Чехословакию.

Никто, в том числе и Сталин, не мог, естественно, предполагать, что после восьми месяцев этой «странной войны» германские войска, накопив силы и перейдя 10 мая 1940 года в наступление, в течение нескольких дней оккупируют Данию, Норвегию, Бельгию, Нидерланды, Люксембург. 22 июня капитулировала Франция, казавшаяся несокрушимой, надежно защищенной «линией Мажино», а английские войска бежали с континента на родину. Гитлер окончательно уверовал тогда в неограниченные возможности применения превосходящей военной силы, использования методов «блицкрига» для реализации замыслов, вынашивавшихся им еще с начала 1920-х годов. А главное – он добился того, что была практически ликвидирована опасность ведения войны на два фронта.

Как отмечает немецкий историк Ю. Фёрстер, «2 июня 1940 г. Гитлер заявил в штабе армии группы “A” в Шарлевилле, что “наконец он может посвятить себя своему истинному предназначению: искоренению большевизма”»¹¹. Уничтожение коммунизма, сокрушение Советского Союза, как свидетельствуют документы, Гитлер всегда считал своей основной целью и не переставал говорить об этом на секретных встречах в течение всего периода действия пакта о ненападении с СССР. В тот самый день, когда капитулировала Франция, Гитлер приказывает начальнику Генштаба сухопутных войск генералу Гальдеру приступить к разработке плана вторжения в Советский Союз. 18 декабря он подписывает уже полностью готовый план «Барбаросса».

В результате достигнутых в 1939-1940 годах военных успехов Гитлер сумел поставить под контроль всю континентальную Европу за пределами СССР, на территории которой, с учетом стран-сателлитов, проживало 290 миллионов человек. Сполна использовав возможности, открытые договором о ненападении, Германия значительно улучшила свое военно-стратегическое и хозяйственное положение, к июню 1941 года в несколько раз превзойдя Советский Союз по экономической мощи. Вооруженные силы не только резко увеличили свою численность, но и были оснащены достаточным количеством техники и вооружений. Вермахт успел приобрести немалый боевой опыт в ходе военных действий на пространстве от Скандинавии до Средиземноморья, испытал новые образцы оружия и боевой техники, на практике опробовал современные военно-технические концепции.

Сталин же, судя по многочисленным свидетельствам и воспоминаниям, на каком-то этапе убедил себя, что нападение Германии на СССР станет возможным только после разгрома Англии, а способность той к долговременному сопротивлению гитлеровцам тогда почти не подвергалась сомнению. Именно в силу этого, очевидно, Сталиным и расценивались как заведомо ложные и провокационные любые попытки убедить его в приближающемся нападении вермахта на СССР. По свидетельству современников, Сталин явно переоценил меру занятости Гитлера на Западе, считая, что он завяз там надолго и в ближайшее время не сможет воевать на Востоке. Положив это в основу всех своих прогнозов, Сталин после поражения Франции, видимо, не нашел в себе силы по-новому переоценить обстановку.

Это подтвердил, например, В. Молотов в одном из последних своих интервью военному историку Г. Куманеву. По его словам, Сталин «в самом деле не верил, что война так близка. И эта его позиция оказалась ошибочной»¹². Таково же и свидетельство другого человека из сталинского «ближнего круга», А. Микояна: «Говорить с ним весной и особенно в начале лета 1941 г. о том, что Германия в любой момент может напасть на СССР, было делом абсолютно бесполезным. Сталин уверовал в то, что война с немцами может начаться где-то в конце 1942 г. или в середине его, т.е. после того, как Гитлер поставит Англию на колени. Воевать же на два фронта, по его мнению, Гитлер никогда не решится¹³».

