«… ОТРЯХНЕМ ЕГО ПРАХ С НАШИХ НОГ?»

Г. С. Бискэ,

профессор СПбГУ

 

«… ОТРЯХНЕМ ЕГО ПРАХ С НАШИХ НОГ?»

«СПб Ведомости». Выпуск № 215 от 15.11 2007

 

Последние годы в жизни нашего города происходят как физические изменения – строительство новых зданий, дорог, сетевых гипермаркетов и пр. и снос старых или не очень старых, но известных сооружений – так и довольно многочисленные переименования. Часть из них, на мой взгляд, небесспорна.

Какими, вообще говоря, могут быть критерии при изменении городской топонимики? С точки зрения прагматической целесообразности, хорошо и правильно, когда первоначальные, традиционные названия сохраняются: меньше путаницы и дополнительных расходов. Названия должны быть простыми и удобными для языка. Однако слова имеют и символическую нагрузку. Так, немецкое по форме имя «Санкт-Петербург» означало первоначально стремление Петра Первого приобщиться к европейской цивилизации. Потом оно стало казаться громоздким, было фактически заменено на «Петербург», а затем, в результате вспышки националистических настроений в начале большой войны с Германией, преобразовано (царским указом!) в краткую и звучную русскую форму. Тем самым был создан важный (хотя и не первый) прецедент, который в последующие годы «отречения от старого мира» развернулся во всеобщее изменение словаря городских названий. Через короткий срок многие новые имена начали отпадать как явно неудобные и не прижившиеся, но другие остались, а расширение города добавило к ним слой новых, уже собственно ленинградских названий, отразивших реалии и идеалы новой эпохи. Однако и эта страница истории уже перевернута. Снова потребовалось окно или лучше дверь в Европу, для обозначения которой имя Санкт-Петербург показалось самым благозвучным, а с ним хорошо сочетаются другие (Везенберг, Оккервиль, Петершуле и пр.), указывая в целом западный, европейский вектор устремлений части новой отечественной элиты. Чаяния другой ее части (а иногда парадоксальным образом той же самой) выражены через желание украсить вывески твердыми знаками и вернуть мостам и улицам церковные имена, в старой топонимике обязательные и повсеместные. В целом все это хорошо отражает известный исторический цикл от революции к бонапартизму и затем клерикально-бюрократической и одновременно буржуазной реставрации, который страна прошла за сто лет.

Так вот, что же нам теперь делать с лейтенантом Шмидтом, трибуном Володарским, матросом Дыбенко и другими революционными символами? Нет сомнения, что они плохо сочетаются с новыми элитными кварталами «клубного» жилья, столь подробно и талантливо воспетыми, например, в серии материалов А. Юрьева на страницах «СПб Ведомостей». Эти кварталы, согласно рекламе, будут хорошо изолированы от проникновения бомжей и других сомнительных элементов, которые, по мнению многих современных публицистов, как раз и совершили революцию 17 года. Однако иметь в своей визитной карточке улицу Дыбенко или что-то в этом роде влиятельным лицам просто неприятно. Так же как, наверно, смотреть из окна Монблана на крейсер «Аврора»: хоть он и подается теперь как памятник военного кораблестроения, а все-таки была у крейсера когда-то и другая роль. Поэтому в городской прессе появляются разоблачительные статьи историков, написанные в известном ключе «когда его маленечко того, тогда всю правду мы узнали про него». Компромат на Петра Шмидта: неврастеник, страдал манией величия, женился на неправильной женщине… Факты, доказывающие низкий моральный облик Дыбенко, жестокость Белы Куна… - и так далее. Ну а наши императоры, вплоть до основателя города, - они всегда были трезвы? Любовникам крестьян не раздавали? Отцов и детей своих не убивали? Народ свой не расстреливали, в конце концов? Можно возразить, что их роль в истории определена другими, более важными вещами. Но ведь мятежный лейтенант, чье имя недавно исчезло с карты города, тоже сыграл свою историческую роль – не успев, в сущности, ничего сделать, он остался символом времени ожиданий и решимости совершить перемены?

Допустим, мост действительно был и Благовещенским (давно забыли), и Николаевским, так что православие и самодержавие просто вернулись на круги своя. Однако события приобретают новый поворот. Вслед за возвращением старинных названий мы начинаем слегка подправлять историю. Переименования вторгаются в новый город, построенный и обжитый теми, кто ликвидировал монархию, их детьми и внуками. Что такое Володарский мост или метро «Проспект Большевиков»? Это, кроме всего прочего, исторические памятники, а их переименование – это такое же разрушение памятников, каким грешили большевики и которое произошло затем с дворцом культуры 1 Пятилетки и со стадионом имени Кирова, хотя в данном случае речь не идет о сносе. А тем, кто сейчас ощущает свою исключительность и элитарность (опять цитирую рекламный материал А. Юрьева), не стоило бы забывать, откуда взялись сами большевики. Это не навязанное устаревшей топонимикой ужасное воспоминание. Это наши предки, свой же народ, которому однажды надоело мыкаться в Санкт-Петербурге по снимаемым углам (коммуналки для них стали благом!), работать за гроши на элиту и воевать за ее же политику. Ну а дальше – следите за 90-летними юбилеями.

Приступая к очередной топонимической революции, будем отдавать себе отчет в том, что старые имена символизируют возврат к старым порядкам. Неизбежно и независимо от объявленных демократических ценностей. Да и хватит ли нам евангельских сюжетов на переименование всего, что было возведено в Ленинграде? Или скоро у нас появится мост имени любимца петроградских рабочих, генерала Юденича? Улица великого усмирителя, премьера Столыпина? Площадь героя ленинградской блокады, маршала Маннергейма?