Подписав договор с Германией, СССР выиграл полтора года драгоценного времени, хотя, как теперь очевидно, использовал этот выигрыш далеко не самым эффективным образом. Была увеличена численность вооруженных сил, частично реорганизована армия. Расширено военное производство, а отодвинутые на 250-300 километров западные границы позволили несколько улучшить стратегическое положение страны. Но не была пересмотрена прежняя военная доктрина, в основе которой лежала нереалистичная концепция развития начального периода войны; не была осмыслена суть «блицкрига». Серьезно не рассматривался вариант перехода к стратегической обороне; сохранялась уверенность, что в случае нападения Красная Армия сможет быстро перенести вооруженную борьбу на территорию противника.

Немало негативных последствий вызвало и само по себе заключение пакта. Внутри страны оно породило у людей весьма сложные и противоречивые чувства, вызвав у многих из них замешательство и дезориентацию, а пропаганду свернуло на рельсы самоуспокоенности и шапкозакидательства. Из печати, кинопроката исчезли антифашистские материалы, кинофильмы. Многие граждане подверглись тогда репрессиям за негативные высказывания в адрес Гитлера и германской политики, которые еще совсем недавно подвергались самому жесткому порицанию.

Еще более сложная ситуация возникла тогда, когда Сталин, обеспокоенный военными успехами Германии в Европе и неудачами Красной Армии в войне с Финляндией, за полтора месяца до нападения гитлеровцев решил резко поменять тональность советской пропаганды и всей воспитательной работы в армии, в срочном порядке перестроить пропагандистскую работу на новый, на сей раз наступательный, лад. Легко себе представить глубину и масштабы растерянности в советском обществе, вызванной таким резким и, естественно, никем не разъясненным поворотом. Произошла вторая за два года мощнейшая идейно-политическая дезориентация масс, прежде всего - военнослужащих.

Известно, что одно из важнейших направлений обеспечения национальной безопасности - единая мобилизационная психология. Эта задача, естественно, выполнялась, но не как результат внутренней установки в людях, а с помощью установок, навязываемых извне: «думать только так», «говорить только так» и т.п. Это порождало внутреннее двоедушие, распад, раскол сознания, которые во многом объясняют наши неудачи первых месяцев Великой Отечественной войны. Ведь тогда в первую очередь не сработал именно человеческий фактор. Неготовность была не столько техническая и организационная, сколько психологическая. Люди были не готовы к войне. Если само руководство страны не верило разведдонесениям - а ведь источники разведки называли точную дату и даже час нападения, - то чего можно было ожидать от рядовых граждан, солдат и офицеров...

Так складывалась ситуация внутри страны. Не лучше обстояли дела и за ее пределами. Договором был нанесен удар по престижу СССР: усилилась, а не ослабла его международная изоляция, произошло еще большее обострение отношений между коммунистами и социал-демократами, затормозившее образование единого антифашистского фронта. Упор в пропаганде Коминтерна отныне делался на борьбу не против гитлеровской агрессии, а против «англо-французского империализма» как главного виновника войны.

О последствиях этого головокружительного кульбита в политике Москвы свидетельствует письмо известного журналиста-международника и агента Коминтерна Эрнста Генри (С. Ростовского) Илье Эренбургу, написанное еще в 1965 году, но опубликованное лишь много лет спустя. «Когда в 1939 году Сталин заключил пакт с Гитлером и приказал компартиям в мире тут же, моментально прекратить антифашистскую пропаганду и выступить за мирное соглашение с Гитлером, стало совсем скверно... Сталин в то время уже не ограничивался разобщением социал-демократов и коммунистов, теперь он начал дискредитировать и разоружать самих коммунистов на Западе! Еще два-три года – и компартии Запада были бы разрушены… Укрепив свой тыл в Германии и во всей Западной Европе, со злорадством наблюдая, как антифашисты грызли друг другу глотки, Гитлер мог начать войну. Его фронт и тыл были усилены политикой “советского Макиавелли”. Вместо того чтобы накануне решающей исторической схватки объединить и собирать, Сталин разъединял, дробил, отпугивал. Никогда, ни при каких обстоятельствах, никому в мире Ленин не простил бы такой политики…»¹⁴.

САМО ПО СЕБЕ подписание пакта о ненападении не может считаться предосудительным и тем более преступным. Общеизвестно, что такие же пакты в разные годы были заключены с Гитлером и другими странами. И почему-то никто их за это не порицает. Совсем иное дело - секретные протоколы, которые по инициативе Сталина были подписаны Молотовым и Риббентропом одновременно с заключением договора о ненападении, а затем, 28 сентября, - при подписании договора о дружбе и границе. Интересно, что даже такой убежденный поклонник Сталина, как писатель В. Карпов, вынужден признать, что идея секретных протоколов принадлежала вовсе не немцам. Он ссылается на свидетельство В. Павлова, переводчика Сталина и Молотова на московских переговорах с Риббентропом: «Инициатива создания и подписания секретного протокола исходила не с немецкой, а с нашей стороны... Сталин несколько раз подчеркнул, что это сугубо секретное соглашение никем и нигде не должно быть разглашено»¹⁵. Видимо, следуя этому указанию «вождя» В. Молотов до последних дней жизни - даже в доверительных беседах с Чуевым и тем же Карповым - категорически отрицал сам факт существования секретных протоколов.

Последовавшие за подписанием протоколов оскорбительные, противоправные заявления в адрес Польского государства, сделанные Молотовым на сессии Верховного Совета СССР в сентябре 1939 года, вряд ли можно считать совместимыми с официально декларируемыми принципами внешней политики социалистического государства. Правда, справедливости ради следует отметить, что крайне неконструктивная, воинствующе антисоветская политика, проводившаяся все предвоенные годы тогдашним польским руководством, его упорное нежелание идти на сотрудничество с СССР для совместного противостояния гитлеровской агрессии давали немало поводов для подозрений и крайнего недовольства Москвы. Известна и тайная деятельность польского руководства, направленная против СССР. Операция «Прометей», включавшая в себя подрывные действия против Советского Союза, организацию этнических волнений, саботаж и шпионаж, описана самими польскими разведчиками, которые ссылаются на соответствующие документы¹⁶.

17 сентября 1939 года, когда Польское государство де-факто прекратило свое существование, а его правительство бежало за границу, подразделения Красной Армии вошли на территорию Западной Украины и Западной Белоруссии. 25 сентября Сталин выразил готовность передать Германии населенные поляками Люблинское воеводство и правобережную часть Варшавского (эти территории оказались под советским контролем по секретному протоколу от 23 августа) в обмен на Литву. Германия согласилась на такой «обмен». В договоре о дружбе и границе было установлено окончательное разграничение сфер советских и германских интересов. Как и подписание секретного протокола к пакту Риббентропа-Молотова, эти последние действия нельзя характеризовать иначе, как аморальные. Фактический руководитель государства, где официально господствует марксистско-ленинская идеология, Сталин вступил, если судить не по словам, а по делам, в классический сговор по разделу мира. Действия Сталина выглядят не соответствующими принципам государства, творцы которого провозгласили отречение от политики тайных сделок и в 1917 году опубликовали все секретные договоры царского правительства¹⁷.

Нельзя не согласиться с мнением израильского специалиста по военной истории, профессора Центра Каммингса при Тель-Авивском университете Г. Городецкого о том, что, вопреки бытующим еще порой представлениям, Сталин в действительности «уже к середине 20-х годов утратил иллюзии относительно “мировой революции”, и внешняя политика СССР перед войной преследовала присущие России геополитические интересы, носила не идеологизированный, а вполне прагматический, рациональный характер»¹⁸. «Постулаты Сталина, - заявлял этот ученый на международной конференции, посвященной 60-летию начала Второй мировой войны, - были сосредоточены целиком на достижении того, что он считал интересами национальной безопасности России... С помощью коллективной безопасности Сталин хотел дипломатическими способами создать буферную зону от Балтики до Черного моря. Появление пакта Риббентропа-Молотова связано с нежеланием Франции и Великобритании обеспечить свое военное участие в предлагаемой англо-франко-советской коалиции перед лицом реальной угрозы войны. Пакт не был нацелен на полный разрыв с западными союзниками, он должен был способствовать частичному обеспечению интересов СССР с помощью грубого нажима. Сталин надеялся, что в дальнейшем, пока Германия и Великобритания будут воевать, Советский Союз сможет усилить свою военную мощь. Но он планировал использовать ее лишь как средство дипломатического давления на мирной конференции по пересмотру порядка в Европе, установленного Версальским договором без участия России. Он полагал, что конференция состоится до 1941 года»¹⁹.

Сознавая, что европейская война неизбежна, и лучше, чем кто-либо другой, отдавая себе отчет в неподготовленности к ней Красной Армии, Сталин явно ставил целью как можно дольше дистанцироваться от участия в военных действиях. Сыграл роль и целиком построенный на опыте Первой мировой войны (а другого опыта тогда просто не существовало) стратегический расчет на то, что и новая мировая война окажется столь же изнурительно длительной как для западных демократий, так и для Германии с ее союзниками, а это позволит Советскому Союзу подготовиться к вступлению в нее на более позднем этапе со свежими, модернизированными вооруженными силами. Не могло не сказаться и основанное на том же прежнем опыте отношение к любому соглашению с гитлеровской Германией как к еще одному «похабному» Брестскому миру - временному, ни к чему особенно не обязывающему, но в какой-то момент жизненно необходимому.

Правда, массовое (народное) сознание к этому времени о «похабном» мире давно забыло, он был вытеснен из памяти и давно трактовался как выдающаяся победа большевиков. И от сталинского соглашения с Гитлером массовое сознание тогда тоже ожидало победы, которая выведет страну к новым высотам.

Эти ожидания воплотились в настоящую и вполне искреннюю радость советских людей от воссоединения Белоруссии и Украины. Позднее такую же эйфорию вызвало включение в состав Союза республик Прибалтики, Бессарабии и Северной Буковины. Следует отметить, что реакция на эти действия СССР в различных странах и слоях населения была тогда совершенно разной. В кругах польской общественности вступление советских войск расценивалось как акт агрессии. В то же время значительной частью украинского и белорусского населения, составлявшего большинство в тогдашней восточной части Польши, приход советских войск, наоборот, приветствовался. Нельзя забывать, что германский нацизм уже прочно ассоциировался в глазах людей с расовой и национальной нетерпимостью, стремлением закабалить объявленные неполноценными славянские народы. Официальными же, и по большей части осуществленными на практике, лозунгами советского режима служили социальная справедливость, дружба и равноправие народов. О сталинских извращениях социализма и массовых репрессиях еще мало кто знал. Поэтому многими людьми приход советских войск связывался с немалыми надеждами на лучшую жизнь.

Подобные оценки событий, происходивших осенью 1939 года на занятой советскими войсками территории Западной Украины и Западной Белоруссии, в целом, сохраняются и сегодня. В то время как нынешние польские власти и СМИ объявляют эти события «актом агрессии» и даже пытаются инкриминировать Советскому Союзу чуть ли не «геноцид», в Белоруссии и на Украине звучат совсем иные оценки. Как говорилось в заявлении президента Белоруссии А. Лукашенко 17 сентября 2009 года, целью освободительного похода Красной Армии «была защита оставленного на произвол судьбы белорусского и украинского населения на территории Польши в условиях германского вторжения и развязывания Второй мировой войны. Это не только укрепило безопасность СССР, но и стало важным вкладом в борьбу против фашистской агрессии». По словам Лукашенко, несмотря на различные мнения и оценки событий, связанных с этой датой, бесспорен факт: в результате военной операции произошло воссоединение искусственно разделенного белорусского народа, что явилось актом исторической справедливости. «На освобожденных землях были созданы условия для строительства новой жизни. Белорусы получили возможность развивать государственность в рамках единого национально-территориального образования»²⁰.

Сходное по тональности заявление сделал и руководитель Партии регионов, бывший премьер и кандидат в президенты Украины В. Янукович. Выступая на Тарасовой горе в Каневе (Черкасская область), он назвал 17 сентября 1939 года особенной датой в истории Украины. «Ровно 70 лет назад западные земли Украины воссоединились с восточными. Сбылась извечная мечта многих украинцев. Сбылась мечта и Большого Кобзаря о воссоединении Украины "в семье единой, семье вольной, новой"»²¹.

ЧТО КАСАЕТСЯ участившихся в последние годы попыток уравнять гитлеровский и сталинский режимы, представить их в равной степени виновными в развязывании Второй мировой войны, то они носят откровенно провокационный, фальсификаторский характер. В научном отношении такие попытки совершенно бесплодны, так как сковывают мысль историков и побуждают их следовать заранее навязанной линии. В любом случае они уводят в сторону от постижения исторической истины и не дают никакого вразумительного ответа на важнейшие вопросы, с которыми сталкивается любой, не отягченный догмами и предубеждениями, исследователь.

Мифотворчество, которым в канун приближающегося 65-летия Великой Победы, занимаются многие западные политики и журналисты, не в состоянии выяснить многие проблемы гитлеровской и сталинской разновидностей авторитаризма ХХ века и доказать научную обоснованность отождествления двух режимов. Им не удавалось - и не удастся - убедительно и внятно объяснить, например, почему, несмотря на объявляемое родство этих режимов, конфликт между правым экстремизмом и коммунизмом относится к наиболее острым противоречиям новейшей истории? Или – почему выбор старых германских элит в 1933 году выпал на нацистов, если между фашистами и коммунистами будто бы не было никакой разницы?

Нельзя, конечно, отрицать определенных внешних черт сходства сталинизма и гитлеризма. Имена Сталина и Гитлера неразрывно связаны с созданием наиболее антигуманных деспотий в истории ХХ века. В некоторой мере сходны условия их возникновения. В России и Германии в 1914-1918 годах произошли наиболее жестокие в их истории социальные потрясения, общества двух стран не смогли воспользоваться мировым опытом борьбы против угрозы самовластья, административно-репрессивной системы. Новый социальный строй к моменту переворотов, совершенных Сталиным (рубеж 1920-1930-х годов) и Гитлером (1933), не успел окрепнуть ни в Советской России, ни в Веймарской Германии. С помощью активной социальной политики, демагогии и террора им удалось привлечь основные массы населения. В создании двух разных систем сыграли важную роль сами «вожди». Совпадали многие черты их характера (мания величия и преследования, презрение к людям, жестокость и лицемерие, догматическое мышление и др.), а также ряд приемов идеологической деятельности (запреты, публичное и тайное уничтожение книг, волюнтаристское вмешательство в культуру и искусство). Общей является формула крайней исключительности: при Гитлере – расовой, при Сталине – классовой.

Однако на этом сходство и заканчивается. Правда истории состоит в том, что сталинизм сформировался в условиях разрушения капиталистических отношений, в то время как гитлеризм утвердился на базе их укрепления. Разрушив по существу все классы общества, Сталин опирался в первую очередь на сформированные им партийный аппарат и карательные органы. Гитлер же и другие «фюреры» НСДАП вступили в сделку с наиболее реакционными и агрессивными кругами промышленников, гражданского и военного чиновничества.

Но самое главное, на что указывают все объективные, неангажированные исследователи этой проблематики²², заключается в том, что при некоторых внешних чертах сходства политической и идеологической систем сталинизм и гитлеризм развивались на разных социально-экономических основах. В СССР – на базе вновь созданной государственной собственности, в то время как в Германии сохранялись самые разные формы собственности – крупная, средняя и мелкая частнокапиталистическая, акционерная, государственная. В обеих странах процветали «хозяйство и труд под принуждением», но эта формула в Германии в полной мере справедлива лишь относительно иностранных рабочих. Сталинизм же в экономике воспроизводил своеобразный «феодальный капитализм». Экономика находилась в руках чиновников, методы хозяйствования носили патриархальный характер, формы труда, как правило, были примитивны. Сталинизм хищнически эксплуатировал огромные людские и материальные ресурсы собственной страны, гитлеризм же поставил себе на службу ресурсы почти всей захваченной им континентальной Европы.

Даже такой жесткий и непримиримый критик сталинизма как историк Б. Соколов признает: «Сталин не собирался уничтожать всех или даже большинство немцев, а только особо зловредных, тесно связанных с гитлеровским режимом и представлявших “эксплуататорские классы”. Кроме того, он не собирался лишать Германию и занятые в ходе войны страны государственности, предпочитая иметь там марионеточные режимы, тогда как Гитлер намеревался полностью уничтожить евреев и цыган, уменьшить численность и депортировать ряд славянских народов и лишить государственности оккупированные страны»²³.

Не просто отличие, но и противоположность двух авторитарных режимов прекрасно осознавали лучшие представители интеллектуальной элиты Европы. Посещавшие СССР накануне войны Лион Фейхтвангер, Ромен Роллан, Бернард Шоу, конечно, не могли не замечать негативных сторон сталинской внутренней политики. Но они оказывали неизменную поддержку внешнеполитическому курсу Сталина, понимая, что только Советскому Союзу по силам дать отпор агрессивным замыслам гитлеровской Германии, спасти Европу от грозящего ей порабощения.

Так что, констатируя ряд общих черт сталинизма и гитлеризма, невозможно всерьез говорить о совпадении этих систем. Их различия очень и очень значительны. Отождествлять Сталина и Гитлера на основании лишь внешнего сходства отдельных методов проведения политики столь же нелепо, как и ставить между ними знак равенства потому только, что оба носили усы, полувоенную форму и сапоги.

Разоблачения сталинизма, ставшие результатом постсоветского развития страны, не внесли никаких изменений в принципиально важный вывод: именно Гитлер был главным виновником войны и именно СССР стал жертвой его неспровоцированной агрессии. Это германский нацизм, а не сталинизм, стремился не просто к территориальным завоеваниям, но и к порабощению и истреблению целых народов. Это гитлеровская Германия повинна в гибели десятков миллионов ни в чем не повинных людей, колоссальных материальных потерях, установлении на оккупированных землях поистине средневековых порядков. И это советская система, вынесшая на своих плечах основную тяжесть войны, в одиночку «перемоловшая» военную машину гитлеризма, ценой героизма и самопожертвования своих солдат нанесшая главный урон живой силе вермахта (три четверти его потерь пришлись на Восточный фронт), спасла народы Европы и всего мира от «коричневой чумы».

В.Г.Бушуев,

кандидат исторических наук.

1 Из последних публикаций на эту тему среди прочих следует отметить: Дашичев В. Что скрывалось за пактом о ненападении между Гитлером и Сталиным? – «Политический класс», 2008, №11; его же. Накануне Второй мировой. Уроки предвоенного политического кризиса. – «Мир перемен», 2009, №9; Наринский М. В преддверии войны. – «Свободная мысль», 2009, №8; Мельтюхов М. 17 сентября 1939 года. М., 2009; Нарочницкая Н.А, Фалин В.М. и др. Партитура Второй мировой. Кто и когда начал войну? М., 2009 и др.

2 См.: http://www.regnum.ru/news/fd-abroad/litva/1202456.html

3 http://www.echo.msk.ru/programs/netak/619321-echo.phtml

4 Там же.

5 Уткин А. Черчилль. Победитель двух войн. М., 2003. С. 234.

6 1 сентября 2009 года в Москве состоялась презентация нового сборника рассекреченных документов СВР «Секреты польской политики. 1935-1945». Эти документы свидетельствуют, что Варшава перед войной не только вела переговоры с Германией о совместном противодействии интересам СССР в Европе, но и ставила конечной целью «расчленение и уничтожение России» (см.: «Власть», №35, 07.09.2009).

7 Малиа М. Советская трагедия. История социализма в России. 1917-1991. М., 2002, с.302, 303.

8 По словам авторитетного специалиста по истории Второй мировой войны М. Мельтюхова, «СССР настаивает на том, чтобы определение косвенной агрессии было как можно максимально широко, чтобы иметь возможность избежать различных неприятностей. Со своей стороны, западные страны, прежде всего Англия, считают, что наоборот, нужно здесь попытаться добиться более узкой чёткости, чтобы никому там не наступить на что-нибудь. Во всяком случае, во внутренних обсуждениях этого вопроса английское руководство исходит из того, что, хотя переговоры по этому поводу с Москвой следует продолжать, но нужно обеспечить себе свободу рук, если потребуется, заявить России, что Англия не обязана вступать в войну… Англия пока не хочет договариваться с Москвой. Но продолжает вести переговоры, надеясь тем самым добиться того, что Берлин сдастся и пойдёт на соглашение с западными странами… Я так подозреваю, что западных наших партнёров вполне бы устроила затяжка этих переговоров вообще до осени, когда погода портится и уже воевать вряд ли кто-то будет» (http://www.echo.msk.ru/programs/netak/612019-echo.phtml).

9 «Итоги», №33, 10.08.2009.

10 Строго говоря, шла о том, чтобы положить конец оккупации этих территорий Польшей в 1920 году, которые СССР по праву считал незаконно у него отнятыми, и восстановлении территориальной целостности восточноевропейских народов (подробнее см.: http://www.regnum.ru/news/1208343.html).

11 «Война и политика. 1939-1941», с. 332.

12 Куманев Г.А.. Рядом со Сталиным: откровенные свидетельства. М., 1999, с. 12-13.

13 Там же, с.23.

14 «Дружба народов», 1988, №3, с.129.

15 Карпов В. Генералиссимус. Т.1. Калининград, 2002, с.225, 226.

16 Как заявил на презентации уже упоминавшейся книги «Секреты польской политики» ее составитель генерал-майор Л. Соцков, «вряд ли всю политическую ответственность за развязывание Второй мировой войны можно возлагать на Польшу, но именно ее руководство в категорической форме отвергло создание антигитлеровского фронта в 1939 году». В наши дни фальсификация предвоенной истории в Польше стала практически национальной политикой (http://www.utro.ru/articles/2009/09/01/835058.shtml).

17 24 декабря 1989 года, Второй Съезд народных депутатов СССР осудил факт подписания секретного допол­нительного протокола, других секретных договоренностей с Германией и признал их юридически несостоятельными и недействительными с момента их подписания. «...Переговоры с Герма­нией по секретным протоколам, - говорилось в постанов­лении Съезда, - велись Сталиным и Молотовым в тайне от со­ветского народа, ЦК ВКП(б) и всей партии, Верхов­ного Совета и Правительства СССР. Эти протоколы были изъяты из процедур ратификации. Таким образом, реше­ние об их подписании было по существу и по форме актом личной власти и никак не отражало волю советско­го народа, который не несет ответственности за этот сго­вор» («Известия», 27.12.1989).

18 «Книжное обозрение», 21.02.1995.

19 «Война и политика. 1939-1941». М., 1999, с.247-248.

20 http://www.regnum.ru/news/1206442.html

21 http://www.regnum.ru/news/1206412.html

22 Подробнее об этом см.: Мерцалов А., Мерцалова Л. Сталинизм и война. Из непрочитанных страниц истории. 1930-1990-е. М., 1994.

23 «Свободная мысль», 2005, №5, с.42.